Текст книги "Если только ты (ЛП)"

Автор книги: Хлоя Лиезе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

– Да. Друзьями.

– Что ты скажешь своему брату? Он не начнёт подозревать из-за того, что я резко подружился и с тобой тоже?

Зигги кусает губу.

– Я что-нибудь придумаю. Очевидно, эта дружба должна быть недавней. Может, она зародилась, когда мы с тобой поговорили на свадьбе, и это не ложь. Мы правда говорили.

Я не думаю о том, что мы говорили на той террасе. Я думаю о том, как наблюдал, пока она поднимала платье как ожившая мечта, погружала свои руки в складки ткани…

«Не думай о том, как она снимала свои трусики. Не думай о том, как она снимала свои трусики».

Я издаю гортанное рычание и массирую свою переносицу.

– Мы сроднились на основании… чего-то, – продолжает она, не замечая моих страданий. Хмуро морщит нос. – Я придумаю, что ему сказать, и Рен поверит мне, потому что это же Рен, вот и всё. Друзья. Абсолютно правдоподобно.

У меня вырывается вздох.

– Зигги, я не сродняюсь с людьми. Я не типаж «друга». Я сомневаюсь, насколько правдоподобным это будет.

Я смотрю, как она хмурится в профиль, поскольку она до сих пор не смотрит на меня. Её глаза не отрываются от её сцепленных рук.

– Ты дружишь с Реном.

– Да, но это потому, что твой брат святой с комплексом спасать неспасаемое.

– Тогда вполне правдоподобно, что я тоже вижу тебя в таком свете. Кроме того, ты не неспасаемый, – говорит она будничным тоном. – Всех можно спасти.

И снова эта ноющая боль. Тревожный обруч стискивает мои лёгкие.

– Ты очень сильно ошибаешься, дорогая Зигги.

– Не ошибаюсь. Но я также не пытаюсь спасти тебя. Я просто пытаюсь давить на то, что есть выгодного в твоей ужасной репутации, и взамен готова предложить преимущества своей безупречной репутации.

Паника, стискивавшая мои рёбра, ослабевает. Я знаю, что разочаровываю Рена, хотя он хорошо это скрывает. Я знаю, что он до сих пор надеется, что я искуплю себя и выберусь из того дерьмового существования, в которое себя загнал. И пусть я ценю, что это заставляет его оставаться со мной, правда в том, что я знаю – однажды я подведу его, как подвёл всех остальных, и это знание ощущается бременем.

Но с Зигги такого риска нет.

У Зигги Бергман на плечах удивительно здравомыслящая голова. Буквально двумя предложениями она передала, что видит меня куда реалистичнее, чем её брат.

И поскольку это так, поскольку нет риска разочарования с моей стороны и тем самым причинения боли сестрёнке Рена, кто я такой, чтобы отказывать ей, когда она предложила идеальное решение для моей очень срочной проблемы?

Я медленно выпрямляюсь и опускаю ноющую ногу, опираясь локтями на колени.

– То есть… мы притворимся друзьями?

Она пожимает плечами.

– По сути да.

– Ты хочешь, чтобы нас видели. На публике.

– Именно. Мы сделаем что-то, чтобы обелить твой имидж, что-то, чтобы запятнать мой. Когда мы оба будем довольны результатами, мы перестанем притворяться и будем вести себя с естественным радушием.

Радушие. Это звучит как одно из словечек Рена, вроде «кутежа». Я улыбаюсь, но скрываю это за ладонью, проводя костяшками пальцев по рту.

– Что ж. Тогда я в деле.

– Ты серьёзно? – спрашивает она.

Я не тот человек, на чьё слово можно положиться. Я давал обещания и нарушал их. Я лгал и клялся, что говорю правду. Но тут нет никакого обещания, которое я не смогу сдержать. Я не клянусь измениться, зная, что скачусь под откос. Я обещаю лишь выглядеть исправившимся, притвориться, будто переживаю позитивные изменения, пока она стремится к собственной трансформации.

И всё же мне надо быть осторожным. Регулярно оказываться в компании Зигги Бергман, соглашаться намеренно запятнать её имя и позволять ей обелить моё – всё это потребует внушительных усилий и заботы с моей стороны, чтобы я не нанёс ей долгосрочного урона.

Обычно я не забочусь и не прикладываю усилия ни в чём, кроме хоккея. И секса. Ну, иногда в том, чтобы напиться до невероятной степени. Но что ещё мне делать в следующие несколько недель, пока моя нога заживает? Сидеть в трусах и ждать, пока кризис с моим публичным имиджем сам каким-то чудом разрешится?

Притворная дружба – это звучит приятно. У меня нет настоящих друзей, кроме Рена, и я не планирую обретать друга в лице Зигги. Я не подпускаю других, ведь она лишь узнают, как сильно я их разочарую. Я не позволяю себе заботиться о других людях, потому они слишком легко могут исчезнуть, когда они нужны мне сильнее всего.

Зигги не угрожает всему этому. Она не будет моим настоящим другом. Я не подпущу её к себе. И я определённо не буду о ней заботиться. Всё будет просто, как только мы запустим наш план в действие – взаимовыгодный деловой пиар-ход, ничего более.

Так что я с абсолютной уверенностью откидываюсь на шезлонг и говорю ей:

– Я серьёзно.

Я никогда не забуду это – долгий безмолвный момент, пока Зигги переваривает мои слова, будто ждёт, когда я возьму их назад, а затем наконец-то поворачивается и смотрит на меня.

Последние золотые лучи сумерек льются на неё, жидкое золото превращает её волосы в живой огонь, глаза – в полыхающие изумруды, а каждую веснушку – в янтарные угольки, озаряющие её кожу.

Воздух вырывается из моих лёгких резче, чем после самых брутальных ударов о бортик ледовой арены. В это мгновение я вижу это. Чувствую это. Искру того, что выковано внутри неё – стальной хребет, ослепительная интенсивность, тлеющая под мнимо милым, безмятежным фасадом.

Зигги выгибает бровь, глядя на меня, и её лицо теплеет от медленной улыбки. Её ладонь тянется к моей.

– Тогда мы заключили сделку, Себастьян Готье.

Глава 5. Зигги

Плейлист: Billie Eilish – bad guy

Кажется, я допустила колоссальную ошибку.

Себастьян сжимает мою ладонь, и жар просачивается под мою кожу. Я чувствую, как моё сердце бешено стучит в груди.

Я была очень уверена, что могу это сделать, что мы сможем провернуть такое. Но, возможно, во мне говорил алкогольный клубничный молочный коктейль.

Я смотрю на Себастьяна, на его лицо с резкими худыми чертами, холодные серебристые глаза и тёплую золотистую кожу – незнакомец, на которого, как я думала, у меня есть рычаг давления, чьим отчаянием я думала уравновесить собственное.

Но теперь я сижу тут, чувствую запах травки и виски, выходящих из его организма. Я вижу пурпурные синяки под его глазами и бледный тонкий шрам, пересекающий левую бровь. Веснушку у основания его горла.

Теперь он кажется… человечным. Внушительно, ужасающе человечным. Люди для меня сложны. Их сложно читать, узнавать, понимать. Глядя на него, я гадаю, вдруг я откусила больше, чем смогу прожевать.

И ещё я чувствую, какой он сильный.

Его хватка очень крепкая.

Я смотрю на его руку, покрытую замысловатой паутиной татуировок, цифр и символов, фрагментов слов, оплетающих его пальцы, огибающих запястье и устремляющихся по руке.

К моим щекам приливает жар. Лучше смотреть на его руку, учитывая, что татуировки на его кистях никак не могут тягаться с тем, что простирается по его голой груди под серебряными цепочками. Я всегда в моменты любопытства таращилась пристальнее, чем следовало. И мне очень интересно, что набито на его торсе. Я не хочу таращиться на Себастьяна Готье – ни на его торс, ни на другие части тела. Вообще.

Растущее чувство ужаса просачивается внутрь меня. Я же абсолютная его противоположность. Как, чёрт возьми, я сойду за друга этого парня? Как мы вообще убедим кого-либо, что реально делим один мир?

– Зигги, – голос Себастьяна звучит резковато, хрипло, наверное, от комбинации дыма, бессонницы и изобилия алкоголя. Он звучит опасно и устрашающе.

И всё же я поднимаю взгляд, встречаясь с этими пронизывающими серебряными глазами и говоря себе быть храброй.

– Да, Себастьян?

Он убирает ладонь и скрещивает руки на груди.

– Перестань так называть меня.

– Почему?

Его глаза прищуриваются.

– Я уже говорил тебе. Ты вторглась на мою территорию. Тебе не даётся право задавать вопросы.

– Но мы же теперь друзья, – напоминаю я ему, сладко улыбаясь. – Друзья рассказывают друг другу такие вещи.

– Мы притворные друзья. Притворись, что я тебе рассказал.

– Хмм, – я постукиваю пальцем по подбородку. – Может, это наша дружеская фишка. Я называю тебя Себастьяном. Больше никто тебя так не зовёт. Да, мне нравится.

Он поднимает руки и трёт лицо ладонями.

– Мне надо выпить.

– Я практически уверена, что в твоей крови и так до сих пор плещется пара бокальчиков.

Его ладони опускаются, и он награждает меня раздосадованным взглядом и волчьей усмешкой.

– Это меня никогда не останавливало.

– Но теперь, когда ты на пути к улучшению себя, остановит.

Себастьян пробегается взглядом по моему лицу, затем наклоняется ближе, купая меня в кислом запахе травки и виски. Я морщу нос.

– Давай подчеркнём кое-что предельно ясно… – он склоняет голову набок. – Как твоё полное имя? Не просто Зигги же?

Мой живот скручивает узлами.

– Я не представляюсь полным именем.

– Я тоже, – подмечает он – Но это не помешало тебе пользоваться им.

Я раздосадованно вздыхаю.

– Ладно. Но ты никому не расскажешь, – вытянув мизинчик, я протягиваю ему руку. – Обещай.

В уголках его глаз образуются лёгкие морщинки. Его язык проходится по щеке изнутри.

– Обещание на мизинчике? Вот чему меня подвергают?

Я невозмутимо протягиваю мизинчик.

– Я серьёзно, Себастьян.

Выражение его лица становится ледяным.

– Тогда продолжай, – его палец крепко обвивает мой, заставляя меня вздрогнуть.

– Сигрид, – выпаливаю я. – Сигрид Марта Бергман.

Как и в случае с Реном, чьё полное имя Сорен, в честь папиного любимого Сорена Кьеркегора, в школе меня дразнили из-за моего полного имени. Я отказалась от него в конце начальной школы и стала представляться именем, которым наградил меня Вигго, когда он был детсадовцем и не мог выговорить «Сигрид». Сначала это было Сигги, потом стало Зигги, и вот уже вся семья начала звать меня так.

С именем Сигрид у меня связано много плохих воспоминаний. Я как никто другой должна уважать просьбу Себастьяна не называть его полным именем. Может, у него тоже есть дурные воспоминания, связанные с полным именем. Но я из мелочной вредности захотела иметь что-то против этого мужчины, который даже во взъерошенном и осунувшемся состоянии демонстрирует такую небрежную собранность и уверенность, которым я искренне завидую.

– Сигрид, – тихо произносит он, и его взгляд снова танцует по моему лицу. – Это… необычно. Но мило. В манере… чопорной библиотекарши в кардигане…

Я толкаю его, потому что с таким количеством братьев, как у меня, отомстить физически после поддразнивания – это уже рефлекс.

Себастьян усмехается, довольный собой, и плюхается обратно на шезлонг.

– Я не договорил, знаешь ли.

– Мне всё равно, – встав, я отхожу от него и поворачиваюсь лицом к океану, уже коря себя за то, что связалась с этим кретином на неопределённый период времени, пока мы оба не получим то, чего хотим друг от друга.

Сердито глядя на океан и чувствуя, как отголоски лёгкого опьянения от молочного коктейля скрываются так же, как солнце за горизонтом, я тяжело вздыхаю.

А потом я чувствую его, тёплого и близкого ко мне.

– Я собирался сказать… – его голос шепчет по моей шее звуками полночного дыма и звёздного света, танцующими по тёмным переулкам. – Что эта библиотекарша… днём она очень примерная. Пристойная, тихая, милая… – его дыхание задевает моё ухо, и я дрожу. – Но по ночам она доминатрикс, дикое животное, наконец-то выпущенное из клетки.

Мои глаза распахиваются шире. К щекам приливает жар.

А потом он исчезает, нас снова разделяет балкон, когда Себастьян опускается обратно на шезлонг.

– Тебя весело шокировать.

Я резко разворачиваюсь, сердито глядя на него.

– А ты неисправимый мудак.

– Виновен, Сигрид. Виновен.

Мои зубы стискиваются.

Себастьян поднимает косяк, которому он дал затухнуть, и подносит к губам, хлопая вокруг себя в поисках зажигалки.

– А теперь прошу меня извинить, забвение ждёт. Я дам тебе знать, когда буду готов начать это притворство с друзьями…

– Мы начинаем сейчас, – мой голос сильный. Кремень.

Я едва узнаю себя.

Но в этом ведь и смысл данной затеи, так? Внутри меня есть сильный голос. Просто я долго его не слушала, не верила в него. С тех пор, как я отправилась в колледж и полностью стала независимой, я поклялась себе, что буду взращивать этот голос, прислушиваться к нему, понемножку, всё больше и больше.

Теперь нет пути назад.

Я не какая-то доминатрикс, которой он меня дразнил, но чёрт возьми, во мне есть нечто свирепое и дикое, царапающее свою клетку. Пора начать действовать соответствующим образом.

– Мы начинаем сейчас? – Себастьян опускает косяк, глядя на меня оценивающим взглядом. – Кто сказал?

Я целеустремлённо иду к нему, выпрямляясь во все свои 185 см. Я забираю у него косяк, тушу его в воняющем виски бокале и говорю ему:

– Я.

Глава 6. Зигги

Плейлист: Olivia O’Brien – Love Myself

– Если у меня будут проблемы с Фрэнки из-за того, что я вышел из дома, – бурчит Себастьян, набирая код, чтобы запереть дверь, ведущую из его дома в гараж, – то я свалю всё на тебя.

Я выхватываю ключи, свисавшие из заднего кармана его чёрных джинсов, подкидываю в воздух и снова ловлю, пожимая плечами.

– Если она будет отчитывать тебя, дай мне знать. Я скажу ей, что ты захотел чего-нибудь питательного, пока трезвел, и я пошла тебе навстречу.

Он выгибает бровь.

– Ты соврёшь Фрэнки?

– Это не ложь. Это просто… пока не правда.

У него вырывается хрюканье.

– Я не собираюсь становиться трезвенником.

– Тебе нужно хотя бы создать такую иллюзию, – я иду по его массивному гаражу, минуя одну спортивную машину за другой. Наконец, я нахожу ту, которую хочу и которая совпадает с брелком на ключах.

– О нет, бл*дь, – говорит он, когда его Бугатти мигает нам фарами.

Я улыбаюсь, снова нажимая кнопку, чтобы запереть его.

– Попался.

Я бы ни за что на свете не смогла сесть за руль машины, которая так дорого стоит, особенно когда мои водительские навыки в лучшем случае удовлетворительные, а тревожность заставляет стискивать руль до побеления костяшек пальцев.

Себастьян сверлит меня сердитым взглядом.

– А ты маленькая шутница, да?

– Шутница? – пройдя мимо Бугатти, я останавливаю выбор на наименее пугающем автомобиле, который всё равно является стильным красным Порше Кайен. – Я бы никогда не назвала себя таковой. По сравнению с моими братьями, Вигго и Оливером, я весьма кроткая.

– Пугающая мысль, учитывая, что ты обошла мою систему безопасности и вскарабкалась по моему дому. Кстати, ты до сих пор не сказала, как ты это сделала.

– Как? О, легко, – я открываю водительскую дверцу Кайена. Себастьян её захлопывает. Я снова открываю. – У меня пять раздражающих братьев и очень упрямая сестра, Себастьян. Я могу продолжать так всю ночь.

– Себ, – поправляет он, снова захлопнув дверцу. – Скажи мне, как ты попала в мой дом.

– Скажи мне, почему тебе не нравится, когда я зову тебя Себастьян.

Бурча себе под нос, он разворачивается и начинает обходить капот машины. Заметив своё отражение, он останавливается, морщится, затем начинает возиться со своими влажными тёмными волнами.

Он принял мудрое решение сходить в душ перед уходом, учитывая, что он пах как сама смерть. Когда он сделал это объявление, встав и держа чёрный плед обёрнутым вокруг талии, я собиралась последовать за ним, но Себ остановился, надавил пальцем на моё плечо, пока я не сделала шаг назад, и запер меня на балконе. Затем через стекло сказал, что если я как-то забралась туда, то смогу и спуститься.

Мудак.

Морщась от синяка на заднице, который я заработала, приземлившись у него во дворе (забираться на тот балкон определённо было проще, чем спускаться), я сажусь на водительское место и завожу машину.

– Ладно, – Себ нажимает на телефоне кнопку, которая заставляет гаражную дверь подняться. – В какое до боли душевное заведение меня волокут?

– Закусочная Бетти, – говорю я ему, выезжая из гаража.

Я могу это сделать. Я могу вести этот очень дорогой внедорожник и не разбить его. Я уверенный, способный водитель.

– Закусочная Бетти? – он хмурится. – Почему это звучит знакомо?

– Рен наверняка упоминал её в тот или иной момент.

– А, точно. Они с Фрэнки часто туда ходят, да?

Я улыбаюсь, включая поворотник и вливаясь в дорожное движение.

– Да. Это теперь их место. Раньше именно туда Рен водил меня, когда…

Мой голос обрывается, когда тяжёлые воспоминания о том периоде моей жизни резко атакуют лавиной. В старших классах недиагностированный аутизм привёл к колоссальным сложностям в общении и сенсорным проблемам, а те вызвали массивное выгорание. Моя тревожность напоминала воронку, утягивавшую меня в унылые мысли, и я погрузилась в глубокую депрессию. И пусть я благодарна, что признание этих сложностей привело к диагнозу, поменявшему мою жизнь, узнаванию, как понимать себя и заботиться о себе, всё же то время не было счастливым. Оно было тяжелым. И одиноким.

– Когда? – повторяет он.

– Когда я училась в старших классах.

– Почему у меня складывается ощущение, что на этом история не заканчивается?

– Потому что она и не заканчивается.

– Что ж, – он сползает ниже по сиденью, опускает козырёк с зеркалом, чтобы снова изучить свою причёску. – У меня есть время.

– У меня тоже. Но это не значит, что я буду делиться.

Зеркало захлопывается.

– Я думал, мы сближаемся, Сигрид. Разговариваем как друзья.

– Притворные друзья, как ты мне услужливо напомнил. Так что притворись, что я тебе рассказала.

У него вырывается фырканье, тень смешка.

– Туше.

Между нами воцаряется неловкое молчание. Я ёрзаю, снова морщась из-за синяка, и смотрю в зеркало бокового вида. Мне нужно перестроиться в левую полосу для следующего поворота. Глянув в зеркало ещё раз при выполнении манёвра, я замечаю свою внешность и чувствую, как нутро скручивает узлами. Мои волосы выглядят как раздутое ветром пламя. На кофте у меня пятно клубничного молочного коктейля.

Я внезапно остро осознаю, что приняв душ и переодевшись, Себастьян Готье теперь выглядит намного лучше, чем я.

Не самое лучшее начало проекта «Зигги Бергман 2.0», если нас увидят на публике (в чём и заключается смысл), когда я неряшливо одета в спортивные вещи, а Себастьян такой стильный в чёрных джинсах и мягкой рубашке шамбре, в которые он переоделся перед тем, как пустить меня в свой дом и направить к гаражу.

Я снова нервно ёрзаю на сиденье.

– Возможно, нам стоит сначала сделать остановку.

Он косится в мою сторону, выгнув брови.

– Какую остановку?

– У меня дома.

– Зачем?

– Мне надо во что-то переодеться.

Его взгляд скользит по моему телу как рентген.

– И почему же?

– Потому что, возможно, теперь, когда ты одет не только в трусы и не пахнешь как ходячий мертвец, я чувствую себя одетой слегка несоответствующе.

– И во что ты переоденешься? В другую пару футбольных шортов? В новую футболку? Ты же ничего другого не носишь.

Я хмурюсь, ненавидя тот факт, что он прав. Я ношу только спортивную одежду. С тех пор, как я в начале обучения в КУЛА подросла ещё на дюйм и набрала мышечную массу, мотаясь между футбольными матчами, тренировками, занятиями по физической подготовке и парами, мне казалось бессмысленным заменять свою недорогую, сенсорно-приятную уличную одежду, которую я переросла – я знала, что у меня почти не будет времени её носить.

– У тебя вообще есть одежда помимо спортивной? – он давит прямо на мою больную мозоль. Сложно одеть женское тело ростом 185 см, и уж тем более такое, которое остро не переносит швы, ярлычки и некоторые ткани.

К моим щекам приливает жар. Я сжимаю руль так крепко, что ноют костяшки пальцев.

– Да, – холодно говорю я, выполняя поворот, который приведёт нас к моей квартире. – У меня есть пледы, которые я ношу, когда одними трусами не обойтись.

У него отвисает челюсть.

– Саркастическая подколка от ангельской Сигрид?

– Я не ангел.

– Ну это очевидно после данной реплики, – его голос теперь становится ниже, окрашивается чем-то, что я не узнаю.

Я кошусь в его сторону, остановившись на красный, и замечаю, что Себастьян пристально смотрит на меня.

– Что?

Не отрывая от меня взгляда, он опирается локтем на окно и проводит костяшками пальцев по губам.

– Просто… осознаю, что ты всё это время прятала под милой стеснительной наружностью.

***

– Я знал, что сравнение с чопорным библиотекарем было недалеко от истины, – Себастьян закрывает за собой дверь моей квартиры и косится на книжные шкафы.

Я бросаю на него недовольный взгляд, когда он выразительно обходит стопку книг, для которых у меня пока нет места… пока я не соберу свой следующий книжный шкаф.

– Я бы сказала, чувствуй себя как дома, – говорю я ему, – но в данный момент меня не очень заботит твой комфорт.

Он одаривает меня одной из тех сардонических усмешек, прислоняясь бедром к шкафчику на моей крохотной кухоньке.

– Мне вполне комфортно.

– Изумительно, – подойдя к комоду, я задёргиваю штору, которую прикрепила к потолку, тем самым отделяя спальню и давая себе уединение для переодевания. – Ладно, – я стягиваю кофту, затем спортивный лифчик. – Говоря гипотетически. Что бы… крутая девушка надела на повседневный ужин?

Тихо. Слишком тихо. Я высовываю голову из-за шторки. Себастьян теперь стоит спиной. Он смотрит на мои книжные полки.

– Себастьян?

– Что? – его голос звучит натянуто, и он не поворачивается.

– Я спросила, что мне следует надеть.

– Что хочешь, чёрт возьми, – рявкает он.

– Божечки, – бормочу я.

У него вырывается тяжёлый вздох.

– Тебе стоит надеть то, в чём ты чувствуешь себя хорошо.

– Да, но я хочу и выглядеть хорошо. Я не знаю, как это сделать.

Следует долгая пауза. Очередной тяжёлый вздох.

– На тебе есть одежда?

– Ээээ… – я смотрю на свои голые груди. – Нет, – медленно отвечаю я. – А что?

– Надень что-нибудь. Хотя бы халат.

– Раскомандовался.

– Я голоден. Кое-кто помешал моему запою, и теперь, когда в моём желудке закончился алкоголь, он остро осознаёт, что еды в нём тоже нет. Мне хотелось бы всё же добраться до еды сегодня.

– Халат надет, ворчунопотам.

Я слышу постукивание его ортопедической шины по моему паркету, затем шторка отодвигается. Себастьян смотрит на меня, и его челюсти сжимаются. Я потеснее запахиваю халат. Внезапно мягкий белый вафельный халат из хлопка, доходящий до середины моих бёдер, резко кажется чрезвычайно недостающим количеством одежды.

Скользнув мимо меня, Себастьян выдвигает ящики моего комода, шарясь в них.

– Нет. Нет. Нет. Иисусе, женщина, у тебя есть что-то, что не состоит на 95 % из лайкры?

– Ты такой смешной, Готье.

– Я должен выбрать из этого ассортимента что-то, что покажется дерзким? Да это всё равно что просить Моне рисовать арахисовой пастой.

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Это было вроде как смешно.

– Ага, – Себастьян выдёргивает чёрный спортивный лифчик с двойными лямочками и низким уровнем поддержки, который я надеваю на йогу, и бросает его на мою кровать.

Он снова шарится в том же ящике, пока не находит белую майку-борцовку, в которой я сплю – она такая мягкая и поношенная, что стала почти прозрачной.

– Это, – бормочет он. – И…

Шугнув меня в сторону, он опускается на край моей кровати, чтобы дотянуться до нижних ящиков, и шарится в них. Он находит пару выцветших джинсов – единственные джинсы, что я имела и реально комфортно чувствовала себя в них, но к сожалению, от них пришлось отказаться после очередной прибавки в росте. Они до сих пор нормально сидят в бёдрах, но облегают сильнее, чем раньше, и теперь стали слишком короткими. Странная длина раздражает мои лодыжки.

Подняв джинсы, он изучает их.

– Вот эти.

– Они ощущаются странно.

Он выгибает бровь.

– Тогда почему они у тебя в ящике?

– Потому что они вызывают ностальгию.

– Ностальгию. О чём, чёрт возьми, можно ностальгировать, когда дело касается джинсов?

– Просто отдай их мне, – я пытаюсь вырвать джинсы из его рук, но Себастьян дёргает их назад, отчего я налетаю на него, и мы оба падаем на мою кровать.

Я смотрю на него, широко распахнув глаза и застыв. Мои ноги оседлали его бёдра. Мой пах вжался прямо в его пах.

Себастьян очень… твёрдый. Везде. Я чувствую поджарые мышцы. Кости его таза. На балконе я не уделяла пристального внимания его телу, потому что, ну, я очень старалась этого не делать, но теперь я невольно чувствую, что он явно похудел по сравнению со своим обычным телосложением. И не в здоровой манере, как это бывает у Рена, когда они усиливают физическую подготовку перед сезоном. А во вредной манере. В манере я-пью-алкоголь-и-не-ем.

Это подобно тому моменту, когда я заметила синяки под его глазами, увидела его странно торчащие волосы перед тем, как он их пригладил. Я чувствую, насколько он человечен. И я испытываю необъяснимый порыв обнять его. Притащить в гости к маме и папе и поставить перед ним огромную тарелку домашней шведской еды.

– Зигги, – его голос звучит натянуто, когда он отводит бёдра назад. Благодаря гравитации, мои бёдра следуют за ним, смещаясь одновременно с ним. Так я двигалась бы, если бы находилась сверху по совершенно иным причинам, если бы между нами не было ничего – ленивое, протяжное движение бёдрами. К сожалению, поскольку на мне надеты лишь трусики – вот эти реально комфортные – я чувствую намного больше, чем хотела бы… его толстую длину, спрятанную в джинсах, потирающуюся о меня.

Я лихорадочно слезаю и чуть не падаю на попу.

– Прости. Я… прости, – я прочищаю горло.

Себ садится на кровати, всё ещё держа мои джинсы. Затем встаёт, не отрывая от меня взгляда. Из-за того, какая маленькая у меня зона «спальни», мы стоим практически грудь к груди.

Он медленно выдыхает и смотрит на мои джинсы в его руке.

– Почему они ощущаются странно?

Я не хочу ему говорить. Я не хочу давать признание о своих сенсорных потребностях тому, кто пока что доказывал, что совершенно не заслуживает моего доверия.

Но что-то в его выражении, когда он смотрит из-под густых тёмных ресниц, побуждает слова вырваться из меня и политься по воздуху.

– Они раздражают мои лодыжки. Раньше они подходили, но прямо перед колледжем я опять прибавила в росте, и теперь они слишком короткие. Но они так приятно ощущались на теле. Это единственные джинсы, которые когда-либо ощущались приятно.

Себастьян тихо изучает моё лицо, крутя джинсы в руках. Затем смотрит вниз, изучая внутреннюю сторону, швы, ярлык, отпечатанный на ткани.

– А если бы они были шортами?

Я хмурюсь.

– Шортами?

– На улице +26, Зигги. Это время года называется лето, слышала о таком?

– Сказал мужчина, одетый в брюки, – я тычу его пальцем в подмышку – классическое место для щекотки, и это похоже работает, потому что он матерится и отшатывается.

– Полегче, Спортивная Перчинка.

За это прозвище я нацеливаюсь на вторую его подмышку, но на сей раз он ловит мою руку и крепко сжимает. Я смотрю на него, и сердце гулко колотится в груди. Его большой палец скользит по внутренней стороне ладони размеренными, успокаивающими кругами. Кругами, которые я бы с большим удовольствием ощутила на другом месте моего тела. Мои соски напрягаются. Жар разливается внизу живота и превращается в мягкую ноющую пульсацию.

Я знала, что связалась с тем, с чем не смогу справиться. Втянув глубокий вдох, я сжимаю бёдра и повелеваю этой пульсации уйти.

– Как ты превратишь их в шорты? – я дико горда тем, как ровно звучит мой голос.

Себастьян выгибает бровь.

– Ножницы есть?

Я убираю руку, и на сей раз он отпускает. Я не спешу, пока ищу ножницы в ящике кухонного шкафа, потому что мне надо остыть. Затем передаю ножницы ему рукояткой вперёд. Себастьян кладёт ножницы на стол, затем подходит ближе ко мне.

Уставившись на него, я приказываю своему пульсу перестать учащаться.

– Могу я тебе помочь?

– Да. Тем, что постоишь смирно.

А затем он опускается на колени. Моё сердце ухает в пятки от такого зрелища.

– Просовывай ноги, – говорит он, держа передо мной джинсы.

– Просовывать ноги?

Он поднимает взгляд.

– Чтобы надеть их, пока я буду делать это. Если только это не слишком тебя смутит. Если ты наденешь их, это поможет мне понять, где их резать. Но вместо этого я могу приложить их к тебе и определить нужное место. Но так будет менее точно.

Мне просто надо, чтобы он больше не стоял передо мной на коленях, потому что его голова находится на уровне моего паха. Я бы вытерпела дюжину джинсов, странно царапающих лодыжки, лишь бы покончить с этим, пока моё либидо не взяло верх над мозгом и не заставило погрузиться в полноценную фантазию о том, как Себастьян Готье будет стоять передо мной на коленях по совершенно другой, куда более приятной причине.

– Это я могу, – держась за столешницу, я быстро ступаю в штанины джинсов, затем перехватываю их у него, когда он поднимает их выше моих колен. Наши пальцы вскользь соприкасаются, и я дёргаюсь. Себастьян резко убирает руки, прижимая их к своим бёдрам и садясь на пятки. Он отводит глаза, глядя на мои книжные шкафы.

Дожидаясь едких комментариев о моих читательских предпочтениях, я подтягиваю джинсы выше, под халат, застёгиваю молнию и пуговицу.

– Окей, – говорю я ему.

Он поднимает свои пронизывающе серебристые глаза. Его кадык дёргается.

– Можешь раскрыть халат над джинсами, чтобы я видел, где резать…

Я поднимаю халат, комкая ткань на животе.

Себастьян откашливается.

– Ручка?

Потянувшись мимо него, я выдвигаю небольшой ящик на кухне, где держу ручки и карандаши.

– Ручка.

Он ничего не говорит, просто берёт ручку и начинает чертить линию по моему бедру. У меня вырывается вопль, отчего ручка оставляет зигзаг на ткани. Он награждает меня раздосадованным взглядом.

– Классно получается с твоим ёрзаньем.

– Щекотно!

Вздохнув, Себастьян крепко сжимает моё бедро. Жар его ладони просачивается сквозь мои джинсы.

– Стой смирно, и я быстро закончу.

Я кусаю щёку изнутри, пока он ведёт ручкой по моей ноге, крепко держа меня, затем переключается на вторую ногу.

– Ладно, – его взгляд скользит к моему, пока он продолжает стоять на коленях. Он снова прочищает горло и отводит взгляд. – Снимай их.

Я начинаю стягивать джинсы, но они застревают по дороге вниз. Себастьян отводит мои пальцы, обхватывает ладонью мою лодыжку и быстрыми эффективными рывками сдёргивает одну штанину, затем вторую.

О божечки. Он очень хорош в снимании одежды.

Я зажмуриваюсь и приказываю своему похотливому мозгу перестать.

Себастьян встаёт с моими джинсами, держа их перед собой, но эта кухня маленькая, и мы снова стоим близко. Слишком близко.

Я изнываю и краснею.

– Я просто пойду, ээ… – откашлявшись, я показываю пальцем через плечо. – Волосы расчешу.

Себастьян неопределённо хмыкает, сосредоточившись на моих джинсах. Он поворачивается к кухонному столу и расстилает их, прежде чем сделать первый надрез ножницами.

Оказавшись на безопасном расстоянии от него в ванной, я распутываю волосы, грязно матерясь на шведском, пока разбираюсь с каждым колтуном из-за ветра. К тому моменту, когда мои волосы становятся гладкими и посвежевшими после сухого шампуня, а также убранными в высокий конский хвост, в дверь ванной стучат.