Текст книги "Если только ты (ЛП)"
Автор книги: Хлоя Лиезе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)
«Если только ты» – это роман с тропами «лучший друг брата», «фальшивые друзья с привилегиями», «от друзей к любви», где вы встретите тихую, но пылкую звезду футбола с большим сердцем и аутизмом, а также абсолютно лишённого принципов, почти не подлежащего искуплению хоккеиста с целиакией. Добавьте к этому абсурдное количество тоски друг по другу, друзей и родственников-сводников, а также горячий слоуберн, и вы получите эту шестую книгу в серии романов о шведско-американской семье из пяти братьев, двух сестёр и об их диких приключениях, пока все они находят любовь.
Глава 1. Зигги
Плейлист: Elle King – Shame
Этот день мог бы стать просто идеальным. За исключением одной мелочи:
Моего нижнего белья.
Стоя рядом со своими братьями и сёстрами, я улыбаюсь для очередной свадебной фотографии и пытаюсь сосредоточиться на том, насколько волшебен этот день, а не на том, как сильно задрались трусики на моей заднице. Я думаю об этой великолепной свадьбе на берегу моря, которая только что прошла без сучка и задоринки для моего брата Рена и его теперь уже жены Фрэнки, которая уже много лет была мне как сестра. Я думаю о великолепном мандариновом солнце, сияющем на горизонте, о роскошном морском бризе, который охлаждал меня этим днём, несмотря на жару, накрывшую всю нашу хаотичную компанию Бергманов – моих родителей, шестерых братьев и сестёр, их спутников жизни и моих племянницу с племянником.
Камера щёлкает, когда моё маленькое упражнение благодарности подходит к концу, но, к сожалению, от этого я не перестаю осознавать адски неудобную ситуацию с трусиками. Я шевелю задницей, пытаясь поправить положение, и заставляю свою гримасу превратиться в улыбку, когда фотограф просит сделать ещё один снимок.
– Ладно, – говорит Фрэнки после нового щелчка камеры, откидывая прядь тёмных волос со своего лица. – Хватит создавать воспоминания. Этой невесте нужно присесть, пять минут помолчать и выпить очень большой бокал красного вина.
– Сейчас всё будет, – говорит организатор свадьбы, бросаясь действовать.
Плотный ком родственников, упорядоченный фотографами, рассыпается для непринужденного общения, быстрого смеха и размеренных бесед. Прежде чем кто-нибудь успевает втянуть меня в это всё, я убегаю по песку, подцепив сандалии пальцами рук и направляясь прямиком к элегантному зданию, чьи величественные двери широко распахнуты навстречу видам и звукам пляжа, а тусклый свет смешивается со свечами цвета слоновой кости и цветочными украшениями в центре.
Стараясь быть осмотрительной, я иду вдоль стены комнаты, напрягая память и вспоминая, где ближайшая уборная, хотя в данный момент я готова воспользоваться шкафом, укромным уголком, любым доступным пространством для уединения, чтобы сбросить эти ужасные трусики, потому что я готова выползти из собственной шкуры.
Не все так расстраиваются из-за того, что нижнее бельё застряло между ягодиц, однако я страдаю аутизмом, и у меня много сенсорных проблем. Царапающие швы, ткань, которая топорщится там, где не должна – всё это выводит меня из себя, если я не решаю проблему незамедлительно. Мне нужно немедленно найти место, где я могла бы справиться со своим сенсорным страданием.
Когда я, наконец, нахожу туалет и вваливаюсь в зону отдыха – ода розовому бархату и бронзовым вставкам в стиле ар-деко – я резко останавливаюсь, натыкаясь на единственную вещь, которая может отвлечь меня от адского нижнего белья:
Люди, разговаривающие обо мне.
(изначально зоны отдыха в женских туалетах существовали для того, чтобы богатые женщины могли снять пышные платья в приватной обстановке и нормально справить нужду; теперь же такие зоны сохранились в туалетах дорогих заведений, чтобы дамы могли с максимальным комфортом «припудрить носик», – прим.)
– Не поймите меня неправильно, Зигги милая. Она действительно милая, – я не вижу её, но узнаю этот голос. Это Бриджит, одна из наших только что завершивших карьеру полузащитниц национальной сборной, чьё место я заняла в стартовом составе. – Она просто такая…
– Молодая, – произносит голос, который я тоже узнаю. Мартина, ещё одна бывшая стартовая защитница, недавно завершившая карьеру.
– Точно, – говорит Бриджит. – Честно говоря, я удивлена, что она вообще попала в состав. Когда Мэл спросил, что я думаю об её месте в команде, я сказала ему, что она талантлива, но у неё нет уверенности и… самообладания для стартовой позиции, для того, чтобы быть в центре внимания и справиться с давлением, которое на тебя оказывается.
– У неё правда этого нет, – соглашается Мартина. – Ну то есть, как только камера направляется в её сторону, она замолкает, а её лицо заливается румянцем столь же ярким, как и её волосы.
Я запускаю руку в волосы. И мои щёки вспыхивают. Перед глазами всё расплывается.
– Что ж, очень скоро Мэл поймет, какую ошибку он совершил.
Две слезинки катятся по моим щекам. Мои руки сжимаются в кулаки, и я дрожу от гнева. То, что сказали Бриджит и Мартина, очень несправедливо. Но в этом нет ничего беспрецедентного. Мне до боли знакомо это отношение, это убеждение, что я юная и наивная, какая-то хрупкая невинность, которая не может справиться с реальным миром.
Моя семья нянчится со мной. Мои сверстники недооценивают меня. Я устала от этого, меня тошнит, когда я думаю о том, чего мне может стоить такое восприятие, если оно сохранится – чего оно уже могло бы мне стоить, если бы тренер Мэл не проигнорировал предупреждения Бриджит и не включил меня в команду вопреки этому.
Я злюсь, что мне приходится столкнуться с этой ерундой именно сегодня. Я понимаю, почему мой брат Рен пригласил Бриджит и Мартину на свою свадьбу. Они местные известные профессиональные спортсмены, которые щедро помогают его благотворительной организации. Но всё же прямо сейчас я действительно жалею, что он это сделал.
– Ладно, – говорит Мартина, и её голос раздаётся ближе к той стороне туалета, где находятся кабинки. – Хватит прихорашиваться. Я хочу добраться до закусок. Они выглядели чертовски аппетитно и скоро закончатся. Это место кишит профессиональными спортсменами, ты же знаешь, сколько еды они могут съесть.
Бриджит фыркает.
– Да, я знаю. Я видела, как ты ешь.
Эхо смеха Мартины раздаётся всё ближе. Они вот-вот увидят меня и поймут, что я их слышала. Отчаянно пытаясь избежать этого, я разворачиваюсь и выбегаю из уборной, натыкаясь прямо на свою сестру.
– Воу! – моя старшая сестра, Фрейя, обхватывает меня за плечи, когда я врезаюсь в неё.
Я наклоняю голову, быстро вытирая лицо, но от Фрейи ничего не ускользает.
– Зигс, что случилось? Тебя кто-то расстроил? – она обнимает меня за плечи и ведёт по коридору. – Эй, поговори со мной. Я не смогу помочь, если ты не поговоришь со мной.
– Мне не нужна твоя помощь! – я вырываюсь, когда мы заворачиваем за угол в коридоре, к счастью, скрываясь от Бриджит и Мартины. – Мне не нужно, чтобы ты волокла меня куда-то, и мне не нужно, чтобы ты заступалась за меня.
Фрейя моргает, её бледные серо-голубые глаза, совсем как у мамы, расширяются от удивления. Она медленно поднимает руки, уступая.
– Ладно. Прости. Я бываю похожей на маму-медведицу, ты же знаешь. Я просто хочу заботиться о тебе. Ты моя младшая сестрёнка.
Я качаю головой, зажмуривая глаза.
– Я самая младшая в семье, но я уже не маленькая, Фрейя. Мне двадцать два года, и я взрослая женщина, – шумно выдохнув, я смотрю в потолок и пытаюсь успокоиться. – Я голосую. Я получила водительские права. У меня есть работа и квартира. Я плачу за квартиру. Я сам о себе забочусь, хорошо?
Фрейя опускает руки, её голос тих и нерешителен.
– Хорошо, Зигги. Прости.
От чувства вины у меня скручивает желудок. Я обидела Фрейю, хотя и не хотела этого. Я хотела быть честной, сказать правду, но в итоге выпалила всё не в такой манере, от которой Фрейя почувствовала бы себя хорошо.
Так часто кажется, что когда я остаюсь самой собой, я ничего не могу сделать правильно.
– Всё в порядке. Я тоже прошу прощения, просто… – рыча от досады, я крепко сжимаю сандалии в руке. Расположение моего нижнего белья между ягодицами вот-вот превратится в последнюю каплю, подтолкнувшую меня на путь злодейства. – Мне просто нужно где-нибудь избавиться от этих чёртовых трусиков!
Стремительно проходя по коридору и оставляя сестру позади, я замечаю стеклянные двери, ведущие на тенистую террасу, крутая крыша которой защищает её от последних багряных лучей сумерек. Высокие тропические растения прикрывают терракотовую плитку и образуют небольшой пышный оазис, предоставляя достаточно уединения для того, что мне нужно сделать.
Я бросаю сандалии и задираю платье, чтобы дотянуться до нижнего белья. Со вздохом глубинного облегчения я цепляюсь пальцами за резинку, а затем стягиваю оскорбительную ткань вниз по бёдрам. Когда она доходит до моих лодыжек, я праздную этот факт, подбрасывая ужасные трусики в воздух над головой. Затем разворачиваюсь, готовясь их поймать.
Но когда я оборачиваюсь, я вижу, что кто-то опередил меня.
Кто-то отдыхает в тени, вытянув длинные ноги.…
И знакомая татуированная рука держит мои трусики.
***
Беру свои слова обратно. Этот прекрасный в остальном день испортят не «трусы из ада», не сплетни Бриджит и Мартины и не моя благонамеренная, но удушающая семья. Его испортит зрелище моего нижнего белья, свисающего с густо татуированного указательного пальца Себастьяна Готье.
Жар поднимается по моему горлу и заливает щёки, пока лучший друг моего брата смотрит на меня из тени. Он медленно садится и наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени.
Затем он слегка крутит мои трусики на пальце.
Почему-то мои щёки становятся ещё горячее. Я сейчас умру от унижения.
– Ничего не потеряла? – спрашивает он.
Это самый долгий взгляд, которым он меня награждал, и самое большое количество слов, что он мне говорил. (Мы несколько раз сталкивались друг с другом, либо дома у моего брата Рена, либо после их игр, и тогда я удостаивалась лишь краткого кивка, за которым следовало холодное приветствие.) В любой другой день я бы, наверное, стояла здесь, лишившись дара речи, ошеломлённая тем, что Себастьян среагировал на моё существование.
Но сегодня я на пределе. Я имела дело с шумной толпой, раздражающими трусами, придирчивыми коллегами-спортсменками, чрезмерно настырной семьей, и с меня хватит.
Щёки горят, по венам разливается огонь, я преодолеваю два шага, разделяющих нас, и тянусь за своим нижним бельём, пока он лениво крутит его на пальце.
В последнюю секунду Себастьян отстраняется и проделывает какой-то странный трюк, заставляющий их исчезнуть. Тихое цыканье разносится по воздуху, когда он смотрит на меня, приподняв одну тёмную бровь.
– Не так быстро.
Я свирепо смотрю на него сверху вниз.
– Отдай мне мои трусики.
Не сводя с меня пристального взгляда, он опасно медленно и чувственно улыбается. И в этот момент я понимаю, как именно Себастьяну Готье сходит с рук быть таким отвратительным человеком: он отвратительно красив.
Я смотрю в эти необыкновенные глаза цвета ртути, холодные и проницательные, смотрящие прямо на меня. Морской ветер слегка треплет его волосы, несколько свободных прядей ласкают его висок, после чего их отбрасывает назад, и открывается полная несправедливая красота его лица. Холодные серые глаза, обрамленные густыми тёмными ресницами. Длинный, волевой нос. Эти непомерно пухлые губы, две едва заметные впадинки на щеках.
Он снова развалился в кресле, вытянув длинные ноги, на правой ноге у него надета ортопедическая шина, в которой, я могу только представить, наверняка отстойно было ходить по песку, хотя сейчас я не склонна испытывать к нему что-либо похожее на сочувствие. Покрытые татуировками пальцы с серебряными кольцами барабанят по подлокотникам кресла. На нём такой тёмный угольно-серый костюм, что ткань кажется почти чёрной; на белой рубашке расстёгнуто слишком много пуговиц, открывающих широкую полосу золотистой кожи и серебряные цепочки. От ключиц и ниже каждый обнажённый дюйм его тела покрыт татуировками.
В другом мире – в котором он не был бы непримиримым придурком – я могла бы принять его за одного из тех морально серых злодеев, главных героев в фантастических романах, которые я читаю с юности. Опасный и темноволосый, татуированный и злой. Такие злодеи в конечном счёте искупают свою вину, раскрывают свою истинную натуру, когда доказывают, что они глубоко добрые, феминистические, жертвенные герои.
Знаю, знаю. Это не просто так называется фантастическим романом.
Пока Себастьян изучает меня своим холодным, проницательным взглядом, я упираю руки в бока и смотрю на него с глубоким раздражением.
Он в буквальном смысле самый красивый человек, которого я когда-либо видела.
И хотя он выглядит так, будто мог бы расправить крылья Короля Фейри и унести меня по ночному небу к своему дворцу, он не входит в число героев моих романтических фантазий. Он из тех, кто, согласно множеству обличительных и подтверждённых заголовков новостей, разрушает не только обещания и собственность, но и надежды и сердца. Вот почему его коварные чары не подействовали и, конечно же, не подействуют на меня.
И по этой же причине я продолжаю удивляться тому, что мой второй по старшинству брат, Рен, самый милый, добросердечный человек, смог так сильно привязаться к нему.
Себастьян и Рен – товарищи по команде, оба являются звёздными нападающими хоккейной команды «Лос-Анджелес Кингз», но я не понимаю, что ещё могло сделать их такими близкими. Рен говорит, что в Себастьяне есть что-то хорошее, просто ему сложно продемонстрировать это наглядными способами. Теперь, когда я на собственном опыте убедилась, каким придурком может быть Себастьян, мне интересно, может, Рен видит в Себастьяне то, чего ему хочется, а не то, что есть на самом деле.
– Себастьян Готье, – строго произношу я, – отдай мне мои трусики.
Его холодные серые глаза делаются ледяными, пока он смотрит на меня. Он приподнимает бровь.
– Какие трусики? Я не вижу никаких трусиков, а ты?
Я смотрю на него ещё пристальнее, и мой гнев нарастает.
– Я их не вижу, но знаю, что они у тебя. Я видела, как ты… что-то с ними делал.
Его ухмылка становится волчьей и приводит в бешенство.
– Тогда подойди и найди их.
Опять же, в любой другой день я бы, наверное, всплеснула руками и ушла, чтобы с удовольствием разрушить идиллический мир Рена, сказав ему, что была бы признательна, если бы он при следующей встрече попросил своего лучшего друга вернуть мои трусики. Но сегодня не тот день. Сегодня я вышла за пределы своих возможностей, и мой редко вспыльчивый нрав подобен дикому жеребёнку, вырвавшемуся из узды.
Без предисловий я встаю между ног Себастьяна, обхватываю его за запястье и тяну вверх, а другой рукой запускаю руку в рукав его пиджака. Я вполне ожидаю, что трусики будут там, поскольку именно этой рукой он их держал.
Он смеётся, и в его смехе столько самодовольства, столько высокомерия, что я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать от досады.
– Попробуй ещё раз.
Разозлившись, я отпускаю его запястье.
– Где они?
Если они не у него в рукаве, то я понятия не имею, где ещё может быть моё нижнее бельё. На данный момент единственный способ узнать это – обыскать его.
Когда я снова поднимаю взгляд и замечаю, как его губы расплываются в сардонической усмешке, меня посещает одно из моих маленьких запоздалых аутичных прозрений: это именно то, чего он от меня хочет.
Себастьян, словно увидев, как над моей головой зажглась лампочка, расправляет свои воображаемые впечатляющие крылья и улыбается ещё шире.
– Полагаю, тебе просто придётся обыскать меня всего.
Я закатываю глаза. Но прежде чем я успеваю придумать какой-нибудь остроумный ответ, откуда-то изнутри доносится голос моего брата Вигго:
– Зигги! Иди сюда! Шоколадный фонтан работает!
Себастьян подскакивает на своём сиденье, словно его ударило током, и резко выпрямляется, внезапно встав близко ко мне.
Очень близко ко мне.
Он берёт меня за плечо и разворачивает на четверть оборота, пока свет изнутри не падает мне на лицо. Его глаза расширяются.
– Чёрт возьми. Зигги?
Глава 2. Себастьян
Плейлист: Cage The Elephant – Broken Boy
У меня за плечами долгая история поистине ужасных грехов, но мысленно развращать младшую сестру моего лучшего друга, наблюдая, как она снимает трусики – это, пожалуй, на самой вершине списка.
В моё оправдание надо сказать, что я сначала не узнал Зигги. Из-за опьянения у меня перед глазами всё расплывалось, и, когда она вышла на террасу, свет падал на неё сзади – ничего не видно, кроме потрясающего силуэта, чьи опознавательные черты были скрыты. Затем, когда она подошла ближе, и у меня появилась возможность разглядеть, её волосы были распущены – они никогда раньше не были распущены – и в угасающих лучах заката её лицо скрывалось завесой расплавленной бронзы, совсем не похожей на огненно-рыжие волосы Рена и его младшей сестры.
Я не осознавал, что мысленно раздеваю Зигги, пока не услышал, как кто-то внутри выкрикивает её имя, и не увидел, как она откликнулась на это имя. Теперь я стою, сжимая её руку, впитывая её сияние в резком свете огней из помещения. У меня скручивает желудок. Алкоголь, который я пил ещё до начала церемонии, подступает к горлу.
Она лишь немного похожа на Рена – тот же длинный прямой нос и острые высокие скулы, и (теперь, когда мы в надлежащем освещении) те же густые рыжие волосы – но в основном она выглядит совершенно иначе. В отличие от его льдисто-голубых радужек, у неё широкие, глубоко посаженные изумрудные глаза. И хотя у Рена я тоже замечал несколько, её кожа усыпана веснушками, дождь коричных искр покрывает её нос и щёки, руку, которую я до сих пор держу. Которую я как будто не могу перестать держать.
Думаю, я просто в шоке.
Я наблюдал, как тихая, застенчивая Зигги Бергман яростно срывала с себя трусики.
И мне это очень понравилось.
Более чем понравилось. Я очень, очень возбудился, наблюдая, как она задирает платье, становясь похожей на какую-то богиню океана – длинные, растрёпанные волосы развеваются на ветру, ткань цвета морской пены танцует на бледных, покрытых веснушками ногах, которые всё длятся и длятся, открывая широкие бёдра и два полных полушария её задницы…
Дерьмо. Дерьмо.
Я снова мысленно развращаю её.
– Себастьян, – и вот снова звучит моё полное имя, сурово и авторитарно. Зигги похожа на школьную учительницу, которая отчитывает непослушного маленького мальчика, и эта фантазия понравилась бы мне гораздо больше, если бы: а) в ней не участвовала младшая сестра моего лучшего друга и б) она не использовала моё полное имя. Я ненавижу, когда люди используют моё полное имя.
– Зови меня Себ, – говорю я ей ледяным тоном.
Зигги медленно, с любопытством моргает, словно не слыша ледяного предупреждения в моём голосе. Как будто я её ни капельки не пугаю, даже когда встаю в полный рост, возвышаясь на те жалкие пять сантиметров преимущества, что есть у меня в сравнении с её ростом. Она вздёргивает подбородок и смотрит на меня в ответ.
Волосы у меня на затылке встают дыбом. Так всегда бывает, когда срабатывает моё шестое чувство. Предупреждение.
Мне следовало бы бежать в другую сторону, увеличивая дистанцию между нами, как я делал последние два года.
С тех пор как я присоединился к «Кингз» и оказался неразрывно связан с её братом, я держал свои глаза, мысли, руки и внимание старательно подальше от Зигги Бергман. Потому что Рен – добрый, добропорядочный, всегда улыбающийся капитан моей команды, мужчина, который на самом деле является моей полной противоположностью – единственный человек, которого я не смог отпугнуть, которого не только не отпугнула моя ужасная репутация и безжалостные проступки, но и который внедрился в мою жизнь так, что мы стали основательно близки, и ни за что, чёрт возьми, я не буду рисковать этой дружбой.
Это значит держаться подальше от людей, которых он любит. Которых, как оказалось, довольно много. Шестеро братьев и сестёр. Шестеро.
Это оказалось несложно, учитывая, что большинство из них уже нашли вторых половинок, хотя… давайте будем честны, в прошлом это не мешало мне соблазнить кого-либо. Я поклялся себе, что буду избегать общения с оставшимися двумя родственниками, какими бы привлекательными они ни были.
С одним из них было проще, чем с другой.
Вигго, его младшего брата, было нетрудно списать со счетов. Несмотря на то, что он чертовски хорош собой, он всегда размахивает любовным романом, крича о токсичной маскулинности и хэппи эндах. Я не люблю романтиков, и этот урок я усвоил на собственном горьком опыте после того, как несколько человек отказались поверить, что я действительно так не заинтересован в отношениях, как я им говорил.
С Зигги, с другой стороны, было сложнее. Поразительный рост и внешность, но такая скромная и тихая – восхитительная смесь противоречий, и мне приходилось постоянно напоминать себе, что я не буду их исследовать. Её я решил игнорировать. И я очень хорошо справлялся с этим решением в течение последних нескольких лет.
До сих пор.
– Сейчас буду! – кричит она в дом, прежде чем наброситься на меня. Я улавливаю лёгкий аромат духов, мягкий и чистый, такой лёгкий, что это может быть только аромат её кожи, мыла, которым она моется.
Христос. Теперь я думаю о том, как она купалась. Пузырьки поднимаются вдоль её длинных веснушчатых ног, растворяясь в изгибе грудей.
– Что это было? – спрашивает Зигги, отвлекая меня от более развратных мыслей.
– Я не знал, что это ты.
Её глаза сужаются.
– Ты… не знал, что это я.
Я отворачиваюсь и смотрю на океан, стараясь не смотреть на неё. Боже, я пьян. Мир качается, как будто я на корабле, преодолевающем заоблачные волны.
– Да, – говорю я с тошнотворным вздохом.
Она скрещивает руки на груди.
– Мы виделись всего несколько раз. Я выгляжу как твой лучший друг.
– Это абсолютно неправда, – бормочу я, массируя ноющие виски. Мой мозг словно превратился в кашу. И, как это часто бывает, мой желудок пронзает острая, знакомая боль.
Она фыркает.
– Ты действительно думаешь, будто я поверю, что ты меня не узнал?
– Да, – огрызаюсь я, поворачиваясь к Зигги и заставляя её быстро отступить на шаг, когда её глаза расширяются от удивления. – Уже темнеет. Ты была освещена сзади, а я пьян. Твои волосы были распущены, а они никогда не распущены. Я тебя не узнал.
Теперь её брови приподнимаются – две коричные дуги, выгнувшиеся над большими зелёными глазами цвета мокрой глянцевой листвы, подобной той, что окружает нас.
– Откуда ты знаешь, что мои волосы никогда не распущены?
– Я не притворяюсь, что знаю, или что мне есть дело до того, как выглядят твои волосы, – резко говорю я ей, надеясь, что это отпугнёт её. – Я имею в виду то, что когда я вижу тебя, они никогда не распущены.
Она склоняет голову набок и снова скрещивает руки на груди.
– Я даже не подозревала, что ты меня замечал, когда наши пути пересекались. Ты, казалось, не замечал того факта, что я вообще существую.
– Да, но ведь легко не заметить того, кто явно хочет, чтобы его не замечали. Если ты надеялась на другую реакцию, я бы посоветовал пересмотреть твоё поведение.
Внезапно выражение её лица становится непроницаемым. Когда она моргает, её глаза блестят от влаги.
И тут я понимаю, что совершил нечто ещё более непростительное, чем мысленное растление младшей сестры моего лучшего друга.
Я довёл её до слёз.
***
Последние три недели, прошедшие с тех пор, как Зигги убежала на грани слёз, начались как типичный запой отвращения к самому себе, но завершились новым, безрадостным падением. Положив повыше свою вновь травмированную ногу, я сижу на диване у Рена и становлюсь получателем грозного хмурого взгляда.
Фрэнки.
Мой крайне недовольный агент сидит в кресле напротив меня, как обычно, с головы до ног в чёрном, её длинные тёмные волосы обрамляют выразительные карие глаза. В сочетании с суровым выражением лица и рукой, угрожающе сжимающей серую акриловую трость, она выглядит как разъярённая ведьма, готовая проклясть меня. Я думаю, ещё одно неверное движение с моей стороны, и она может реально это сделать.
– Ты, – категорично заявляет она, – задница немыслимых размеров.
– Это не новость, – закрыв глаза, я откидываю голову на подлокотник их дивана.
Фрэнки тычет меня в бедро кончиком своей трости. С силой.
– Ой! – скулю я. – Рен, Фрэнки ударила меня.
– Не разговаривай с ним, – огрызается она. – Он не имеет отношения к этому разговору.
– Так почему мы проводим эту встречу у вас дома, пока Рен готовит нам обед?
– Это чтобы я не убила тебя, – мрачно говорит она мне.
Я сглатываю. Гнев Фрэнки – это, пожалуй, единственное, чего я боюсь. Ну, и потери моей хоккейной карьеры.
Возможно, я также немного боюсь, что в конце концов совершу что-то, что может стоить мне дружбы с Реном. Не то чтобы я когда-нибудь признался в этом кому-либо, особенно Рену.
Я бросаю взгляд на мужчину, о котором идёт речь, а он по-прежнему не выказывает никаких признаков того, что списал меня со счетов, учитывая, что он отвозил меня в своём микроавтобусе на мой последний приём к врачу и обратно, а теперь готовит мне еду. И всё же он заставляет меня нервничать, стоя спиной ко мне, одетый в свой театральный фартук с нарисованными Уильямами Шекспирами и сосредоточенный на готовке.
– Рен, – шепчу я умоляюще.
Он бросает на меня извиняющийся взгляд через плечо.
– Лучше послушай её. Ты же знаешь, Себ, я бы встал между тобой и кем угодно, за исключением моей жены.
Когда он это говорит, выражение лица Фрэнки меняется с хмурого на улыбку, которую она адресует в его сторону. Он улыбается в ответ.
Их взгляды становятся до отвращения нежными.
– Прекратите делать это при мне. Меня от этого тошнит.
Фрэнки бросает на меня ещё один уничтожающий взгляд и на этот раз тычет меня в бедро, отчего я взвизгиваю.
– Ты уверен, что тошнота – это не реакция на твоё самосаботажное дерьмо, которое в конце концов возвращается, чтобы укусить тебя за задницу?
– Я знаю, что облажался. Я же сказал тебе, что понимаю, ясно? Теперь твоя работа – помочь мне всё исправить. Вот почему я плачу тебе большие деньги.
Фрэнки фыркает, откидываясь на спинку стула и, слава Богу, роняет трость рядом с собой.
– Себ, я блестяще справляюсь со своей работой. Я чертовски хороший спортивный агент. Но это выходит за пределы даже моих возможностей. Если бы это было просто управление твоим имиджем, то другое дело.
– Управление моим имиджем – это именно то, что мне нужно от тебя.
– Нет, – категорично заявляет она. – Это не так. Твой имидж не нуждается в «управлении». Он нуждается в чёртовом воскрешении.
Я хмурюсь.
– Всё же не настолько плохо, нет?
Фрэнки медленно моргает, глядя на меня, пока в воздухе сгущается мрачная тишина. Рен закусывает губу и не отрывает взгляда от плиты, продолжая помешивать.
– Да, Готье, – наконец выдавливает она из себя. – Всё «настолько плохо».
О, чёрт. Меня называют по фамилии. У меня неприятности.
– Ладно, я разбил свою машину, – дипломатично соглашаюсь я. – Но я же не врезался в кого-то другого.
– Нет, – бормочет Фрэнки сквозь стиснутые зубы. – Ты врезался всего лишь в центр программы внешкольного образования.
Рен морщится.
– По крайней мере, было два часа ночи? Никто не пострадал?
– О, люди пострадали, – говорит она. – У этих детей нет места для их занятий по программе, пока здание не будет отремонтировано; это им вредит. Я должна придумать, как раскрутить какую-нибудь историю, оправдывающую твоё безрассудное поведение на дороге и материальный ущерб на десятки тысяч долларов, причинённый из-за того, что ты разбил роскошный спортивный автомобиль, управляя им со сломанной ногой. Но при этом эта история не должна положить конец твоей карьере и выставить тебя эгоистичным, безответственным придурком.
– Может, подчеркнуть, что я не был пьян за рулём? Я никогда не сажусь за руль пьяным. Мне кажется, за это я должен получить дополнительные баллы.
– Тут нет никаких баллов! – кричит она, широко выпучив глаза. – В твоём поведении нет ничего оправдывающего, Готье. Ты совершенно точно компенсируешь все убытки, но заведение непригодно для использования, пока не будет произведён ремонт. Даже если ты потратишь на это деньги, потребуется время, чтобы всё восстановить, и история останется в памяти. Если бы это было твоим первым проступком, совершённым по ошибке, тогда бы другое дело, но это не так. Ты уже сломал ногу в самой бессмысленной барной драке в мире…
– Он замахнулся на меня. Мне пришлось защищаться.
– Ты не должен был допускать, чтобы это переросло в настоящую драку с человеком в ботинках со стальными носками, погоню через бар на уровне Джеймса Бонда и прыжок с террасы на крыше бара в мусорный контейнер! Я думала, хуже уже быть не может, – резко говорит она. – Но теперь тебе, одному из самых важных и часто забивающих игроков команды, приспичило поехать и врезаться на своей машине в общественное здание и снова ушибить свою почти зажившую ногу, потому что ты сел за руль, когда не должен был этого делать. Ты уже готов был начать предсезонную подготовку и устроить грандиозную пресс-конференцию.
– В любом случае, мне вряд ли нужна предсезонная подготовка, – говорю я ей, отряхивая ворсинку со своих тёмных джинсов. – Я продолжу с того места, на котором остановился. И я смогу провести пресс-конференцию с больной ногой. Травма скоро заживёт.
– Я не могу, – Фрэнки, как всегда, медленно встаёт со стула. У неё ревматоидный артрит, и, как я заметил, переход из положения стоя в положение сидя занимает у неё немного больше времени, чем у большинства людей. – Что вообще с тобой делать? Я никогда не душила клиента, но сейчас так близка к этому. Пацца!
Её бело-чёрная аласки Пацца по зову бежит по коридору прямо ко мне и прыгает на мою пульсирующую ногу.
Я рычу от боли и отталкиваю собаку. Она поворачивается ко мне спиной, облизывает меня от подбородка до лба, что омерзительно, затем несколько раз поворачивается, гоняясь за своим хвостом. Наконец, она паркует свою задницу перед моим лицом и громко, отвратительно пердит.
– Хорошая девочка, – Фрэнки щёлкает пальцами, распахивая раздвижную дверь, ведущую на их задний дворик, куда выскакивает Пацца, а затем с удивительной силой захлопывает её.
Воцаряется тягостная, отдающаяся эхом тишина. Рен откашливается, ещё раз помешивает что-то в кастрюле, затем откладывает ложку, которую держал в руке.
Пройдя от кухни к дивану, Рен опускается на стул, который освободила Фрэнки, и наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени.
– Себ, ты знаешь, что я люблю тебя как брата.
Я закрываю глаза.
– Рен…
– И ты любишь меня как брата.
– Единственное, что я люблю, – подчёркнуто напоминаю я ему, – это…
