Текст книги "Если только ты (ЛП)"

Автор книги: Хлоя Лиезе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

– Я знаю, что они не идеальны, – говорит Себастьян. – Твоя семья. Я знаю, что в некоторых моментах они не соответствовали тому, что тебе было нужно, но в твоей жизни есть редкая хорошая вещь.

Я киваю.

– У меня потрясающая семья.

– Так и есть, – тихо говорит он, проводя большими пальцами по моим рукам. – А я… так далёк от этого. Я сбежал не только из-за бл*дской целиакии. Я сбежал, потому что всё, о чём я мог думать, пока стоял там после твоей игры, и вы все выжидающе смотрели на меня… – он вздыхает. – Выжидающе. В этом-то и проблема. Опыт показывает, что у меня не очень хорошо складывались отношения с ожиданиями. И если я захочу, мне предстоит ещё много работы, прежде чем я смогу оправдывать ожидания и никого не разочаровывать.

На мои глаза наворачиваются слёзы.

– Себастьян, ты бы нас не разочаровал.

– О, я бы так и сделал. Если бы продолжал заниматься тем, чем занимался. И я занимаюсь этим уже столь долгое время, что это засело глубоко в моей натуре, – он пристально смотрит на меня. – У меня много проблем. Проблемы с отцом. Проблемы с отчимом. Проблемы с мамой. И я говорю это не для того, чтобы снять с себя ответственность; я говорю это, чтобы признать всё. Мой отец ушёл, когда мне было шесть, и никогда не оглядывался назад. Моя мама вышла замуж за бл*дского социопата, который похерил меня прямо у неё под носом, и она либо не замечала этого, либо не хотела замечать, и я думал, что разница имеет значение, но чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что на самом деле это не так. Важно то, что я был злым, обиженным ребёнком, который чувствовал себя хозяином своей жизни только тогда, когда использовал этот гнев и обиду для того, чтобы вызывать гнев и обиду у других людей. Я капризничал и бунтовал, и мне не удавалось никого вывести из себя – не удавалось привлечь внимание моей мамы, не удавалось спровоцировать вспышку гнева моего отчима, пока это не стало чем-то таким, что мама заметила бы и о чём позаботилась бы. Моих учителей подкупали и уговаривали быть помягче со мной. Мои тренеры терпели моё дерьмо, потому что я был слишком хорош в хоккее, чтобы выгнать меня из команды.

– Я не попадал в неприятности и не получал по заднице, когда следовало бы. Мне только говорили, – Себастьян колеблется, прежде чем с трудом сглотнуть, – снова и снова, каким разочарованием я был. Поэтому я позволил этому стать самоисполняющимся пророчеством. И я занимаюсь этим уже долгое время. Чтобы наказать своего отца-мудака и, надеюсь, запятнать его профессиональное хоккейное наследие моим грязным наследием. Чтобы унизить моего отчима и показать ему, что мне наплевать на его одобрение, на его непреклонное упорство в том, что он сломает меня, будет контролировать, что последнее слово будет за ним. Чтобы, может быть, только может быть, моя мама, наконец, увидела, насколько всё это хреново.

Он качает головой, затем, наконец, поднимает взгляд и вздыхает, встретившись со мной взглядом.

– Вот откуда я происхожу. Вот как я функционировал. Я давным-давно научился жить с осознанием того, что разочаровываю людей, которые важны для меня. Тогда контроль над тем, как и когда я разочаровывал их, стал возвращением силы, которой, как мне казалось, у меня никогда не было.

– Когда я подписал контракт с Фрэнки, всё стало сложнее, и я чертовски уважал её за то, что она использовала влияние профессионального спортсмена для построения значимой, щедрой жизни и наследия. Я предупредил её, кто я такой, на что я похож, но она не испугалась меня – чёрт, она напугала меня, заставив разобраться с некоторыми моими проблемами, сделать то, что я откладывал, то хорошее, что я хотел сделать, что заставило меня почувствовать себя немного лучше, даже если бы я не афишировал это. Потом Рен затащил меня к себе в друзья, хоть я и сопротивлялся и брыкался, и чувство вины вонзило в меня свои когти, начало грызть меня, заставляя быть более осторожным, не совершать таких ужасных поступков, которые могли бы сильно разочаровать его или заставить пожалеть о нашей дружбе. Я пытался совершать простительные грехи, допускать менее вопиющие оплошности. Я смирился с тем фактом, что предупреждал его и Фрэнки о том, что я безнадёжен, что они знают, во что ввязываются, и что я иногда буду разочаровывать этих двоих, что я и делаю.

Себастьян вздыхает, потирая наши ладони друг о друга, взад и вперёд. Медленно поднимает взгляд, чтобы встретиться с моим.

– Но, Зигги, мысль о том, чтобы разочаровать тебя… Я не могу этого вынести. Я чувствовал себя недостойным того, чтобы делить с тобой воздух, пространство и даже этот небольшой отрезок времени, и в кои-то веки я просто позволил себе погрузиться в это, и это изменило меня. Ты отчитывала, когда я этого заслуживал, благодарила, когда я этого не заслуживал. Ты видела во мне то, чего никто другой никогда не видел, и ты не только осталась со мной, но и увидела во мне возможности – ты поверила в меня, когда у тебя не было для этого причин.

Я смаргиваю слёзы и крепко сжимаю его руки.

– Себастьян…

– Я почти закончил, – тихо говорит он. – Я обещаю.

Он медленно начинает пятиться, увлекая меня за собой, в сторону романтического отдела, что заставляет меня улыбнуться, хотя перед глазами у меня всё застилает от подступающих слёз.

– Я рассказываю тебе всё это, потому что хочу, чтобы ты знала, что ты лучший человек, которого я когда-либо знал, Сигрид Марта Бергман, и мне очень повезло, что я могу называть тебя своим другом.

Он оглядывается через плечо, затем останавливает нас.

– Этот пиар-ход, который мы затеяли… Я знаю, что это была твоя идея, что она работает, и ты получаешь от неё то, что хочешь, но я получил от этого нечто гораздо более значимое, благодаря тебе, и я хотел… – он отпускает мои руки, затем прячет их в карманы, не сводя с меня глаз. – Я хотел показать тебе благодарность.

Я наклоняю голову, улыбаясь и изо всех сил стараясь не расплакаться.

– «Показать» мне благодарность?

Себастьян пожимает плечами.

– Говорить «спасибо» – это прекрасно, но для тебя этого недостаточно. Я хотел показать тебе. И вот мы здесь. Это место в нашем распоряжении столько, сколько мы захотим – ну, до тех пор, пока они не придут завтра в восемь утра, чтобы подготовиться к открытию. И, конечно, я не думаю, что у тебя найдётся хоть дюйм свободного места на книжных полках, но что бы ты здесь ни захотела, это за мой счёт.

– Себастьян, – шепчу я, и моё сердце бешено колотится, эти волшебные цветы распускаются во мне, слишком много, слишком чудесно, слишком прекрасно. – Спасибо.

Я подхожу к нему ближе, пока мои руки не оказываются на его запястьях, нежно сжимая их.

– Зигги, не надо…

Я прижимаю палец к его губам.

– Себастьян, не надо. Не говори мне, что я не должна благодарить тебя. Я тебя отблагодарю, – я медленно опускаю руку, чтобы убедиться, что он не собирается начинать свою обычную самоуничижительную чепуху. Удовлетворённая тем, что он слушает меня, я провожу рукой по его обнажённым предплечьям – тёплая кожа, узоры его татуировок, которые я, наконец, позволяю себе рассмотреть поближе – звёзды и планеты, растения и цветы, мифические существа и обрывки слов, разрозненные, потерянные, разбросанные по его коже. Я осторожно поднимаю руки выше, к его закатанным до локтей рукавам, к плечам.

Он резко выдыхает, когда я кладу ладони ему на грудь, пока они не оказываются прямо над его сердцем.

– Спасибо тебе, – шепчу я, не отрывая от него взгляда. – За то, что рассказал мне, за то, что доверил мне так много о себе и своём прошлом. Я не могу… – качая головой, я прикусываю губу. – Я не могу представить, что тебе пришлось пережить, когда ты был маленьким. Тебе было так страшно, так одиноко, так больно.

Он отводит взгляд, опуская глаза, но я опускаю голову, пока снова не встречаюсь с ним взглядом. Он медленно поднимает взгляд и удерживает мой.

– Мне жаль, – говорю я ему, – что люди, которые должны были любить тебя и оберегать, подвели тебя во всех отношениях. Мне жаль, что то, как ты научился выживать, причинило боль тебе и окружающим тебя людям. И я… так чертовски горжусь тобой за то, что ты хочешь чего-то большего. Нужна немалая смелость, Себастьян, чтобы захотеть стать кем-то большим, чем ты был, стремиться к жизни за пределами безопасности и контроля, которые ты для себя создал. Мне повезло быть твоим другом, пока ты делаешь это.

Себастьян накрывает мою руку своей и сжимает, крепко и долго, не сводя с меня пристального взгляда.

– Спасибо, Зигги.

Я улыбаюсь, освобождаю одну руку из его ладони и поднимаю её к его волосам.

– Моё вождение немного испортило твою идеальную прическу.

Он тоже улыбается.

– Ну, тогда исправь ущерб, который ты нанесла, женщина.

Я поднимаю руки к его волосам, расчёсывая их буйные волны, пока они не падают так, как ему нравится: слегка зачёсанные назад, с пробором слева и завитками справа вдоль подбородка. Его челюсть, по которой я провожу большим пальцем, наслаждаясь шероховатостью щетины, до подбородка и крошечной ямочкой на нём. Я нажимаю на неё кончиком пальца и улыбаюсь.

– Буп.

Он прищуривает глаза.

– Ты только что сделала «буп» моей ямочке на подбородке?

– И что, если так? – я смотрю на его губы, умоляя своё тело вести себя прилично, не разрушать этот идеальный момент между нами таким безрассудным поступком, как поцелуй с ним. – Что ты собираешься с этим делать?

Себастьян наклоняется, прижимает указательный палец к моей щеке, прямо к ямочке, затем нежно касается моей переносицы, над бровью.

– В отместку я сделаю буп на каждую чёртову веснушку на твоём теле.

Я ахаю.

– О, я знаю, о чём ты думаешь, – говорит он, подходя ближе, заставляя меня отступать вместе с ним, пока я не врезаюсь спиной в книжные полки. Его руки вовремя обхватывают меня и смягчают удар о полку, защищая меня от её твёрдого деревянного края. – Этих веснушек много, но я клянусь тебе, Сигрид – и честно предупреждаю, я действительно говорю всерьёз, потому что благодаря тебе я стал человеком слова – «бупни» мою ямочку на подбородке ещё раз и посмотри, к чему это тебя приведёт.

Я смотрю на него с бешено бьющимся сердцем, всматриваясь в его глаза.

– Человек слова? – шепчу я. – В смысле, честный? Ты будешь честен со мной?

Смех в его глазах угасает. Себастьян пристально смотрит на меня, нежно поглаживая большими пальцами мои бока.

– Да, я буду честен с тобой. Я сделаю всё, что ты захочешь, Зигги. Ты только попроси.

Я выдерживаю его пристальный взгляд, размышляя, взвешивая, насколько безрассудной я могу быть.

– Где мои трусики с той ночи? Со свадьбы?

На лице Себастьяна появляется удивление.

– Вот о чём ты хотела спросить?

Я пожимаю плечами, затем кладу руки ему на плечи и обвиваю их вокруг шеи.

– Я начну с этого. А теперь, будь добр, ответь мне.

– Они… в… моей тумбочке.

– В твоей тумбочке, – я приподнимаю брови. – Почему они там?

Он прижимает язык к щеке изнутри.

– Следующий вопрос.

Я хмурюсь.

– Ты сказал, что будешь честен.

– И я был честен. Я не говорил, что отвечу на каждый твой вопрос.

– Ты сказал, что сделаешь всё, что я попрошу.

Себастьян колеблется, затем говорит:

– Там была оговорка, которую ты пропустила – в самом низу страницы. Если бы ты посмотрела на расшифровку, тебе пришлось бы прищуриться, но там написано: «в пределах разумного». Этот вопрос находится за пределами разумного.

Я вздыхаю, побеждённая.

– Ладно.

Его руки нежно скользят по моей спине.

– Следующий вопрос.

– Хммм, – я смотрю ему в глаза, собираясь с духом. – Ты сказал мне, что просто хочешь быть моим другом. Ты просил не просить тебя о большем.

Мускул на его челюсти дёргается. Его хватка на моей спине усиливается, как будто это рефлекторно.

– Это не вопрос.

– Я иду к этому.

Он сглатывает.

– Окей.

Я медленно запускаю пальцы в кончики его волос, не отрывая от него взгляда.

– Ты хочешь быть моим другом только потому, что это всё, чего ты от меня хочешь? Или потому, что по твоему мнению ты не должен хотеть от меня большего?

Себастьян на мгновение замолкает, и его руки мягко обхватывают мою спину.

– Я хочу быть твоим другом только потому, что ты так много значишь для меня, Зигги. Потому что я лишь учусь делать всё хорошо, и попытки сделать что-то большее, чем это, звучат как чистое грёбаное высокомерие, как полёт Икара прямо к солнцу. Потому что так я могу… показать тебе, что ты значишь для меня, не причиняя тебе боли и не разочаровывая тебя. Потому что, если я причиню тебе боль или разочарую тебя, то не думаю, что смогу простить себя.

– Но что, если это не высокомерие? – шепчу я с болью в сердце. Я никогда не встречала человека, который был бы строже к себе, который меньше верил бы в себя.

– Но это высокомерие, – шепчет Себастьян в ответ.

Я моргаю, и слёзы переполняют мои глаза. Как мне заставить его увидеть ту доброту, которую я вижу в нём? Как мне заставить его поверить, что он в безопасности; что он может быть для меня больше, чем другом, если хочет; что он может пробовать и рисковать, позволять себе иногда терпеть неудачу и подниматься, зная, что я буду рядом на каждом шагу этого пути?

Его лицо напрягается, когда Себастьян замечает, что от непролитых слёз мои глаза становятся стеклянными. Я выдерживаю его взгляд, и его слова всплывают у меня в голове:

«Говорить «спасибо» – это прекрасно, но этого недостаточно… Я хотел показать тебе».

Эти слова… они являются важным напоминанием и вселяют в меня маленькую надежду.

Себастьян из тех, кому нужно всё пережить, прочувствовать, а не слышать слова об этом.

Я просто должна показать ему, что это не высокомерие… это жизнь, и это страшно – пытаться узнать кого-то, заботиться о нём, поступать с ним правильно, когда ты человек, и ты несовершенен, имеешь свои потребности, страхи и недостатки, и ты обречён иногда терпеть неудачи.

Я не очень терпеливый человек. Мне нравится остановить свой выбор на чём-то и довести это до конца. Я поступала так с каждой футбольной командой, в которую хотела попасть, с каждой поставленной академической целью, с перечнем этапов взрослой жизни – колледж за три года, долгожданное получение водительских прав, достижение финансовой независимости, получение собственной квартиры. Но ради Себастьяна я могу быть терпеливой. Что касается Себастьяна, я могу подождать, когда, может быть, только может быть, однажды он поймёт, что со мной можно безопасно хотеть большего… если он этого хочет.

Я надеюсь, что он хочет большего.

Потому что я чертовски уверена, что хочу.

– Зигги, – его голос срывается. Себастьян поднимает руку, вытирая мои слёзы. – Пожалуйста, не плачь. Я ненавижу, когда ты плачешь.

– Ну, ничего не поделаешь. Ты привёл меня в книжный магазин в нерабочее время, чтобы никто меня не беспокоил, и чтобы у меня было всё время в мире. Ты открылся мне и доверился. Ты очень, очень хорошо показал мне благодарность, Себастьян. Мне дозволено плакать.

– Всё, что угодно, только не слёзы, – шепчет он, вытирая мои глаза, когда новые слёзы текут по моим щекам. – Пожалуйста.

Закусив губу, я откидываю голову на полку, не разрывая зрительного контакта.

– Ну… если бы мне позволили ещё разок бупнуть твой подбородок, я бы, наверное, перестала плакать.

Он награждает меня притворно сердитым взглядом, приподняв бровь, затем вздыхает.

– Ладно.

Я отталкиваюсь от книжной полки, пока наши груди не соприкасаются, а лица не оказываются в нескольких дюймах друг от друга. Я медленно поднимаю палец и, улыбаясь, прижимаю его к его подбородку.

– Буп.

Себастьян издаёт фыркающий смешок, и я опускаю руку, пока она не ложится ему на грудь. Кончиками пальцев я прикасаюсь к коже у его расстёгнутого воротника, к краешку крыла татуированной бабочки, которое доходит до впадинки на его шее.

Себастьян с шумом выдыхает воздух, когда его хватка на моей спине становится крепче. Я поднимаю взгляд, и наши носы соприкасаются, а взгляды встречаются.

«Будь храброй, Зигги. Будь храброй».

– Вопрос, – шепчу я.

У него перехватывает дыхание.

– Ответ.

– Ты прямо сейчас хочешь поцеловать меня?

Он пристально смотрит на меня, и его мягкий взгляд скользит по моему лицу.

– Каждый день с тех пор, как я увидел тебя. Сейчас. Завтра. Когда я буду на смертном одре. Да, Зигги, но мы просто…

– Друзья.

Себастьян медленно кивает, его нос соприкасается с моим, и воздух покидает его, пока его руки скользят по моей спине.

– Просто друзья.

– А как насчёт «просто друзей»… которые целуются?

Он стонет.

– Похоже на плохие новости.

– Любопытно, – шепчу я, потираясь носом о его нос. – В последнее время я пытаюсь слегка запятнать свой имидж. Кажется, плохие новости – как раз то, что мне нужно.

– Но я, – он резко выдыхает, прижимаясь своим виском к моему, и его губы касаются моего уха, – исправляюсь. Плохие новости – это последнее, чего должен искать кающийся грешник.

– Кающийся грешник ищет отпущения грехов, – говорю я ему.

Себастьян кивает и вздыхает, когда мои пальцы скользят по его волосам.

– Тогда позволь мне простить тебя. Позволь сказать тебе, что этот поцелуй может случиться между двумя друзьями, которые заботятся друг о друге, которые хотят оберегать друг друга и доставить друг другу удовольствие. Позволь мне заверить тебя, что ты ни в коем случае не разочаруешь меня и не причинишь мне вреда. Наслаждайся мной. Позволь мне наслаждаться тобой. Всё может быть вот так просто, я обещаю.

– Зигги, – вздыхает он, притягивая меня к себе. Его дыхание прерывистое. Я чувствую, как быстро и сильно бьётся его сердце в груди. – Ты обещаешь? После этого ничего не изменится?

Я обвиваю руками его шею, касаясь губами его уха.

– Я обещаю.

Себастьян не колеблется, не даёт мне времени на раздумья, и мне это нравится. Он обхватывает моё лицо ладонями и впивается в мои губы.

Я вздыхаю, ощущая его вкус, когда его губы накрывают мои, сначала нежно, затем жёстко и отчаянно. Я сжимаю его плечи, пока его руки скользят по моей талии, затем ниже. Он проводит ладонями по изгибу моей спины, притягивая меня ближе.

У меня перехватывает дыхание от восхитительного облегчения чувствовать его тело, прижатое ко мне. Он твёрдый под джинсами, трётся прямо о мой клитор под шортами. Наслаждение разливается тёплым и болезненным потоком, мягкой, ровной пульсацией. Каждый дюйм моего тела растворяется в нём.

Я дёргаю его за волосы, и теперь уже Себастьян ахает. Я целую его крепче, наши зубы клацают друг о друга, и вот уже он задаёт ритм – бёдра прижимаются друг к другу, двигаются вместе, губы скользят медленно и чувственно, с горячими, голодными движениями языков.

Я могла бы делать это вечно – целовать его, слушать его, обнимать его – упиваться каждым ощущением его тела, которое так тесно связано с моим. Рука Себастьяна опускается на мои волосы и зарывается в косу, обхватывая мою голову.

– Зигги, – выдыхает он. – Боже, у тебя такой приятный вкус. Ты ощущаешься так приятно.

Я улыбаюсь в его поцелуй.

– И ты тоже, Себастьян.

Он сдвигает бёдра и обхватывает ладонями мою попку, притягивая нас ближе. Удовольствие перерастает в острую, сладкую боль между моих бёдер, в кончиках грудей, когда они соприкасаются с ним. Моя голова запрокидывается. Ноги подкашиваются.

Я рефлекторно протягиваю руку, чтобы удержаться, но Себастьян ловит меня первым и помогает опуститься на пол. Тем не менее, я умудряюсь опрокинуть на пол половину книжной полки на пол и вскрикиваю от ужаса.

– Книги…

– Нахер книги, Сигрид.

– Они погнутся! Они будут повреждены!

– Я куплю их все, – бормочет он мне в губы, подтаскивает по полу толстую книгу и кладёт её мне под голову, как подушку.

Я смеюсь над этим и привлекаю его к себе. Себастьян заползает на меня и устраивается всем весом между моих бёдер, сбивая новую стопку книг с другой полки. Они сыплются на нас, но отскакивают от его спины, когда он прикрывает меня, терпеливо покрывая поцелуями мою шею.

– Слишком много книг нужно купить, – шепчу я ему в волосы, прежде чем поцеловать их.

– Стоит каждого пенни, – он покрывает влажными, горячими поцелуями мою шею и находит мой рот, прижимаясь своими бёдрами к моим.

И затем время просто… замедляется. Воздух наполняется успокаивающим гулом. Огни над головой создают ореол святости вокруг этого мужчины, который так убеждён, что он самый отъявленный грешник. Я нежно провожу руками по его волосам, приглаживая их назад.

Себастьян пристально смотрит мне в глаза. Затем медленно наклоняет голову и целует меня, нежно и неспешно.

Я обвиваю руками его спину и теснее обнимаю, пока его нос не задевает мой, пока наши груди не соприкасаются. Он вздыхает мне в рот, когда я провожу руками по его заднице, привлекая его ближе к себе.

Приподнявшись на локтях, Себастьян откидывает назад мои волосы, накрывает мою щёку ладонью.

– Такая красивая, – тихо произносит он.

Я склоняю голову, когда его взгляд скользит по моему лицу.

– И это говорит самый красивый человек, которого я знаю.

– Заткнись, – бормочет он, целуя меня.

– Как будто ты не знаешь, – бормочу я в ответ, но Себастьян заставляет меня замолчать ещё одним сладким, соблазнительным поцелуем в губы, сопровождаемым жёстким, порочным прикосновением его языка. Он выдыхает моё имя, льнёт ко мне всем своим весом, и я чувствую его твёрдость и тяжесть именно там, где он мне нужен.

Обхватив его рукой за спину, я притягиваю его ближе, пока наши груди не соприкасаются. Наши губы сливаются в глубоком, медленном поцелуе. Сначала мы двигаемся лениво, Себастьян запускает руку в мои волосы, его рот раскрывается навстречу моему; мои руки скользят по крепким мышцам его спины, пока шелковистая гуща волос не падает ему на лицо.

– Себастьян, – я тихо зову его по имени, пока наслаждение пронизывает меня, нарастая и извиваясь. Я впитываю его звуки, его прерывистые, изнывающие стоны, каждый резкий, прерывистый вдох.

– Зигги, – шепчет он.

– Лучший. Поцелуй. На свете.

Он улыбается в наш поцелуй.

– Лучший поцелуй на свете.

Я обхватываю его ногу и скольжу вниз по икре, прижимаясь бёдрами ещё теснее. Его лоб прислоняется к моему, и у Себастьяна вырывается стон, низкий и прерывистый. Это грубое, требовательное эхо, идеальное движение бёдер протягивает прямо сквозь меня раскаленную добела нить удовольствия, пока она не обрывается и не распадается на тысячи тонких сверкающих волокон, проходящих сквозь меня. Меня накрывает разрядка, острое, потрясающее, сладкое облегчение, которое отдаётся где-то внизу живота, между бёдер, в кончиках грудей, поднимается по горлу к кончикам ушей, где я чувствую его дыхание, резкое и горячее.

Я снова выгибаюсь навстречу Себастьяну, когда по мне прокатывается ещё одна волна, и упиваюсь его хриплым стоном. Его рука крепче сжимает мои волосы, когда он замирает, наваливаясь на меня всем своим весом. Я ощущаю каждый дюйм его тела, твёрдого и настойчивого в джинсах, и говорю себе, что, как только я достаточно успокоюсь после этого потрясающего оргазма, чтобы вспомнить, что такое руки и как они работают, я заставлю этого мужчину блаженно разлететься на куски.

Он медленно отстраняется, глядя на меня сверху вниз, приглаживая назад тонкие и уже вспотевшие пряди моих волос. Костяшки его пальцев касаются моей горячей щеки, раскрасневшейся от оргазма.

Я ошеломлённо наблюдаю за ним, за его нежными руками и ногами, жаждущими прикосновений. Обвивая руками его шею, я улыбаюсь, когда он наклоняется и нежно и сладко целует меня.

– Это, – шепчу я, – возможно, испортило мне все будущие походы в книжный магазин.

Глаза Себастьяна прищуриваются. Его тело начинает трястись. А затем он раздражается самым громким и приятным смехом, который я когда-либо слышала.

Глава 24. Себастьян

Плейлист: The Avett Brothers – I Wish I Was

Мой смех превращается в судорожный вздох, когда Зигги переворачивает меня на спину и скользит ногой по моему животу, прямо по моему члену, который так чертовски твёрд, что я не понимаю, как это у меня не лопнула молния на джинсах.

– Зигги, – я кладу руку ей на бедро, останавливая её.

Она замирает, опираясь на локоть, и смотрит на меня сверху вниз.

– Что такое?

Я медленно выпрямляюсь, и она садится вместе со мной. Поднеся руку к её лицу, я провожу пальцами по её веснушкам, затем запускаю их в её восхитительно растрёпанную косу.

– Я в порядке.

Зигги опускает взгляд на мой пах, где очевидно, что я очень не в порядке.

– Что?

– Я… – выдохнув, я снова провожу костяшками пальцев по её раскрасневшейся щеке, а затем нежно целую одну из моих любимых веснушек, расположившуюся в ямочке на её щеке. – Я в порядке.

Она наклоняет голову, как обычно, и отстраняется – не резко, просто с любопытством, пока её глаза изучают мои.

– Но ты так хорошо позаботился обо мне…

– Недостаточно хорошо.

– Себастьян, – она приподнимает бровь. – Это я только что испытала такой сильный оргазм, что увидела космос. Я могу сказать тебе, было ли это недостаточно хорошо, и я говорю тебе, что так оно и было.

– Я рад, – я наклоняюсь и запечатлеваю нежный, медленный поцелуй на её щеке, вдыхая её аромат. – Значит, мне тоже было хорошо. Это всё, что мне нужно.

Зигги хмурится, когда я вскакиваю и встаю, хотя и не так грациозно, как хотелось бы, учитывая бешеную пульсацию в моём члене. Она думает, что видела космос? Я был в двух шагах от того, чтобы взлететь, как ракета. Вспомнив тот последний раз, когда я ел кальцоне, и мне было так больно, что я реально думал, что умираю, я в итоге обретаю способность стоять прямо и протягиваю ей руку.

Зигги берёт её, сначала немного неуверенно, но потом позволяет мне поднять её на ноги. Она приземляется, подпрыгивая, и одёргивает свою очаровательную тёмно-зелёную футболку, которая задралась до середины её торса во время наших маленьких забав на полу. Когда она одёргивает футболку до джинсовых шорт, которые я обрезал для неё, я снова вижу рисунок спереди – остроумное улыбающееся лицо в рисовке семидесятых, дополненное классической для Шекспира причёской и бородкой. Под улыбающимся Шекспиром написано: «Приятной игры».

(Игра слов, потому что фразу можно понять и как «приятной игры», и как «приятной пьесы», – прим)

Секунду Зигги смотрит на меня, и наши руки задерживаются вместе, пальцы переплетены. Она хмурит лоб, и её пристальный взгляд изучает меня, как рентгеновский аппарат, проводящий диагностику.

Я улыбаюсь, потому что ничего не могу с собой поделать. Раньше я боялся этого взгляда. Теперь я думаю, что, возможно, жажду его. Потому что это значит, что она пытается понять меня. Это значит, что Зигги, возможно, не нравится то, что я делаю, или она не понимает, что я делаю, но она всё равно хочет остаться со мной.

Она медленно поворачивается к книгам, разбросанным по полу, и наклоняется. Когда она тянется за первой книгой, показывая во всей красе свою задницу в джинсовых шортах, она издаёт удовлетворённый звук, низкий и хрипловатый.

Я тоже приседаю и начинаю подбирать книги, возможно, так пристально разглядывая её зад, что роняю несколько книг, которые пытаюсь поднять. Я очень, очень близок к тому, чтобы умолять её сорвать с себя эти шорты, перевернуть меня на спину и сесть мне на лицо, но каким-то образом я остаюсь сильным и убираю наш беспорядок бок о бок с ней.

– Что ж, – вздыхает Зигги и поворачивается, держа в руках огромную стопку книг. – Думаю, пришло время просмотреть несколько книг.

* * *

– Итак, – Зигги с хрустом откусывает одно из тех невероятных шоколадных печений, которые она мне подарила, и смахивает крошки, когда они падают на книгу, лежащую у неё на коленях.

Я поднимаю взгляд от книги, которую листаю – это один из её любимых романов в жанре фэнтези. Мы поменялись жанрами. Зигги вручила мне этот «ромфант», как она его назвала, а я подарил ей один из своих любимых научно-фантастических романов-антиутопий.

– Итак?

– Почему ты отдал свою роль Гейбу в середине третьего акта?

Я откладываю книгу и поворачиваюсь к Зигги, касаясь её ноги своей, пока мы сидим на полу, прислонившись к противоположным книжным полкам.

– Мне показалось, что это разумно с моей стороны. Я должен был прийти вовремя, чтобы прочитать Бенедикта, а я опоздал и помешал ему своим появлением.

Она улыбается.

– И это было очень эффектное появление.

Я отвешиваю театральный поклон.

– Но Гейб пришёл вовремя, он был готов читать Бенедикта, и я знаю, что Шекспировский клуб имеет большое значение для приятелей Рена по театру. Я подумал, что, учитывая это, будет справедливо разделить роль.

Зигги наклоняет голову и отправляет в рот последний кусочек печенья.

– Поняла. Что ж, это мило с твоей стороны.

Это не вся правда. Вся правда в том, что я знаю эту пьесу. Я знаю её очень хорошо. И я знаю, что у Беатриче и Бенедикта чертовски хорошее признание в любви в четвёртом акте, да и в пятом тоже, если уж на то пошло. Я не мог… Я не мог этого сделать. Я не мог посмотреть на Зигги, даже несмотря на то, что мы играли роли, и сказать ей, что я люблю её. Я не мог сказать ей это так, чтобы эти слова ничего не значили.

Не то чтобы я планировал на полном серьёзе сказать Зигги эти слова когда-нибудь в будущем. Но тем не менее, она так много значит для меня после всего лишь нескольких коротких недель в моей жизни. Я хочу лелеять её, быть добрым к ней и получать от неё огромное удовольствие. Она мой друг.

«Твой друг, да? С которой ты только что целовался и был на грани потрясающего оргазма?»

Да, ну что ж. Это правда. Но мы с Зигги дали обещание. Мы наслаждались друг другом, и теперь ничего не изменится. Как она сказала, есть такая вещь, как друзья с привилегиями. И хотя изначально я надеялся полностью держаться от неё подальше, всё пошло прахом с той ночи на моей террасе, когда я основательно потрогал её, когда она поцеловала меня так чертовски хорошо, что у меня подкосились ноги.

Однако мне удалось – и я планирую продолжать в том же духе – сохранить этот новый уровень физической близости. Я могу дать Зигги всё, что ей нужно, когда она покажет мне, что ей это нужно, заставить её чувствовать себя потрясающе, не забирая ничего для себя.

Я могу быть хорошим с ней. Это всё, чего я хочу – быть чертовски хорошим с ней.

Но, возможно, не настолько, чтобы позволить ей съесть всё моё шоколадное печенье без глютена.

– Полегче, чемпион, – я тащу контейнер с печеньем обратно к себе.

Зигги изумлённо смотрит на меня.

– Я съела три.

– Три? – я с хрустом вгрызаюсь в очередное печенье. Господи Иисусе, это просто бл*дская мечта. Я не понимаю, как в них может не быть глютена. – Да, это точное число, если умножить его на три.

– Ты тупица, – она пихает меня ногой в бедро. – Я съела три.

Я ухмыляюсь, кладу книгу обратно на колени и отправляю в рот остаток печенья.

– Как скажешь, дорогая Зигги.

Она вздыхает и тоже кладёт книгу обратно на колени. На пару минут воцаряется тишина, слышен только тихий шелест бумаги, пока мы переворачиваем страницы, и случайный хруст, когда я откусываю очередное печенье.