Текст книги "Если только ты (ЛП)"

Автор книги: Хлоя Лиезе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

– Хоккей, – говорит он с улыбкой в голосе. – Да, я знаю. Даже несмотря на то, что у тебя есть такая странная манера делать добрые дела, которые защищают меня и заботятся обо мне. Например, тот приём в конце сезона, из-за которого ты получил сотрясение мозга, и который ты выполнил, чтобы меня не сбили…

– Я споткнулся, – небрежно говорю я.

– Ага. Самый быстрый и проворный хоккеист в лиге «споткнулся» и получил сотрясение мозга. Конечно. Я хочу сказать вот что: ты явно не хочешь этого признавать, но ты способен на хорошие поступки. Ты способен искупить свою вину.

Горячая, острая боль пронзает мою грудь, когда я встречаюсь с ним взглядом.

– Вот тут ты ошибаешься. Даже Фрэнки так не считает.

– Неее, – Рен встаёт и нежно сжимает моё плечо. – Она не говорила, что ты неисправим. Фрэнки сказала, что исправить это будет сложно, что на это потребуется время. Хорошие вещи, исцеляющие, ведущие к росту, часто бывают такими. Победы одерживаются терпением, выдержкой и маленькими постепенными шагами. Ты уже знаешь это, Себ. Ты пережил это. Да, ты талантлив, но ты также глубоко предан своему делу – посмотри, как усердно ты работал день за днём на протяжении двух десятилетий, чтобы стать элитным хоккеистом, добиться всего того, чего ты достиг в профессиональном плане. Ты хочешь сказать, что не способен на то же самое в личностном плане?

Эта острая боль становится всё острее и глубже, проникая опасно близко к скукоженному органу в моей груди, который лучше не замечать.

– Есть ли смысл в этой мотивационной речи?

Когда Рен говорит, его голос звучит необычно мрачно.

– Я хочу сказать, что Фрэнки может помочь тебе, насколько это возможно, но в конечном счёте всё зависит от тебя, твоей мотивации, твоей веры в себя. Ты должен посвятить себя переменам, которые изменят всё к лучшему, Себ.

Я стону и провожу обеими руками по волосам.

– Да, я знаю.

– Я думаю, тебе нужно сократить употребление алкоголя, – предупреждает Рен. – Или лучше совсем от него отказаться.

Я морщусь.

– Это кажется немного экстремальным.

– И никаких кутежей.

– Кутежей? – я фыркаю. – Мы что, в девятнадцатом веке?

Меня бьют подушкой.

– Ладно, – ворчу я. – Никаких «кутежей».

Рен встаёт, скрестив руки на груди.

– Если ты какое-то время будешь придерживаться правил, залечишь свою ногу, дашь Фрэнки немного времени, чтобы она нашла способ восстановить твой имидж, то очень скоро вернёшь расположение команды.

– И моих спонсоров, – напоминаю я ему. – Давай не будем забывать о спонсорах.

Он закатывает глаза.

– С деньгами у тебя всё будет в порядке, даже если ты потеряешь нескольких спонсоров.

– Ах, да, но тогда как я смогу позволить себе разбить ещё одну машину стоимостью в сто тысяч долларов?

Глаза Рена становятся на редкость ледяными.

– Шутка, – говорю я ему, садясь. – Это была шутка.

– Слишком рано шутить о таком, – бормочет он, поворачиваясь обратно к кухне. – Ты мог серьёзно поранить себя или кого-нибудь ещё.

Я откидываюсь на спинку дивана и смотрю в потолок. Рен прав. Чтобы расположить к себе команду и моих спонсоров, я должен какое-то время выглядеть так, будто веду себя прилично и привёл жизнь в порядок. Ключевое слово: выглядеть. Само собой, меняться на самом деле я не планирую.

Если я не сделаю вид, что исправился, я могу потерять единственное, что для меня важно. Хоккей. Редкую дружбу, которая проложила себе путь в моё существование. Образ жизни, который приносит мне все те удовольствия, которыми я так наслаждаюсь.

Растянувшись на диване Рена, я ломаю голову, впервые за свою взрослую жизнь задаваясь вопросом, как бы мне провернуть хитрость и притвориться порядочным человеком.

Я даже не представляю, с чего начать.

Глава 3. Зигги

Плейлист: Liz Brasher – Body of Mine

Воскресный семейный ужин раньше был моей любимой частью недели. Все местные Бергманы, а также братья из штата Вашингтон, когда те приезжают в гости, рассаживаются со своими половинками за длинным столом из потёртого дерева в доме моих родителей. Смех и разговоры за столом с семейными блюдами моей шведской мамы при мерцающем свете свечей.

Но теперь воскресный семейный ужин – это просто ещё одно место, где я чувствую себя в ловушке роли, которая сидит на мне, как старая одежда после скачка роста – слишком маленькая, раздражающе тесная. И я не знаю, как именно это изменить. Я знаю, что переросла ярлыки, которые носила раньше, но никак не могу понять, что я хочу носить сейчас, и что будет казаться правильным.

Наверное, я хотела бы, чтобы именно моя семья могла выкроить мне побольше места, чтобы они были хотя бы немного открыты для возможности моего роста и перемен, пока я разбираюсь с этим.

Я сижу со своей племянницей в детском конце стола, окружённая книжками-раскрасками и крошечными леденцами – это чтоб вы понимали, как далеко мне до исполнения этого желания.

Не поймите меня неправильно, моя племянница Линнея – Линни, как мы её зовём – очаровательна. Ей три с половиной года, она очень разговорчивая и такая развитая не по годам, что я беспокоюсь, что она даст фору моим озорным братьям, Вигго и Оливеру.

Однако, пока мы едим вкусную еду, поставив свечи на другом конце стола, чтобы она не могла до них дотянуться, я отчётливо осознаю, что последние двадцать минут слушаю её шутки о какашках и пуках – пусть и очень остроумные шутки о какашках и пуках – в то время как мои родители сидят на другом конце стола, увлечённо беседуя с остальными моими местными братьями и сестрами и их партнёрами. Родители Линни, моя сестра Фрейя и её муж Эйден, который держит на плече своего маленького сына Тео, сидят напротив моих братьев Вигго и Оливера, а также партнёра Олли, Гэвина. Рядом с ними моя невестка Фрэнки и мой брат Рен. Они все наклоняются вперёд, поставив локти на стол, склонив головы друг к другу, держа в руках бокалы с вином и пивом, и танцующий свет свечей освещает их лица.

А я сижу здесь, держа в руках стакан с крышкой и соломинкой, потому что, видимо, мама всё ещё думает, что мне девять, и я могу всё разлить. Вздохнув, я убираю крошечную зефирку из книжки-раскраски «Покемоны», принадлежащей моей племяннице, и начинаю закрашивать большое заострённое ухо Пикачу.

Линни наклоняется ко мне, и её льдисто-голубые бергмановские глаза устремлены на меня. Её тёмные волнистые волосы, как у Эйдена, наполовину выбились из пучка, который подпрыгивает, когда она шевелит бровями.

– У меня есть ещё одна шутка, тётя Зигги.

Я заставляю себя улыбнуться и вытираю полоску соуса с её щеки.

– Я вся внимание.

– Зачем клоуну подушка?

У меня вырывается вздох.

– Я не знаю. Зачем?

Она снова шевелит бровями и говорит:

– Затем, что это подушка-пердушка.

Я театрально морщу нос, зная, что это доставит удовольствие этому ребёнку, который любит вызывать у людей отвращение.

– Фуууу.

Она глупо хихикает и накалывает кусок нарезанной фрикадельки.

– Это моя новая любимая шутка.

Пока Линни запихивает фрикадельку в рот, я улавливаю окончание фразы Рена:

– К счастью, он только ушиб ногу, но всё равно будет не в состоянии играть ещё как минимум две недели.

– Ту же, которую он сломал этим летом? – Фрейя, которая работает физиотерапевтом и знакома с подобными травмами и с работой по их восстановлению, морщится, когда Рен кивает. Она забирает у Эйдена хнычущего Тео и приподнимает какой-то потайной клапан на своей рубашке, затем опять прикладывает его к себе, чтобы покормить грудью. – Это плохо.

– Ушибленная нога – наименьшая из его проблем, – бормочет Фрэнки. – Его общественный имидж в гораздо худшем состоянии. Он врезался на своей бл*дской – простите, блинской – машине, – поправляется она ради Линни, – прямо в здание программы внешкольного образования. Неосторожно ведя машину со сломанной ногой. Выглядит всё ужасно.

Гэвин задумчиво хмурится. Как и Олли, он профессиональный футболист, хотя сейчас ушёл из спорта.

– Его спонсоры бросили его?

– Как горячую картошку, – Фрэнки делает большой глоток вина. – И, извините за каламбур, он ходит по невероятно тонкому льду с руководством «Кингз».

– Я беспокоюсь за него, – признаётся Рен. – Себ всегда отличался безрассудством, но эта последняя оплошность кажется более серьёзной, чем все предыдущие.

– Это серьёзнее, чем просто оплошность, – говорит Фрэнки. – Это полное дно.

У меня внутри всё сжимается. Мне должно быть наплевать на Себастьяна Готье. Но, услышав, что он въехал на своей машине в здание и покалечился ещё больше, зная, что он потерял расположение своих спонсоров, и у него огромные проблемы с командой, я испытываю необъяснимую грусть.

Бывая на играх Рена, я видела Себастьяна и то, как он летает по льду. Этот мужчина оживает, когда играет. Если его отношение к хоккею хоть немного близко к тому, что я испытываю к футболу, он должен быть несчастен из-за того, что поставил под угрозу свою карьеру.

Я пытаюсь направить свои мысли в нужное русло, не сопереживать тому, кто сумел так бесцеремонно разрушить то, чего очень немногие могут достичь; тому, кто действительно достоин презрения. Но, по правде говоря, последние несколько недель я много думала о Себастьяне Готье.

Потому что он относился ко мне по-другому, как никто другой не обращался со мной. Не только сначала, когда он не узнал меня, когда дразнил и провоцировал, но и когда он узнал меня. Даже тогда он обращался со мной как со взрослой женщиной, которая может справиться с его мудачеством, а не как с какой-то хрупкой вещью, с которой нужно обращаться осторожно. Он не отступил. Он напирал дальше. Он сказал что-то, что задело за живое.

«Легко не заметить того, кто явно хочет, чтобы его не замечали. Если ты надеялась на другую реакцию, я бы посоветовал пересмотреть твоё поведение».

Я чуть было не сказала ему: «Я знаю, чёрт возьми… Я знаю, что если хочу, чтобы меня воспринимали иначе, то надо вести себя иначе. Я просто не знаю, как». Вот только раздражающие слёзы сдавили горло, и слова не приходили.

В последнее время я так часто чувствую, будто вот-вот расскажу многим людям о давно наболевшем, но правда подобна кому в моём горле, который я не могу распутать, и даже не могу найти в себе сил на его распутывание.

Я хочу найти это мужество и эти слова. Я хочу постоять за себя и сказать, что заслуживаю шанса стать тем, кем я способна быть – на поле и за его пределами. Я хочу, чтобы меня воспринимали как взрослую, желанную бисексуальную женщину – эта концепция кажется совершенно чуждой моему кругу общения, моим братьям и сестре, несмотря на то, что у многих из них есть одинокие друзья, которые заинтересованы в свиданиях. Я хочу, чёрт возьми, открытую посуду и бокал вина за ужином. Я хочу, чтобы меня воспринимали не как ребёнка в конце стола, а как человека с умом и голосом в нашей семье.

Я хочу толкать себя к большему, тянуться, достичь чего-то и немного блистать. И я хочу, чтобы моя семья поверила в меня, была первой, кто увидит эту возможность.

Не слишком ли многого я прошу?

– Категорически нет, – голос папы прерывает мои мысли. Он звучит необычно серьёзно и тихо, как раскат грома в воздухе.

Я бросаю взгляд на другой конец стола, где Рен и папа молча смотрят друг на друга. От отца у нас с Реном рыжие волосы, хотя у моего отца они теперь посеребрены проседью на висках. Его зелёные глаза, которыми он одарил меня, прищурены, когда он смотрит на моего брата.

Лицом Рен похож на маму, но телосложением он очень напоминает папу – широкоплечий, крепкий и высокий. Как и папа, Рен имеет натуру огромного плюшевого мишки, поэтому очень странно, что они сверлят друг друга взглядами, а между ними возникает напряжение.

– Что происходит? – спрашиваю я.

Мама смотрит в мою сторону, колеблясь, затем говорит:

– Не волнуйся, малышка. Это просто продолжающийся разговор о семейных… решениях.

– Продолжающийся? – я хмурюсь. – Почему я об этом не знаю?

Оливер, самый близкий мне брат и по возрасту, и в эмоциональном плане, бросает на меня виноватый взгляд, от которого у меня такое чувство, будто меня пнули в живот. Он знает обо всём, что бы это ни было, но даже он не сказал мне.

– Тебе не о чём беспокоиться, – говорит папа, откидываясь на спинку стула и обхватывая рукой кружку с пивом. – Вот почему.

Мои щёки горят, и на глаза наворачиваются первые слёзы.

– Это касается нашей семьи, и мне не нужно беспокоиться об этом?

Никто, кажется, и не осознаёт, насколько это обидно. Мама накрывает папину руку своей и нежно поглаживает. Фрейя, сидящая рядом с ней – почти мамина копия с их почти белыми волосами до плеч – с беспокойством смотрит на папу своими бледно-голубыми глазами. Тео отрывается от кормления и начинает плакать. Эйден осторожно забирает его у Фрейи, затем встаёт, подбрасывая Тео на руках, но перед этим мягко сжимает плечо Фрейи, нежно проводя большим пальцем по её шее.

Фрэнки кладёт руку Рену на спину и гладит.

Рука Гэвина в оберегающем жесте лежит на спинке стула Олли.

Вигго необычно молчалив и ковыряет этикетку на своей пивной бутылке.

– Что происходит? – спрашиваю я резким голосом. – Почему все так странно себя ведут?

Линни перестаёт раскрашивать и поднимает на меня взгляд.

– Кто знает. Взрослые всегда ведут себя странно.

– Я взрослая!

Линни хмурится и склоняет голову набок.

– Да?

Боже, устами младенца…

На глаза наворачиваются слёзы. Я знаю, что я чувствительная. Я знаю, что, возможно, слишком остро реагирую, но я так устала от этого чувства. Мне больно, что в очередной раз ко мне относятся не как к полноценному члену семьи. Я уверена, что мои родители, братья и сестра желают мне добра. И я представляю, что бы ни происходило, это, должно быть, так сложно, что они хотят оградить меня от этого.

Эта последняя мысль – единственное, что удерживает меня от взрыва после того, как я слишком долго сдерживала своё раздражение.

Я смахиваю едва не навернувшиеся слёзы и заставляю себя улыбнуться племяннице. Аппетит пропал, я отодвигаю тарелку с недоеденной едой в сторону, затем придвигаю поближе книжку-раскраску с покемонами.

– Какого цвета щёки у Пикачу, Линни?

Когда она отвечает мне, а я заполняю эти круги ярко-вишнёвым цветом, комната вокруг меня успокаивается, и в нашем семейном мире восстанавливается предсказуемый порядок.

По крайней мере, я полагаю, что моя семья видит это именно так.

Я же, с другой стороны, даю себе обещание, что так или иначе, каким-то образом позабочусь о том, чтобы вскоре, наконец, моя семья, моя команда – все – увидели, как много на самом деле изменилось.

* * *

Как оказалось, легче сказать, чем сдержать это обещание. В последние пять дней, прошедших после неудачного семейного ужина, в перерывах между тренировками, общей физической подготовкой и перечитыванием моей любимой любовно-фантастической серии, я пыталась – безуспешно – понять, что же будет дальше.

Я хочу, чтобы люди воспринимали меня по-другому, но как мне этого добиться? Я знаю, что внутри я изменилась. Но когда я смотрю на своё отражение в витрине магазина недалеко от моей квартиры, я сталкиваюсь с тем фактом, что внешне я действительно совсем не изменилась.

И это чертовски раздражает, учитывая то, как сильно я выросла даже за последние несколько лет. После выпуска из КУЛА прошедшей весной, после ускоренного трёхлетнего обучения, благодаря моим оценкам и спортивной стипендии, я стала как никогда независимой. Я старательно просматривала предложения по недвижимости и абсолютно самостоятельно нашла солнечную квартиру-студию, от которой совсем недалеко идти до пляжа. Я выбрала своего агента, не спрашивая совета ни у кого, кроме Фрэнки – но она сама работает в этой сфере, так что это был профессиональный совет. Я попала в стартовый состав национальной женской сборной по футболу, затем подписала контракт с лос-анджелесской командой «Энджел Сити». Я даже наконец-то получила водительские права после часов практики за рулём любимой колымаги Вигго, Эшбери.

И я всё равно выгляжу как тихая, неловкая девочка-подросток, которая оставила кошмар старших классов ради онлайн-обучения и больше не возвращалась. Девочка, которая сидела на задней парте, на крайнем сиденье на каждой лекции, не желая быть увиденной или вызванной, поскольку выразительно говорить с ходу – не мой конёк, и когда ко мне прикованы взгляды, я делаюсь красной как помидор (если только это происходит не на футбольном поле).

Я наблюдаю за своим отражением, пока у меня вырывается тяжёлый вздох. А потом моё внимание привлекает ликование толпы. Повернувшись на звук, я замечаю ресторан с открытой террасой, где по телевизору показывают повтор самых ярких спортивных событий, и вижу, как стадион Доджер взрывается при виде хоум-рана, а потом запись переключается на ведущих в их студии. Налетает вечерний августовский ветерок, донося запах горячей солёной картошки фри.

Мой желудок урчит, напоминая мне, что я сегодня не ела со времени тренировки. Может, еда в желудке поможет стимулировать креатив, придумать первый шаг в том, что я решила назвать проект «Зигги Бергман 2.0».

В уголке террасы ресторана есть маленький столик за двоих, на который падает вечернее солнце, и я прошу администратора посадить меня за него. Усевшись, я просматриваю меню, после чего выбираю сэндвич с курицей на гриле и порцию картошки фри. В последний момент я заказываю ещё алкогольный клубничный молочный коктейль.

Наполовину расправившись с алкогольным молочным коктейлем и уже давно умяв сэндвич с курицей, я провожу долькой картошки по луже кетчупа и смотрю в телевизор. Я ничуть не приблизилась к пониманию первого шага в проекте «Зигги Бергман 2.0»

Однако я слегка навеселе.

Это единственное объяснение тому, почему вид Себастьяна Готье по телевизору, в полной хоккейной экипировке скользящего по льду, заставляет меня быстро и жарко покраснеть.

Алкоголь всегда вызывал у меня румянец. Просто так совпало, что жар от алкоголя в молочном коктейле вот именно сейчас прилил к моему лицу, когда программа спортивных новостей начала освещать впадение в немилость хоккейного феномена Себастьяна Готье.

Не отрывая взгляда от экрана, я подношу ко рту дольку картошки фри, но медлю, наблюдая, как Себастьян петляет между своими оппонентами, держа шайбу так вплотную к клюшке, что она кажется приклеенной. Я наблюдаю, как он пасует Рену, который делает ложный манёвр, замечает их товарища по команде, Тайлера Джонсона, который срезает к голу, передаёт ему шайбу, затем ликует, когда они забивают. Даже зная, что это повторы, даже понимая, что я помнила бы, если бы Рен пострадал от этого, я невольно напрягаюсь, когда вижу, как болван из другой команды безжалостно высоко замахивается клюшкой в лицо моему брату, но Себастьян чертовски быстро подъезжает и отталкивает парня назад. Но он недостаточно быстр, чтобы самому избежать удара. Клюшка ударяет Себастьяна по лицу, и его голова откидывается назад.

Ломтик картофеля выпадает из моей руки, со шлепком приземляясь в кетчуп на тарелке. Я смотрю, как из носа Себастьяна течёт кровь, когда он с силой толкает парня, затем бормочет что-то сквозь капу, что провоцирует болвана, и тот начинает замахиваться кулаком на Себастьяна. Собирается толпа игроков с обеих сторон, перерастая в эпичную драку, которой Себастьян избегает лишь потому, что мой брат хватает его за шиворот и дёргает назад.

Моё нутро бунтует при виде густой алой жидкости, текущей по лице Себастьяна. Я отталкиваю тарелку с картошкой фри и кетчупом и подавляю волну тошноты, пока ведущие говорят о напавшем игроке, который заработал репутацию человека, склонного к такой грязной игре. Они говорят о нём вместе с Себастьяном, подмечая, что Себастьян тоже всегда в самой гуще таких потасовок.

И всё же. Разве они не видят то, что видела я? Человек вступился и защитил того, кто важен для него? Похоже, нет, поскольку они продолжают говорить об его недавней аварии и сломанной ноге. Они называют его эпитетами, которые составляют фундамент его ужасной репутации: беспечный, чинящий проблемы, плохой парень.

Плохой парень.

Меня накрывает озарением, над головой загорается мегаваттная лампочка.

Теперь моё нутро бунтует ещё сильнее, но на сей раз не от тошноты, а от предвкушения. Моё сердце гулко стучит, пока я бросаю наличку на сумму вдвое больше стоимости моей еды, встаю и спешно выхожу из ресторана.

Адрес Себастьяна получается найти благодаря быстрому поиску в интернете. Как и остальная команда, он живёт на Манхэттен-бич и достаточно мелькал в новостях, чтобы адрес его дома не был секретом. Я вбиваю его в приложение карт, убеждаюсь, что иду в нужную сторону, затем начинаю быстро шагать по тротуару, направляясь в последнее место, где меня могли бы ждать, тем более без предупреждения.

Возможно, это самая глупая и абсурдная вещь, что я когда-либо сделала. А может, это абсолютно гениальное решение. Но я отказываюсь позволять неуверенности остановить меня. Наконец-то у меня появилась идея для проекта «Зигги Бергман 2.0».

Включая кое-какую впавшую в немилость звезду хоккея, у которого есть именно то, что нужно мне, и который нуждается именно в том, что могу предложить я:

Коррекцию публичного имиджа.

Глава 4. Себастьян

Плейлист: The Black Keys – Shine A Little Light

Пока Фрэнки не придумала, как мне вернуть всеобщее расположение, мне строго-настрого приказано оставаться дома и не лезть в проблемы.

В кои-то веки я делаю, как мне сказано.

Конечно, если бы Фрэнки увидела меня прямо сейчас (и я очень рад, что она не видит меня), она б наверняка не согласилась.

Я сижу на балконе второго этажа с видом на Тихий Океан, мои волосы взъерошены, и я одет лишь в чёрные боксеры-брифы. Моя шина снята, нога лежит на мягком шезлонге. Мой живот болит, но боль несколько приглушается косяком, которым я опять крепко затягиваюсь, и терпкий дым вьётся в воздухе. Я сердито гляжу на горизонт, презирая приглушённый, гаснущий свет, потому что он пронизывает мои глаза и словно ножом пыряет раскалывающуюся голову. Прошлой ночью я выпил много виски.

Нет, Фрэнки определённо не согласилась бы, что сейчас я делаю, как мне сказано. Но формально так и есть. Я остался дома и не лез в проблемы, совершая плохие поступки в приватной обстановке, благодаря чрезвычайно навороченной охранной системе.

Расслабленный, уверенный в этом, я закрываю глаза и удерживаю внутри дым от косяка, чувствуя, как его кислотная сладость обжигает лёгкие. А потом тут же закашливаюсь при звуке ног, приземлившихся на мой балкон.

Я искренне надеюсь, что у меня галлюцинации.

– Нет, – говорит Зигги.

Либо она читает мысли, либо я сказал это вслух. В любом случае, она не галлюцинация.

Младшая сестрёнка Рена стоит на моём балконе второго этажа, морской бриз растрёпывает её волосы из косы, огненные пряди танцуют на фоне угасающей синевы сумерек. Её щёки раскраснелись, сияют румянцем в лучах садящегося солнца. Если бы моё сердце не угрожало выскочить из груди от того, что меня столь основательно застали врасплох, я бы сосредоточился на этом румянце, который я узнаю по нашей маленькой стычке на террасе в вечер свадьбы Рена и Фрэнки.

Не то чтобы я думал о том вечере после свадьбы Рена и Фрэнки. Или о румянце Зигги.

Нет, вообще нет.

Она стоит, пристально глядя на меня и держа руки на бёдрах – чьи роскошные изгибы я совершенно не замечаю, благодарю покорно. Она в неприметной спортивной одежде – тёмно-синие футбольные шорты, такого же цвета высокие кроссовки на шнуровке, свободная тёмно-зелёная спортивная кофта, отчего её изумрудные глаза выделяются на фоне персиковой кожи и огненных веснушек на носу.

Я никогда не западал на других спортсменов, но прямо сейчас, говоря гипотетически, я мог бы оценить, насколько привлекательным может быть спортивный образ.

Для кого-то, помимо меня. Потому что я совершенно точно даже не думаю о влечении к сестре Рена, которая стоит на моём балконе, пока я сижу тут в трусах, с болящим животом, воняющий как переспелый труп и как сомнительные отношения с алкоголем.

Просто фантастика.

Не то чтобы я переживал о том, что Зигги или кто-то другой, если уж на то пошло, подумает о моих жизненных решениях (на это я забил давным-давно), но вот тщеславия мне не занимать. Никто не видел меня в таком неприглядном виде с момента моего рождения.

Зажав косяк между зубами, я тянусь к чёрному кашемировому пледу рядом и накидываю его себе на колени, затем провожу пальцами по волосам, приглаживая взъерошенные волны до тех пор, пока мне не удаётся собрать верхнюю их часть с помощью резинки на запястье.

Затем я откидываюсь обратно на шезлонг, делая долгую затяжку косяком.

– Ты когда-нибудь слышала о необходимости стучаться во входную дверь, дорогая Зигги?

– У меня было подозрение, что если бы я постучалась, мне бы не открыли, – она прислоняется к перилам балкона и чуть не награждает меня сердечным приступом. Я бросаюсь вперёд, хватаю за запястье и дёргаю её к себе.

Её глаза делаются широко распахнутыми как блюдца, когда она пошатывается в мою сторону и останавливается у моих ног.

– Это зачем было?

– Ты проникла на мою территорию и забралась по моему дому. Ты сейчас не имеешь права задавать вопросов.

Я осознаю, что до сих пор держу её запястье. Что оно тёплое и мягкое, и что к её коже льнёт едва ощутимый запах клубники. Я отпускаю.

Зигги скрещивает руки на груди и смотрит на меня вниз, пока я стараюсь успокоить себя очередной затяжкой этой очень дорогой, очень мягкой марихуаны, и говорит:

– Разве тебе стоит так делать?

Я приподнимаю брови, задержав дым, затем медленно выдыхаю. Зигги наблюдает за мной, и её лицо выражает изумительно манящую смесь заворожённости и искреннего неодобрения.

– Фрэнки одобряет, – усмехнувшись, я откидываюсь дальше на шезлонг. – Травка – это единственное, в чём мы с ней согласны.

– Фрэнки использует её как обезболивающее, – подмечает Зигги.

Я не собираюсь признаваться, что мой живот в агонии. Поэтому показываю косяком на свою повреждённую ногу.

– Ой-ой. Мне больно.

Она закатывает глаза.

– Итак, – я подношу косяк к губам, с досадой наблюдая, что Зигги устраивается как дома. Она плюхается на шезлонг напротив моего, вытягивает длинные ноги, скрещивает руки на груди.

– Итак, – отвечает она.

Я жестом руки обвожу балкон, выдыхая.

– Чем я обязан этим удовольствием вторжения в мою личную обитель?

Её румянец сгущается.

Этот вид напоминает мне о том моменте, когда она задрала платье на террасе, стянула трусики и обернулась через плечо…

Воспоминание производит весьма неудобный эффект на моё тело. Слава Богу за плед, который я подтягиваю повыше на коленях. Я сгибаю в колене здоровую ногу и подтягиваю к себе, чтобы скрыть то, что начало происходить.

Вот с чем я остаюсь, раз мне пришлось отказаться от «кутежа». Я настолько на взводе, что наполовину твёрд просто при виде румянца.

Закрыв глаза, я вспоминаю последний раз, когда видел мою мать и отчима. Это очень быстро обрывает проблему, которая начала зарождаться в моих брифах.

– Я здесь… – продолжает Зигги, затем делает паузу.

Проклятье, когда мои глаза закрыты, это возбуждает ещё сильнее – слышать хрипотцу её голоса, повышение тона в конце каждой фразы.

Я приоткрываю один глаз и сердито смотрю на неё, основательно раздосадованный этим.

– Ты здесь? Выкладывай уже.

Её челюсти сжимаются. Зигги выпрямляется, крепко скрестив руки на груди.

– Я здесь, потому что… – она делает глубокий вдох, и теперь я чувствую себя абсолютным мудаком. Её губы шевелятся, но слова не срываются с них, будто застряли где-то между её мозгом и языком. Она зажмуривается и отворачивается, садясь боком на шезлонге, и морской бриз высвобождает ещё больше прядей из её косы. Я наблюдаю, как эти пряди подпрыгивают и танцуют на ветру как языки пламени, после чего обёртываются вокруг её головы, скрывая лицо.

Её плечи поднимаются, затем опадают. Глубокий вздох, будто она настраивается.

– У меня есть… идея. В смысле план. Это поможет нам обоим выбраться из наших текущих… положений.

Мои брови удивлённо приподнимаются. Младшая сестрёнка Рена – это последний человек, от которого я ожидал бы плана, помогающего мне выбраться из моего бардака.

– Почему ты хочешь мне помочь? Когда я видел тебя в последний раз, я приставал к тебе, оскорбил и довёл до слёз.

И я ненавидел себя за это.

– Ты не довёл меня до слёз, – ровно произносит Зигги. – Ну то есть, по сути да. Но это были злые слёзы. Ты меня выбесил. Но… – между нами повисает молчание, затем она говорит. – Если ты сказал об этом как мудак, это ещё не означает, что ты не прав. Если я хочу быть увиденной, я должна взять на себя ответственность за это. И тут в игру вступаешь ты.

Я с любопытством смотрю на неё.

– Продолжай.

Она склоняет голову, когда ветер бросает ей волосы в лицо, скрывая её от меня. Её пальцы сцепляются на её коленях.

– Тебе нужно поправить публичный имидж.

– Кажется, Фрэнки использовала термин «воскресить».

У неё вырывается мягкий фыркающий смешок. Я невольно улыбаюсь от этого звука. Она пожимает плечами.

– Одно и то же.

– Не особо, но я тебя выслушаю.

Между нами воцаряется очередная пауза, пока Зигги проводит ладонями по бёдрам и садится прямее.

– Я хочу, чтобы мой имидж… слегка запятнался. Повзрослел, можно сказать.

Мои губы хмуро поджимаются.

– Я не понимаю.

– Каждый из нас обладает тем, в чём нуждается другой. У меня репутация хорошей девочки. У тебя скандальная известность плохого парня. Если нас будут видеть вместе, эти публичные имиджи повлияют друг на друга. Меня будут воспринимать серьёзнее. Ты будешь выглядеть так, будто привёл жизнь в порядок.

Я моргаю, ошеломлённый тем, на что она намекает.

– Ты предлагаешь, чтобы мы притворились, будто встречаемся, потому что я ни за что, чёрт возьми…

– Нет! – Зигги качает головой. Ветер меняется, отбрасывая её волосы назад гладкими медными прядями. – Не надо притворяться, что мы встречаемся. Просто притворимся… друзьями.

Это слово падает как камень в неподвижный, холодный колодец тех немногих чувств, что у меня есть, и расходится рябью как незваная тревога. Я невольно зацикливаюсь на том, как она сказала это слово «друзья» – как будто для неё оно такое же странное, как для меня.

Пусть кто-то вроде меня не заслуживает и не желает дружбы, но с ней-то что не так, чёрт возьми?

Приглушенная ноющая боль эхом проносится по мне. Это уже перебор. Я затягиваюсь косяком и удерживаю дым в лёгких, успокаиваю себя, говорю себе, что эта боль вызвана лишь тем, что она сестра Рена. Потому что единственный человек в моей жизни, которого я умудрился не отпугнуть, свирепо любит её и оберегает.

– Друзьями, – повторяю я на выдохе.

Ветер отбрасывает назад её волосы, открывая её профиль – тот длинный прямой нос, каскад коричных веснушек-искорок. Зигги пожимает плечами.