Текст книги "Если только ты (ЛП)"

Автор книги: Хлоя Лиезе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

– Но это же халат, – говорю я ей.

Джиджи улыбается.

– Это не халат, милая. Это накидка. И она сюда идеально подходит. Можешь в итоге снять её, если в итоге почувствуешь себя комфортно и будешь готова обнажиться посильнее, или же можешь носить её весь вечер. Ты в любом случае будешь выглядеть сексуально и дерзко.

Я смотрю на своё отражение, проникаясь увиденным. У платья глубокий вырез, но я не могу похвастаться большой грудью, так что ткань просто лежит на моей груди и открывает лишь намёк на ложбинку, что меня устраивает. С шёлковой накидкой, прикрывающей плечи и руки, я чувствую себя более расслабленной – слегка выхожу за пределы зоны комфорта, но не слишком.

Я замечаю хмурое лицо Шарли в отражении и озадаченно смотрю на неё.

– Ты выглядишь изумительно, – говорит мне Джиджи. – И теперь ты и чувствуешь себя удивительно, верно?

Я киваю, и улыбка одерживает победу.

– Да, верно.

Джиджи шлёпает Шарли по плечу.

– Вот видишь, Мисс Солнышко. Порадуйся за неё.

Шарли хмурится ещё сильнее. Даже странно видеть мою вечно счастливую подругу такой недовольной.

– Ты выглядишь на миллион баксов, – говорит она, встречаясь со мной взглядом. – И я рада за тебя.

– Так почему ты хмуришься? – спрашивает Джиджи.

Шарли делает шаг назад и снова скрещивает руки на груди.

– Она вот-вот пойдёт танцевать с дьяволом. Вот это меня ни капельки не радует.

***

Я нервничаю, когда следующим утром вхожу в дом Рена и Фрэнки. Мне давно пора поговорить об этом с братом, а я этого избегала. Потому что брат, которому я доверяла самые непростые свои правды, теперь оказывается братом, которому я собираюсь практически соврать.

Я изо всех сил постараюсь быть максимально честной.

Должно быть, Фрэнки ещё спит, потому что я вижу лишь макушку Рена через раздвижные стеклянные двери, ведущие на их террасу. Сделав кружку кофе с молоком, я выхожу на террасу и нахожу своего брата сидящим на шезлонге и закинувшим ноги на перила, пока он смотрит на океан и Паццу, которая носится по песку, гоняясь за своим мячиком. Он оборачивается через плечо и улыбается, затем встаёт, чтобы обнять меня.

– Привет, Зигс.

– Привет, Рен, – после нашего приветственного объятия я опускаюсь на шезлонг рядом с ним и сажусь со скрещенными ногами.

Пацца взбегает по ступеням ко мне, мокрая от солёной воды, бросает мячик к моим ногам и счастливо пыхтит. Я хорошенько чешу ей за ушами, затем, когда она опять подхватывает мяч, я забираю игрушку из её рта и кидаю обратно на песок.

– Итак.

Рен смотрит в мою сторону и улыбается.

– Итак.

– Я, ээ… возможно, переманила твоего друга.

У глаз Рена образуются морщинки, когда он улыбается шире.

– Я слышал.

Слава Богу, что я держу у рта кружку кофе, потому что иначе ни за что бы не смогла скрыть отвисшую от шока челюсть. Скрыв лицо за кружкой, я наконец-то делаю большой глоток кофе. К тому времени, когда я проглатываю и поднимаю взгляд, я уже убедилась, что моё лицо расслаблено.

Себастьян говорил с ним о нас?

– Что он сказал?

Рен попивает свой кофе, смотрит на океан и наблюдает за Паццей, которая гоняется за своим хвостом, а затем бухается на песок и катается по нему.

– О, немного. Только то, что на свадьбе вы поладили – как друзья. Что он знает. как много ты значишь для меня, и что он хотел дать мне знать, что ты в безопасности с ним.

Мои челюсти сжимаются. В безопасности. Будто я какая-то хрупкая вещица, с которой нужно обращаться аккуратно.

– В безопасности, значит? – бормочу я в свой кофе, прежде чем сделать несколько больших глотков.

Рен хмурит лоб. Он разворачивается ко мне, склонив голову набок.

– Тебя это расстраивает?

Медленно выдохнув, я ставлю кружку на подлокотник своего шезлонга.

– Я немного устала о том, что про меня говорят в таких… оберегающих, сюсюкающих терминах. Я уже не маленькая невинная девочка, и даже не подросток с трудностями. Я сильная и способная, и я могу справиться с дружбой с Себастьяном Готье, и вам не нужно затевать какой-то патриархальный разговор о моей «безопасности».

Рен моргает, глядя на меня, и хмурится ещё сильнее.

– Я… понимаю, что ты имеешь в виду. Я не думал об этом в таком плане. Я воспринял это так – Себ признаёт, что он откровенно беспечен с большинством вещей в его жизни, и хочет сказать мне, любящему тебя человеку, что это отношение не распространится на тебя. Содержание его слов успокаивало, да, но в первую очередь важен сам факт, что он это сказал.

Я склоняю голову набок.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду то, что знаю Себа достаточно хорошо, чтобы немножко встревожиться, когда разговор начался и всплыло твоё имя, потому что я видел, в какие проблемы и боль он обычно влезает. Пусть я бы никогда не подумал, что он намеренно втянет тебя в такое, правда в том, что если судить по его прошлому, то ты могла бы нечаянно пострадать за компанию. Так что я оценил его заверения в том, что он осознанно оберегает тебя от подобного.

– И всё равно самое большое облегчение для меня – это то, что он пришёл ко мне и так открыто сказал о том, что подружился с тобой. Подобные разговоры непросто даются Себу, и всё же он приложил осознанные усилия, чтобы сделать это. Это многое значит.

Я делаю глоток из своей кружки, обдумывая это, и по мне расходится тепло, не имеющее ничего общего со свежим горячим кофе, который я только что проглотила. Если преподнести всё под таким углом, то может, поступок Себастьяна много значит и для меня тоже.

Обхватив руками кружку, я говорю своему брату:

– Спасибо, что объяснил. Это… помогает.

Рен смотрит на меня, изучая моё лицо.

– Я прошу прощения, если когда-либо заставил тебя почувствовать себя излишне оберегаемой, Зигги. Я просто хочу быть рядом для тебя.

– Я знаю, Рен. Я чрезвычайно благодарна за все те способы, которыми ты поддерживал меня, когда я в этом нуждалась. Я просто… хочу, чтобы ты поддерживал меня сегодняшнюю, а не ту, которой я была когда-то. Понимаешь?

Он медленно кивает.

– Да, понимаю.

Я смотрю на океан, и уголки моих губ приподнимаются, когда Пацца оживлённо гавкает, пугая чайку. Когда она снова подбегает ко мне с мячиком, и я бросаю его обратно к прибою, мы с Реном сидим в компанейском молчании и пьём кофе. Пока я обдумываю эту крупицу информации о Себастьяне.

Я усиленно стараюсь не дать этому пушистому теплу обернуть моё сердце как согретое огнём одеяло, но это тяжело. Тяжело не чувствовать себя так хорошо, зная, что пусть мы лишь притворяемся друзьями, Себастьян всё равно заботится настолько, чтобы поговорить с Реном открыто и по-здоровому, пообещать своему лучшему другу, что мы с ним не влезем в такие вещи, которые могут навредить вам обоим. Он не станет врать Рену (он слишком его любит, это очевидно, даже если он пытается это скрыть), а значит, Себастьян Готье, как бы он ни фыркал насчёт настоящего исправления, возможно, действительно немножко исправляется.

Лай Паццы заставляет меня дернуться и вынырнуть из своих мыслей. Я замечаю, что Рен с любопытством смотрит на меня с лёгкой улыбкой на лице, а затем тихонько свистит и подзывает Паццу обратно, когда она убегает слишком далеко по песку.

– Итак, – я прочищаю горло. – Одна из причин, по которой я хотела рассказать тебе о нас с Себом, ну, о нашей дружбе – это то, что я в пятницу иду на благотворительную гонку на роликах. С ним. Как его гостья.

Рен часто моргает, явно сбитый с толку.

– Но там будет хаос, Зигги. Ты ненавидишь такие мероприятия… – его голос обрывается, когда он смотрит на меня, изучая выражение моего лица. – Ты… не ненавидишь такие мероприятия?

Я пожимаю плечами.

– Это не идеальная для меня среда, но часть того, с чем я разбиралась с колледжа – это то, как я могу иногда наслаждаться такими хаотичными мероприятиями. Мне нравятся твои товарищи по команде. Мне нравятся дети. Я думаю, это великолепная инициатива. Так что я придумала, как сделать это доступным для меня. Я обо всем позаботилась.

Мой брат смотрит в свою кружку кофе, задумчиво хмурясь.

– Я никогда не приглашал тебя, потому что думал, что ты почувствуешь себя обязанной прийти, или посчитаешь, будто я не знаю, что даётся тебе тяжело…

– Я знаю, – я кладу ладонь на его руку и мягко сжимаю. – Я знаю, что ты хотел как лучше.

Он вздыхает, потирая свои зажмуренные глаза.

– Я сейчас чувствую себя очень паршивым братом.

– Рен, нет, – я отставляю кружку кофе и обнимаю его одной рукой, кладя голову ему на плечо. – Ты изумительный брат. Несколько лет назад я бы правда почувствовала себя так, если бы ты меня пригласил.

– Но люди меняются, – тихо говорит он. – И важно помнить об этом, – он косится в мою сторону, затем опускает голову на мою макушку, и мы оба смотрим на океан, убаюканные его размеренным шумом. – Прости, что я забыл.

Я сглатываю ком в горле и крепче сжимаю его плечо.

– Прости, что я не говорила о своих чувствах. Я учусь. Я стараюсь поступать лучше.

– Я тоже постараюсь быть лучше, – тихо говорит он, затем мгновение спустя добавляет: – Я рад, что ты пойдёшь. Фрэнки будет в восторге.

Я улыбаюсь.

– Мы будем сестричками-с-берушами, – у Фрэнки, как и у меня, аутизм, и ей сложно находиться в оживлённых шумных местах – именно она много лет назад по этой причине познакомила меня с берушами.

Он мягко смеётся.

– Это точно.

Напоследок ещё раз сжав его плечо, я отстраняюсь и устраиваюсь на своём шезлонге, снова обхватив кружку обеими руками. При изменении позы мышца на спине побаливает, и я морщусь.

– Что такое? – спрашивает неизменно наблюдательный Рен.

– О, просто потянула какую-то мышцу спины во время агрессивной йоги. Мы с Себастьяном реально выложились на все сто с чатурангами.

Рен чуть не роняет свою кружку, затем ловит её.

– Фух. Слишком много кофеина, – он ставит кружку на пол рядом с собой. – Итак, ээ, агрессивная йога. Как это было? В смысле, как всё прошло?

Я встречаюсь с ним взглядом, ища на его лице какие-то указания на то, сказал ли ему Себастьян, насколько я расклеилась, но на лице Рена не читается ничего, кроме какого-то странного любопытства.

– Я сказала много матерных слов и выпустила кое-какие подавляемые чувства. Я ещё не переварила всё это, но просто знаю, что приятно было это выпустить.

Рен медленно кивает.

– Понятно. То есть… это, типа, партнёрское занятие? Ну знаешь, где вы делаете позы вместе?

– Да. Ну, вроде как. Мы выполняли одну и ту же последовательность лицом друг к другу. Это была «поддерживающая практика», как выразился Юваль.

Рен тихонько мычит, прикусывая губу, совсем как это делаю я, когда обдумываю что-то, и смотрит на песок и Паццу.

– Вы двое… планируете это повторить?

Я киваю, делая глоток кофе.

– Ага, в эту среду как раз. А почему ты спрашиваешь?

Между нами растягивается небольшая пауза молчания, только пальцы Рена постукивают по подлокотникам шезлонга. Его лоб хмурится.

– Просто интересно.

Глава 12. Себастьян

Плейлист: Dermot Kennedy – Outnumbered

У меня пи**ец как болит живот, и я говорю себе, что это нервозность. Потому что впервые за мою карьеру я реально посещаю один из сопливо-пушистых хорошеньких мероприятий по сбору средств, проводимых нашей командой, и я делаю это будучи трезвым как святой.

Дело не в том, что я не люблю своих товарищей по команде, и не в том, что я не поддерживаю сбор денег на изучение рака у детей. Люблю, поддерживаю. Нет, я не обнимаюсь и не общаюсь с ними, но мы нормально ладим; и втайне я слежу за тем, чтобы хорошая часть моего дохода направлялась на разные филантропические цели… просто я прикладываю усилия для того, чтобы это дерьмо не просочилось.

Потому что если бы я регулярно показывался на таких мероприятиях, если бы я публично сообщал, куда направляются мои деньги, это сместило бы мой подлый имидж в опасно позитивную территорию. А я не могу этого допустить, когда каждый способ налажать показывает моему отчиму, что мне насрать на его неодобрение, и унижает моего отца, который бросил нас с матерью и обладает собственным хоккейным наследием, которое я намереваюсь как можно сильнее запятнать ассоциациями с его никудышным сыном.

Таким был мой план на протяжении многих лет, и я его придерживался. Ну, до недавнего времени, когда понял, что это может стоить мне хоккея. И теперь возникло это странное отклонение, где я слегка выкапываю себя из намеренно вырытой ямы, ровно настолько, чтобы моё место в команде снова стало прочным, а моя хватка на хоккее стала безопасной и надёжной.

Моё появление на этом благотворительном мероприятии команды, нашей ежегодной Роликовой Гонки ради Исследования Детских Видов Рака, должно существенно улучшить мой образ в глазах руководства «Кингз», а Зигги получит свои пять минут славы на мероприятии, затем сможет немного оторваться на последующей вечеринке у Тайлера. Всё идеально подходит для наших целей. И всё же у меня странное чувство, что всё пойдёт не по плану.

Заканчивая застёгивать рубашку, я изучаю свою внешность, убеждаюсь, что всё на своих местах – серебряные цепочки, которые я всегда ношу, все пуговицы рубашки правильно застёгнуты, рукава закатаны до локтей.

Стоя перед зеркалом, я ещё немного вожусь с волосами, опять поправляю воротник рубашки. Изучаю края щетины, которую я подбрил на шее, чтобы всё выглядело опрятно.

Весёлое насвистывание «You’re So Vain» (Ты такой тщеславный, – прим) внезапным эхом раздаётся по моей ванной, и я дёргаюсь. Слава Богу, я уже не держу бритву у шеи, потому что тогда рисковал бы перерезать себе горло.

Я разворачиваюсь, и моё сердце гулко стучит от удивления.

А потом моё сердце гулко стучит по совершенно иным причинам.

Зигги стоит в дверном проёме. Чёрный комбинезон на лямочках, бесконечно длинные ноги, радужные высокие кроссовки Nikes. На ней красочные висящие серёжки-кисточки, которые тихонько позвякивают, когда она подходит ближе.

Господи Иисусе, она великолепна.

– Стучать тебя не учили? – слова вырываются у меня хрипло и нетвёрдо.

Зигги смотрит на меня, и её щёки становятся все розовее, когда она прикусывает губу и пожимает плечами.

– Зачем стучать, если я знаю, как попасть внутрь?

Я отрываю взгляд, потому что не могу смотреть на неё больше ни секунды.

– Базовое уважение к частной собственности. Пошли. Мы опоздаем, если не выедем в ближайшее время.

Я проскальзываю мимо Зигги, оставив её позади, и иду через свою спальню к комоду, откуда беру бумажник, ключ от Порш Кайен, который держал при себе для неё, поскольку в прошлый раз ей, похоже, было комфортно за рулём.

Даже когда я убедился, что взял всё необходимое, Зигги до сих пор тихая. Слишком тихая. Повернувшись, я вижу, что она стоит в моей ванной и смотрит на своё отражение широко раскрытыми глазами.

Забеспокоившись, я иду в её сторону и останавливаюсь прямо позади неё.

Наши взгляды встречаются в зеркале. Её грудь приподнимается от медленного глубокого вдоха, словно она старается успокоиться. Сипло сглатывает. Затем я это чувствую… она дрожит.

Это подобно тому моменту в закусочной, когда я видел, как она стиснула меню до побеления костяшек пальцев, и понял, что что-то всерьёз не так. Вот только сейчас намного хуже. Теперь я знаю, что её пугает, что заставляет её натужно дышать, застывать в страхе.

Это случается прежде, чем я успеваю это переварить – моё тело подходит ближе. Мои руки ложатся на её плечи, и в мои ладони просачивается тепло. Я мягко сжимаю и чувствую, как её плечи опускаются, из осанки уходит напряжение.

Меня накрывает приливом облегчения от осознания, что это помогло. Будучи уже зависимым, я гонюсь за новой дозой – провожу ладонями вниз по её рукам, по тёплой, мягкой как сатин коже, и сжимаю её предплечья. Её кулаки разжимаются, пальцы расслабляются.

Меня захлёстывает очередная волна облегчения при виде того, как это успокаивает её, и убеждает меня, что я могу продолжать. Даже если и не стоит. Я знаю, что не стоит этого делать. Я не заслуживаю прикасаться к ней, утешать её, предлагать ей что-то из себя. Но я эгоистичный и жадный, и я хочу этот момент, чтобы знать, что даже во всей своей незаслуженности я могу дать ей это.

Наши взгляды не отрываются друг от друга, когда я опускаю ладони ниже, и наши кисти встречаются, а пальцы переплетаются. Её глаза закрываются. Её голова прислоняется к моему подбородку.

Я смотрю, потому что это безопасно, пока её глаза закрыты – впитываю малейшие детали, веснушки на носу, щеках и горле, мягкие клубничные завитки волос на висках, вьющиеся возле ушей. Тёмные, рыжевато-каштановые основания ресниц, заканчивающиеся золотистыми кончиками.

Я никогда не был так близок к чему-то столь неописуемо хорошему. Я никогда не хотел быть достойным этого.

И я никогда не буду. Я не буду даже пытаться, рискуя потерпеть провал с кем-то вроде Зигги, которая буквально за неделю показала мне, как глубоко она чувствует, и как глубоко это ранит, если я её разочарую. А я её разочарую.

Я не способен на всё, чего она заслуживает. Но может, я способен на… что-то малое. Может, я мог бы заслужить место её настоящего друга, кого-то, кому повезло существовать на её орбите, но не подбираться слишком разрушительно близко..

Когда её ладони крепче сжимают мои, а уголки губ поднимаются в мягкой улыбке, я испытываю слабую, отчаянную надежду, что эта мечта, которую я себе позволил, может стать реальностью. Что я в кои-то веки могу получить что-то хорошее и сам тоже быть способным на что-то хорошее. Просто ради шанса получить кусочек Зигги.

– Спасибо, – шепчет она.

Я сжимаю её пальцы в ответ, затем заставляю себя отпустить их.

– Не благодари меня.

Её веки с трепетом поднимаются. Она поднимает голову, прислонённую к моему подбородку, и с любопытством склоняет набок.

– Почему нет?

Кончики моих пальцев снова находят её, танцуют по её пальцам – одно последнее, беглое потакание себе.

– Я не хочу получать благодарность, будто оказал тебе какую-то услугу.

Она морщит нос.

– Но это так. Ты помог мне почувствовать себя спокойнее.

Освободив прядь её волос, которая застряла под лямкой комбинезона, я избегаю её глаз.

– Просто позволь мне делать такие вещи, зная, что я хочу это сделать, и что я совершил много дерьмового в жизни, а то немногое хорошее – ну, это меньшее, что я могу сделать, особенно когда это для тебя.

Её непонимающее выражение сгущается.

– Себ…

– Сигрид, – я сжимаю её ладонь и мягко веду через мою спальню. Я держусь спиной к кровати, делая всё возможное, чтобы контролировать свои мысли. Я не собираюсь думать о том, как всё ощущалось, когда мы в тот раз у неё дома упали на кровать, и я почувствовал её, тёплую и прильнувшую ко мне. Я не буду поддаваться фантазии о том, как повалил бы её на кровать, как потянул бы на себя, пока она не упала, тяжело приземлившись бёдрами на меня, как её густые длинные волосы стали бы рыжеватой завесой от всего мира, как остались бы только её руки и мои, встретившиеся губы, ласкающие языки, сначала медленные движения наших тел, а потом быстрые, изнывающие и голодные.

Зигги не помогает делу. Она смотрит на мою кровать и краснеет. Её глаза распахиваются шире, когда она замечает вибратор для простаты, который я нечаянно оставил на тумбочке после попыток сбросить напряжение, от которого я как будто не могу избавиться.

– Это что…

– Ничего, – я зажимаю ладонью её глаза и вытаскиваю её из комнаты.

– Это определённо не ничего! – говорит Зигги, когда мы начинаем спускаться по лестнице.

– Это не твоё дело, вот что это такое, Сигрид.

У неё вырывается смешок.

– Даже если я разыграю карту «друзья рассказывают друг другу»?

Я сдерживаю улыбку, шагая вперёд.

– Особенно если ты это сделаешь.

Внизу лестницы Зигги поворачивается к моему шкафу для верхней одежды, с дверцы которого свисает чехол для одежды. Она аккуратно расстёгивает молнию на нём.

– Перед уходом, раз уж у тебя так намётан глаз, мистер Высокий Модник, я бы хотела получить твоё официальное одобрение этого наряда для вечеринки. Мысли есть? – она склоняет голову набок и, сделав шаг назад и встав со мной плечо к плечу, разглядывает наряд. – О, и представляй это с бежевыми туфлями, а не с радужными кроссовками. Естественно.

Я моргаю, уставившись на тёмно-зелёное платье, и от одной лишь мысли о том, как оно будет облегать её изгибы, у меня слюнки текут. Поверх платья струится шёлковая накидка, которая мерцает то оранжевым, то цветом румянца, мягким персиково-розовым оттенком заката, разлившегося по обнажённой коже и смятым простыням. Ткань расписана розами того же насыщенно рыжевато-красного цвета, что и её волосы, а вьющиеся лианы вторят оттенку её глаз. Я вижу Зигги в этом, представляю, как живописно идеально она будет выглядеть.

Я перевожу взгляд с чехла для одежды на неё, любуюсь её очаровательным профилем, пока она задумчиво хмурится и разглядывает свой наряд.

– Абсолютно идеально, – говорю я ей.

Она поворачивает голову ко мне и сияет.

– Да?

«Не смотри на неё, – рявкает голос внутри меня. – Не любуйся ей. Не желай её».

Я не могу ничего поделать с этим, как не могу ничего поделать с потребностью дышать. Я в абсолютной заднице.

Хрипло сглотнув, я отворачиваюсь и смотрю обратно на наряд.

– Да.

Удовлетворившись, Зигги подходит обратно к шкафу, застёгивает чехол для одежды, затем снимает с дверцы и с широкой улыбкой закидывает себе на плечо.

– Что ж, если Сэр Вычурные Штанишки одобряет, то я могу успокоиться.

– Причём тут вычурные штанишки, – бормочу я, открывая дверь, которая ведёт в мой гараж. – У меня просто есть портняжные стандарты.

– Ооо, портняжные, – она останавливается прямо на пороге, остановленная моей рукой, так близко, что я вижу каждую веснушку на её носу. – Какое отличное слово.

Её взгляд спускается по моему телу, затем поднимается обратно, и на щеках расцветает румянец.

– Кстати о портняжных стандартах, – тихо говорит она, поправляя чехол на плече. – Ты выглядишь очень привлекательно, Себастьян.

Да будь она проклята. Это так искренне. И мило. Так… в её стиле. От этого моё сердце стучит как барабан, хотя так на него должны влиять лишь грязные слова в темноте и самые развратные шепотки.

Я забираю чехол с её плеча, затем подталкиваю через порог.

– А ты выглядишь как бл*дская богиня. А теперь пошли.

***

Зигги улыбается, ведя машину, но по мере нашего приближения к катку улыбка всё сильнее напоминает гримасу.

– Итак, ээ… – она откашливается. – Как мы планируем себя вести?

– Просто будь собой. Отчитывай меня, когда я это заслужу, улыбайся своей фантастической улыбкой, а я буду рядом, изо всех сил стараясь не быть мудаком. Мы скажем людям, что дружим, и будем вести себя дружелюбно. Вот и всё.

Она вздыхает.

– Просто это первый раз, когда у нас будет живая аудитория, не считая Кохлера. Я не хочу выдать нас или допустить ошибку. Я знаю, что мы на самом деле не друзья, но больше никто не знает. Мы должны убедиться, что так и останется.

«Мы на самом деле не друзья».

Эти слова не должны ощущаться как удар под дых, но ощущаются. Я стараюсь продышаться, крутя кольца на пальцах.

– Откуда это взялось? – спрашиваю я. – Мы до сих пор справлялись. И сегодня тоже справимся.

– Групповые собрания для меня – совершенно другая история, Себастьян. Это хаос; это противоречит закономерностям и предсказуемости, а я в человеческом взаимодействии склонна сильно опираться на закономерности и предсказуемость.

– Что ты имеешь в виду?

Зигги косится в зеркало бокового вида, после чего перестраивается в полосу обгона.

– Рен рассказывал тебе… обо мне?

– Что ты имеешь в виду? – я хмурюсь. – Типа, личные вещи? Нет. Лишь забавные семейные истории.

– Ясно, – она кивает. – Потому что я, ээ… не знала, упоминал ли он, что у меня аутизм.

Я моргаю, хмуро уставившись на неё. Я мало что знаю про аутизм, у меня не было личного опыта с такими людьми в моей жизни.

– Нет, – говорю я наконец. – Не упоминал.

Зигги зажимает губы между зубами.

– Что ж, он у меня есть.

– Ты можешь… объяснить это мне? Чтобы я мог понять? Такое можно спрашивать?

Она кивает, затем медленно и долго выдыхает.

– Да, нормально. И я могу, – после небольшой паузы она говорит: – У меня много социальной тревожности, потому что люди… странные для меня, страннее чем для кого-то вроде тебя, если только ты не нейроотличный. Мне не стоило предполагать.

(Нейроотличными людьми или нейродивергентами называют людей с неврологическими состояниями, влияющими на их восприятие мира, например, аутизм, СДВГ, дислексия, диспраксия, синдром Туретта и др. Люди, не имеющие таких состояний, называются нейротипичными, – прим.)

Я качаю головой.

– Я не нейроотличный, по крайней мере, насколько я знаю.

Она кивает, глядя на дорогу.

– Значит… когда ты встречаешься с кем-то, тебе легче прочесть невербальные признаки, уловить их тон, прочесть между строк, что они говорят, вникать и понимать их. Более того, кому-то вроде тебя это наверняка изумительно даётся. Ты очень… харизматичный с людьми.

– Манипулятивный, ты хотела сказать.

Она пожимает плечами.

– Я не настолько хорошо тебя знаю, чтобы говорить такое, Себастьян. Я не планирую укорять тебя в том, что против тебя говорит мир.

Моё сердце гулко ударяет в груди.

– Почему нет?

Зигги опять на мгновение притихает, теребя губу зубами, а потом наконец говорит.

– Потому что я верю, что все мы заслуживаем шанса быть увиденными такими, какие мы есть в настоящем, а не такими, какими мы были в прошлом. Потому что я верю, что пусть ты не можешь переписать прошлые главы жизни, у тебя есть каждый момент настоящего, чтобы сделать что-то новое, что-то лучшее. И я держусь за надежду, что любой, кто захочет, сумеет превратить свою жизнь в такую историю, которой сможет гордиться.

Я смотрю на неё, проводя костяшками пальцев по своим губам и паникуя.

Я никогда в жизни не хотел так верить в чьи-то убеждения. Я никогда так не хотел поцеловать кого-либо. Я хочу сказать ей свернуть на обочину, перетащить её через консоль, усадить к себе на колени и изучить каждый уголок этого мягкого сладкого ротика. Я хочу впитывать и вдыхать то, что внутри этой женщины, что электризует воздух и пробуждает в моём атрофированном, застывшем сердце желание расти, теплеть, исцеляться и наполняться вещами, которыми оно не наполнялось уже так давно.

Но всё не так. Зигги не хочет этого, не заслуживает этого, а я дал обещание – себе, её брату и по-своему ей – что я не наврежу ей, что я её уберегу.

И проклятье, в кои-то веки я собираюсь сдержать слово. Я поступлю правильно.

Даже если это меня погубит.

Глава 13. Зигги

Плейлист: Ingrid Michaelson – Over The Rainbow

– Что ж, – Себастьян откашливается, проводя костяшками пальцев по губам и глядя в окно. – Надеюсь, ты веришь в это не только в отношении других людей.

Я быстро кошусь в его сторону, после чего снова смотрю вперёд, выполняя поворот на отведённую для игроков и их гостей парковку.

– Что ты имеешь в виду?

Он пожимает плечами, большим пальцем крутя серебряное кольцо на указательном пальце и глядя в окно.

– Этот… твой проект, всё сводится к тому, как тебя воспринимают, верно? Ты хочешь вернуть себе контроль над этим. Но позволь сказать тебе кое-что, что я узнал по своему опыту. Ты лишь до определённой степени можешь влиять на то, как тебя воспринимают другие. Ты не можешь это контролировать. Ты можешь лишь быть собой и оставаться верной этому. Если они не видят, какая невероятная… – он откашливается, приподнимая одно плечо. – Если они не видят, какая ты на самом деле, это не твоя вина. Они могут валить нахер.

Я прикусываю губу, въезжая на парковку и ставя машину на свободное место.

– Ты не думаешь… ну то есть, разве отношения не сложнее того, что ты сказал? Это запутанная шкала серого, а не чёрное и белое.

У него вырывается уклончивое хмыканье. Видимо, он не согласен? Я не знаю ничего об отношениях Себастьяна, не считая его дружбы с Реном, и есть ли у него ещё какие-то отношения. Я начинаю гадать, вдруг это показательно. Может, дело не в том, что мы не так давно поддерживаем эту фальшивую дружбу, а скорее в его взглядах на отношения.

– С моими командами проще, – говорю я ему. – С национальной сборной и здесь, с городской командой. Они не виноваты в том, что не видят личность, которую я им не показывала. Теперь у меня есть шанс перестать вести себя как девочка, которой я была, и постоять за себя как за женщину, которой я стала. С моей семьей всё сложнее – они знали прежнюю меня, любили и защищали прежнюю меня. Я не хочу обижаться на них за то, что они держатся за идею личности, которую они знали, ценили и заботились, когда я в этом очень, очень нуждалась. Я просто… хочу показать им, кто я, и хочу, чтобы они это приняли. Если они не смогут… – я качаю головой, не в силах переварить возможность того, что моя семья не примет с раскрытыми объятиями то, что я им покажу. – Я разберусь с этим тогда, но не позволю этому не дать мне разобраться, как быть собой и показывать значимым для меня людям, кем я встала.

Себастьян лишь косится в мою сторону, буквально на секунду, но я чувствую это как порыв ветра – как во время вашингтонской зимы, когда ветер ударяет тебя в лицо, заставляя ахнуть, наполняет легкие холодным чистым умиротворением, пока ты смотришь на просторы вокруг тебя.

Он снова смотрит в окно, затем тихо и просто говорит:

– Вот и хорошо.

Я улыбаюсь ему.

– Как мило, что ты это сказал. Ты посмотри на себя, расширяешь свой репертуар за пределы едких реплик и сухого сарказма.

Он хрипло сглатывает и косится в мою сторону. Его глаза всматриваются в мои.

– Это ты виновата. Влияешь на меня.

Моя улыбка становится шире.

– Прости, что я так ужасно влияю.

– Не прощена, – бурчит он, снова глядя в окно и проходясь взглядом по катку. – Мы снова отвлеклись. Ты… объясняла, что для тебя означает аутизм.

Я беру его ключи с консоли и кручу в руках. Несколько игроков и их гостей покидают машины, объединяясь в группы. Разговаривая, обнимаясь, смеясь. Полагаю, мы тоже могли бы к ним присоединиться, но я пока не хочу выходить. Я хочу рассказать Себастьяну. Я хочу, чтобы он знал это обо мне, потому что я больше не могу так делать – судить его так же, как делает остальной мир, и использовать это суждение, чтобы держать его на расстоянии. Я должна решить сама, опираясь на то, что он мне показывает, как я буду воспринимать его. И доверить ему эту деталь о себе определённо станет тестом. Он либо будет мудаком, либо будет… таким, как я надеюсь, таким, каким он может быть и уже показывал это. Любопытным. Добрым. Заботливым.

Как он утешал меня, когда я расклеилась на йоге в прошлую субботу, и сегодня, когда я начинала слетать с катушек – никаких слов, никакого давления делать что-либо, кроме как стоять и позволять ему предоставить мне крепкое, успокаивающее касание и уверенное, твёрдое присутствие.