Текст книги "Если только ты (ЛП)"
Автор книги: Хлоя Лиезе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)
– Спасибо, – шепчет она мне на ухо.
По мне пробегает дрожь, которую я едва подавляю, но если Зигги и заметила, то не показывает. Она просто отстраняется и одаривает меня ещё одной улыбкой, которая вышибает тот воздух, что мне удалось втянуть.
– Твоя очередь, – говорит она, доставая ключи из кармана леггинсов.
– Моя очередь?
– Придумывать какое-то занятие для друзей.
Я хмурюсь.
– Разве я в таком разбираюсь?
Открывая дверь, Зигги улыбается ещё шире.
– Ты что-нибудь придумаешь. Я в тебя верю.
Глава 10. Себастьян
Плейлист: Broken Bells – Good Luck
Рен удивляется при виде меня так же сильно, как я удивлён стоять на его пороге. Чёртова Зигги и её прощальные слова.
«Я в тебя верю».
Я стоял возле её многоквартирного дома, пока во мне зудела раздражающая, надоедливая спешка. Я пытался отбросить её, избавиться от неё, разворачиваясь и надеясь, что уход от неё освободит меня, вернёт к прежней версии себя.
Но вместо этого я пришёл домой, помылся и прошёл небольшое расстояние до дома Рена.
Потому что это абсурдно, но я как будто хочу заслужить веру Зигги в меня. И, видимо, это начинается с исповедального визита к человеку, который привёл её ко мне.
– Себ? – озадаченность на лице Рена сменяется удовольствием, когда он открывает входную дверь и делает шаг назад. – Заходи.
– Спасибо, – я закрываю за собой дверь и следую за Реном, испытывая благодарность, что Паццы, похоже, нет рядом, чтобы донимать меня. Эта собака упивается моими мучениями. – Извини, что пришёл без предупреждения.
– Тебе всегда рады, Себ, – Рен улыбается мне через плечо, ведя меня на кухню. – Хочешь попить? Воды? Чай? Кофе?
– Нет, спасибо, – барабаня пальцами по столу, я стискиваю зубы. Я ненавижу это. Заботиться. Стараться. От этого у меня такое чувство, будто я расстегнул собственную кожу и позволил ей опасть к ногам, оставив меня неестественно и ужасно выставленным напоказ. Я давно не пытаюсь внушить себе, что не забочусь и не стараюсь в отношении Рена, даже в рамках моих ограниченных возможностей. Так что я изо всех сил пытаюсь продышать свой дискомфорт и подобрать правильные слова. – Мне нужно кое-что сказать, – наконец, выдавливаю я.
Рен медленно поворачивается, и его лицо обретает задумчивое выражение, когда он оказывается ко мне лицом и всматривается в глаза.
– Окей. Я слушаю.
Прочистив горло, я смотрю в пол, затем заставляю себя поднять глаза и посмотреть на него. Как мне сказать это честно, но так, чтобы не предать доверие Зигги и не выдать её план?
– На твоей свадьбе…
Рен склоняет голову набок, и этот жест так похож на Зигги, что я зажмуриваюсь и тру лицо руками.
– Мы с Зигги наткнулись друг на друга и… поговорили… так… как не говорили прежде.
Пока что это абсолютно честно. Опускаю ли я критически важные детали? Например, тот факт, что наш разговор – это в принципе нечто новое, поскольку с момента нашего знакомства я принципиально избегал чего-либо, кроме холодного «привет»? Или то, что глядя, как она задирает платье, я мог думать лишь о том, как мне хотелось упасть на колени, развернуть её и уткнуться лицом между этих веснушчатых бёдер? Или что когда я вытащил её на свет, и её глаза встретились с моими, был момент, когда я чуть не притянул её к себе и не поцеловал?
Да. Я опускаю эти детали.
Не потому, что я пытаюсь сделать поистине дискомфортное признание (ну, не только поэтому), а потому, что это подрывает наш предлог притворной дружбы, и что более важно, это не имеет отношения к делу; я никогда не поддамся этим импульсам.
Я никогда не получу её таким образом, каким фантазировал её иметь. Я никогда не попробую её на вкус, не поцелую до головокружения, потому что слишком долго отдавал предпочтение её мягкому роскошному ротику вместо навязчивой потребности в воздухе. Я буду морить голодом эти невысказанные правды внутри меня, пока они не зачахнут и не умрут. Рену не нужно знать то, что однажды атрофируется.
Рен тихий, наблюдает за мной и ждёт; как всегда добрый, терпеливый, размеренный, пока я ищу слова, чтобы объясниться.
– С тех пор мы… как будто поладили.
Ужасная правда, которая тоже не является ложью. Я провёл с ней только вечер и утро – загнанный в угол на моей террасе, ужинавший с ней на капоте моей машины, неоспоримо сблизившийся с ней за йогой, сидевший напротив неё за ресторанным столиком на завтраке – но мы поладили. Она мне нравится, чёрт возьми. Хуже того, думаю, я ей тоже нравлюсь. Как минимум, та версия меня, которая пытается вести себя хорошо.
– Поладили так, как ладили бы друзья, – добавляю я, очень намеренно выбирая формулировку. Это намекает, что мы друзья, но не говорит прямым текстом, что мы друзья. Я не соврал ему.
Рен прислоняется бедром к кухонному шкафчику, свободно скрестив руки на груди, и улыбается.
– Себ, это здорово.
Мой живот скручивает узлами.
– Я не был уверен, что ты так подумаешь.
Между его бровями пролегает складка.
– А почему я мог не подумать так?
– Потому что я придурок с ужасной репутацией, а Зигги… противоположность. Она добрая. Хорошая. Ангельская.
Рен издаёт хрюкающий смешок, отталкивается от шкафчика, после чего идёт к холодильнику, достаёт газированную воду и предлагает мне. Я качаю головой.
– Моя сестрёнка, – он открывает банку, – добрейшая. И определённо хорошая. Но ангельская – это уже с натяжкой. Она способна на весьма внушительные розыгрыши, обладает пугающе точным радаром щекотки и не только может обогнать всех нас в спринте, но и без проблем будет злорадствовать по этому поводу.
Я чувствую, что уголки моих губ приподнимаются в улыбке, и опускаю подбородок, глядя в пол, чтобы он этого не увидел.
– Я испытал на себе радар щекотки. Он безжалостный.
Рен снова смеётся.
– Вот именно.
Натягивая на лицо холодную безвыразительность, я поднимаю голову и удерживаю его взгляд.
– Я хочу, чтобы ты знал… я уважаю то, как много она для тебя значит, и как ты её оберегаешь. Я об этом не забуду.
Улыбка Рена становится шире. В уголках его глаз образуются морщинки.
– Я знаю, Себ.
Мне ненавистно то, как много это значит – заручиться его доверием в таких вещах. И я не могу отрицать, как много это значит.
– Спасибо.
– Итак, – говорит он, – фотографии вас двоих в Закусочной Бетти, потом сегодня на завтраке, и онлайн-сторис с агрессивной йогой начинают обретать смысл.
Я таращусь на него широко раскрытыми глазами.
– Что-то уже попало в интернет?
Рен кивает.
– У меня настроены гугл-оповещения по моей семье. Выскочило примерно полчаса назад.
– Они назвали Зигги по имени?
Он качает головой.
– Нет. Они назвали по имени тебя.
– Я не… – мой голос срывается. – Я не твоя семья.
– Для меня ты семья, – говорит он, листая что-то в телефоне так, будто вовсе не сбросил на меня экзистенциальную гранату.
Я не рискую осмысливать сокрушительное влияние этого заявления, так что я это не трогаю. Вместо этого я достаю свой телефон и пробегаюсь взглядом по первой попавшейся статьей.
«Юваля Бёрнса, – читаю я, – основателя агрессивной йоги, заметили выходящим из дома Себа Готье. Вскоре за ним последовали сам Себ и неизвестная рыжая, ведущая его машину – скорее всего, из-за его травмированной ноги, которая помешала бы безопасному вождению машины. Себа и его спутницу далее видели за завтраком в Café du Monde, смеющимися и наслаждающимися душевным завтраком. Она надсмотрщица? Подруга? Нечто большее? Мы сообщим, когда узнаем подробности».
Застонав, я бросаю телефон на стол.
– «Неизвестная рыжая». Она будет «в восторге».
Рен хмурится.
– Зигги никогда не нравилось оказываться в центре внимания. Сомневаюсь, что она будет протестовать из-за того, что осталась в сторонке.
Странное давящее ощущение в груди не даёт мне сказать больше. Это так странно и необъяснимо приятно – знать про его сестру то, чего он не знает. Бергманы явно не понимают, насколько Зигги хочет быть увиденной. Где-то в процессе люди, которые любят её сильнее всего, упустили из виду один простой факт – если ты долго жил в определённой манере, это не означает, что ты хочешь жить так всегда, и что твои сложности с изменениями – это не признак нежелания изменений. Просто… это сложно. И возможно, было бы чертовски проще, если бы люди вокруг тебя видели твои возможности.
Меня переполняет свирепая, пронизывающая гордость. Я такой человек для Зигги. Как минимум, я могу им быть. Не просто тем, чей суровый имидж может чуть запачкать её. Но и тот, кто показывает ей, что видит её возможности.
– Может, это меняется, – уклончиво отвечаю я, отталкиваясь от стола и убирая телефон в карман. – Я пойду.
– Уверен? – спрашивает он. – Хочешь остаться на ланч? Фрэнки скоро вернётся.
Господи Иисусе, только не Фрэнки. Она пронюхает про ту сторис с йогой, увидит наши с Зигги фотографии, и пусть я уверен, что могу выдержать такую динамику с Реном, Фрэнки обладает ужасающей способностью вынюхивать мою ложь и пугать меня за это до усрачки.
– Всё хорошо, – говорю я. – Я всё ещё сыт с завтрака.
Он хмурится.
– Что ж, ну ладно. Дай знать, если что; я могу заехать за тобой, и мы могли бы… – он пожимает плечами. – Не знаю, немного пообщаться. Ты залёг на дно, пока восстанавливаешься, и пока Фрэнки… ищет, как исправить всё для тебя, но я скучаю по тебе.
Когда я только познакомился с Реном, это ошеломительно честное общение, эмоциональная открытость вызывали у меня глубинный дискомфорт. Моя семья не так устроена, и меня не так воспитывали. Но сблизившись с ним за последние годы, я начал восхищаться тем, какой храбрости это требует. Что он может посмотреть на меня и сказать, что скучает по мне, что он может признаваться в своих потребностях и желаниях так свободно, без страха.
– Я… – я откашливаюсь. – Взаимно. На самом деле, я, ээ… – я снова откашливаюсь. – Я на самом деле хотел спросить, может… То есть, я думал…
Улыбка Рена лёгкая и забавляющаяся. Он приподнимает брови и ждёт.
– Я подумал… может, я мог бы присоединиться к твоему Шекспировскому Клубу.
Улыбка на его лице становится настолько ослепительной, что это вообще выходит за пределы человеческих возможностей.
– Серьёзно?
Я пожимаю плечами.
– Серьёзно. Зигги не призналась, что клуб существует, но сказала, что если бы Шекспировский Клуб гипотетически существовал, то это чертовски классное времяпровождение. А мне это не помешает. Немного веселья, которое… не такое пустое.
Рен сминает меня в крепких объятиях и хлопает по спине.
– Я был бы очень рад, Себ! Тебе тоже понравится. Тебе всего лишь надо…
– Заучить продекламировать мои любимые строки из Шекспира минимум перед двумя членами клуба. Если они согласятся, что я выступаю искренне, то меня пригласят в ряды участников.
Он кивает, отстраняясь от нашего объятия и все ещё улыбаясь.
– Значит, она тебе сказала, хорошо. Окей. Круто. Ну, тебе повезло – наше следующее собрание через две недели. В субботу, ровно в шесть часов, у меня дома, так что начинай заучивать.
Чёрт. Как стремительно развиваются события.
– Эээ. Так скоро?
– Будет здорово, – отвечает он. – Ты отлично справишься, – меня снова обнимают, когда я собираюсь возразить, выдумать отговорку и выиграть себе немного времени, но взгляд, которым Рен смотрит на меня, его восторг и счастье останавливают меня.
Пообещав, что буду там, я ухожу из его дома. Я не спешу, пока иду обратно, наблюдаю, как солнце поднимается выше по небу, чувствую, как бриз треплет мои волосы и отбрасывает их назад.
Добравшись до дома, я брожу туда-сюда, пока мои руки не добираются до книжных шкафов, занимающих стены маленькой удалённой комнатушки, которую я сохраняю приватной, только для меня. Проведя пальцами по корешкам, я нахожу нужное издание, снимаю с полки и опускаюсь в кресло.
Резкая, ноющая боль, которая в последнее время становится чаще и возникает почти после каждого приёма пищи, царапает мой желудок. Я втягиваю вдох и подбираю ноги, испытав небольшое облегчение от давления на живот, когда крепко зажимаю подушку между грудью и бёдрами.
Боль сильная. Достаточно сильная, чтобы я начинал думать, что это больше нельзя игнорировать, как я игнорировал пульсирующие боли в теле, густой туман в мозгу, от которого мысли делаются грузными и медленными.
Мне надо пройти осмотр, добраться до сути. Особенно сейчас, когда я так близок к возвращению в хоккей. Мысль о том, чтобы в таком состоянии кататься на коньках и играть в полную силу… кажется невыносимой.
И всё же меня так и подмывает игнорировать это. Мне не хочется знать, что может быть не так, что может встать между мной и моей личностью здорового активного человека, и уж тем более того, кто полагается на это в моей карьере и единственном, что я люблю – в хоккее.
Заскрежетав зубами от боли, я позволяю глазам сосредоточиться на словах и думаю о том, как скажу их перед Зигги. Боль не стихает, но я отвлёкся, пусть и ненадолго, на спокойное ощущение удовлетворённой целеустремлённости.
Это странно. И по-своему очаровательно.
Подняв взгляд, видя своё отражение в окнах, которое так похоже на моего дерьмового отца, я на мгновение сталкиваюсь со стремительным и брутальным напоминанием, что такое эта маленькая вылазка в якобы исправление…
Это лишь представление, которому придётся закончиться.
Глава 11. Зигги
Плейлист: Cat Clyde – Sheets of Green
– «Неизвестная рыжая»? – рычу я в экран, сжимая телефон так крепко, что мой сенсорный чехол с пузырьками издаёт несколько зловещих хлопков.
– Полегче, – Шарли, моя лучшая подруга и товарищ по команде, выхватывает телефон из моей хватки и убирает обратно в мою сумку, которая засунута внизу моего шкафчика. – Давай пойдём, выместим злость на футбольном мячике и дадим твоему телефону прожить ещё немножко.
– «Неизвестная рыжая»!
Она хватает меня за локоть и тащит к выходу из раздевалки.
– Да, я тебя слышала. Просто дыши. Выйди на поле, и мы разберёмся с этим.
Моё сердце гулко стучит в ушах. Я едва замечаю, как мы выбегаем на поле, где Шарли салютует Карле, нашему тренеру «Энджел Сити», а затем бежит через поле. Остановившись у скопления мячей в центре, она посылает один в мою сторону, вынуждая меня вынырнуть из собственных мыслей.
Она как будто знает меня – что только футбольный мяч, летящий мне в лицо, способен вытащить меня из водоворота мыслей. Я с силой отбиваю мяч и отправляю его обратно к ней.
У Шарли вырывается звучное оханье, когда она принимает мой пас – а точнее, ловит мяч на грудь и позволяет ему упасть на землю, затем посылает через поле ко мне. Я подбегаю к нему, затем веду мяч в её сторону. Остановившись у ног Шарли, я ставлю ступню на мяч и смотрю ей в глаза, держа руки на бёдрах.
– Прости.
– Всё в порядке, – она собирает свои короткие тёмные волосы в хвостик на макушке. – Мои сиськи какое-то время обходились без синяков. Давно пора было.
Я издаю хрюкающий смешок и тру лицо.
– Я зла.
– И это можно понять, – Шарли забирает мяч из-под моей ноги и начинает жонглировать им. – Ты не «неизвестная рыжая». Ты Зигги Чёртова Бергман, и миру давно пора это узнать.
– Я стараюсь, Шар.
Шарли поднимает крохотную ладошку (она ростом с чекушку, и у неё всё крохотное), хмуро глядя на меня и прищурив ореховые глаза.
– Ты отлично справляешься. Я не виню тебя. Я виню сексистскую новостную машину, которая сосредотачивается на мужчинах-спортсменах и традиционно маскулинных видах спорта. Ты одна из самых многообещающих, талантливых, результативных центральных защитников из всех, что видел футбол. Ты забивала много голов на протяжении всей твоей карьеры в КУЛА, и ты в стартовом составе и здесь, и в национальной сборной. Таблоиды должны знать, кто ты, и ты не должна затевать абсурдный пиар-ход с этим бестолковым Себом Го…
– Шшшш, – шиплю я, оглядываясь по сторонам. – Шарлотта, не заставляй меня жалеть, что я тебе сказала.
– Не спеши обсираться в свои футбольные шортики. Я сказала это тихо.
– Шарли, я серьёзно, если правда всплывёт, это подкосит и разрушит всё, что мы…
– Мы? – выразительно переспрашивает она. – Вы теперь уже «мы»?
Я прочищаю горло.
– Всё, что я пытаюсь сделать.
– Ну-ну, – Шарли скрещивает руки на груди. – Ты тут покашливанием не отделаешься. С каких пор ты и этот ушлёпок стали «мы»?
– Мы не «мы», просто с лингвистической точки зрения так удобнее сказать.
Шарли приподнимает брови.
Я вздыхаю и показываю на мяч у её ног.
– Можем мы попинать мяч, пожалуйста? Пока на нас не наорали?
Шарли хмурится, но уступает, подкидывая мяч, перебрасывая его с ноги на ногу, затем передавая мне. Я подкидываю его до бёдер, опускаю обратно к ногам, после чего роняю на землю и веду достаточно далеко, чтобы получить немного пространства от провидческих способностей Шарли.
Мне нравится иметь подругу, которая знает меня так хорошо… за исключением моментов, когда я стараюсь сдержать слегка мутные чувства в отношении кое-какого очень сложного, плохо ведущего себя фальшивого друга, который постоянно удивляет меня крохотными моментами доброты, которые того и гляди вызовут во мне симпатию к нему. И учитывая то, как меня влечёт к Себастьяну Готье, это очень плохая идея.
Я возьму ситуацию под контроль. Я работаю над тем, чтобы обуздать себя. А до тех пор Шарли не нужно знать, что я разрываюсь насчёт Себастьяна. И если я буду держаться слишком близко, дам ей творить свою магию лучшей подруги, читающей мысли, она определённо узнает.
Шарли – моя самая давняя подруга, мой единственный друг с детства, когда я была ещё маленькой, и мы жили в штате Вашингтон. Когда моя семья переехала в Лос-Анджелес из-за папиной работы онкологом в медицинском центре Рональда Рейгана, мы годами присылали друг другу письма и рисунки, но когда я в средней школе начала испытывать сложности с общением, и моё психическое здоровье подкосилось, мне стало сложно поддерживать контакт. Мы с Шарли никогда не переставали общаться, но за годы общение стало редким, пока она не связалась со мной и не сказала, что поступает в Университет Южной Каролины.
Наши универы, может, и были соперниками, но это нас не разлучило – мы снова начали общаться, вновь наращивать близость. Когда мы обе подписали контракт с «Энджел Сити», связь между нами стала как никогда крепкой, и я очень за это благодарна. Я никогда не умела заводить друзей – слишком много социальной тревожности по поводу знакомства с новыми людьми, слишком много членов семьи, отнимающих моё время и занимающих меня так сильно, что мне никогда не бывает слишком одиноко, и я не жажду чего-то большего. Шарли – идеальный кандидат: та, с кем я имею общее прошлое, и не приходится преодолевать колоссальную тревожность для сближения, она знает меня почти так же долго и так же хорошо, как моя семья, но существует за пределами их хаоса, так что я могу обратиться к ней, когда от семьи мне хочется лезть на стенку.
Шарли – мой человек, я могу прийти к ней с чем угодно. За исключением помощи с проектом «Зигги Бергман 2.0».
Потому Шарли ненавидит публичность и любит оставаться неизвестной. С другой стороны, если бы я росла ребёнком двух крупнейших знаменитостей в Голливуде того периода, и меня бы лет десять освещали в таблоидах на протяжении их бурных и непостоянных отношений (реально бурных – её родители на данный момент женились и разводились уже три раза), я бы тоже захотела оставаться неизвестной.
Шарли любит свою уединённую, мирную жизнь и свою партнёршу Джиджи, которую она встретила на первом курсе в УЮК. Джиджи – бывшая детская телезвезда, превратившаяся в звёздного стилиста, и ей теперь тоже нравится не привлекать внимания и жить за кадром. Джиджи и я были с ней рядом, когда Шарли решала, стоит ли идти в профессиональный футбол, зная, что это приведёт к повышенной публичности. Но её любовь к игре взяла верх, и несколько лет в психотерапии подготовили её к потенциальной публичности после подписания контракта с «Энджел Сити». И даже тогда ей было непросто.
Вдобавок к неприязни публичного внимания, она точно не подскажет мне, как сделать мой образ более грубым и крутым – Шарли бесконечно милее и благопристойнее меня. Она всегда была такой.
Когда мы познакомились в штате Вашингтон, где она жила с мамой во время первого едкого развода её родителей, Шарли была добрейшим и нежнейшим ребенком, оказавшимся в оке поистине ужасного шторма – в отличие от её старших брата и сестры, которые пережили травму детства, превратившись в абсолютные кошмары. Гарри был нестабильным – громким и злым, постоянно влезающим в проблемы и огрызающимся. И ещё Таллула – обманчиво тихая и глубинно нервирующая, будто это затишье перед бурей, сотрясающей землю.
И ещё Шарли – всегда тёплая и дружелюбная; она много улыбалась, дарила крепкие объятия и любила гулять по лесам. Шарли была моей ровесницей и понимала, каково это – быть малышкой в социальном окружении, где все старше тебя. Она с радостью скрывалась в воображаемых мирах, чтобы быть королевами фейри, храбрыми девами-воительницами, готовить суп из цветочков, листочков и грязи, дружить с птенчиками, усыновлять семью зайчиков, которые пожирали мамин огород в шалаше, нашем семейном доме, который стал пристанищем и для Шарли тоже.
Шарли всегда относилась ко мне так хорошо. Зная, через что она прошла, как она научилась справляться и вести жизнь, которая делает её счастливой, я бы никогда не попросила её ввязываться в то, что снова сделает её несчастной, как в детстве.
Думаю, Шарли знает это – что я не попросила её о помощи даже в разумных пределах, потому что стараюсь защитить её от того, чему её это подвергнет. Когда я сказала ей, что делаю, она не раскритиковала мой план привлечь к себе больше внимания, стать заметной и получить шанс изменить мой имидж. Но она определённо не одобрила идею привлечь к плану Себастьяна.
– Слушай, – говорит она, подбегая ко мне и тяжело дыша. Мой разум наматывал круги на месте, но мы с Шарли бегали, посылали друг другу далекие сильные пасы через всё поле. – Суть в том, что я не доверяю этому парню. Вот и всё. Он…
– Гадкий, – заканчиваю я за неё. – Да, я знаю. Ты сказала мне, Шарли, и я тебе ответила, что я в курсе его репутации. Поэтому я и делаю это с ним.
Её хмурая гримаса возвращается, когда она щурится на меня снизу вверх.
– Я знаю, ты опираешься на него, потому что не чувствуешь, что можешь опереться на меня, и мне это ненавистно…
– Шарли…
– Нет, послушай. Я также ценю это в эгоистичной манере. Я не готова помещать себя в те места, где ты сейчас хочешь быть, и мы с тобой достаточно уверены в нашей дружбе, чтобы мы могли и выстраивать свои границы, и уважать границы друг друга. Я знаю, ты не обижена на меня за то, что я неспособна сделать это для тебя. Ты просто прибегла к аутсорсингу.
Я прикусываю губу.
– Я правда думаю, что он очень хороший аутсорсинг.
– О, в теории – да, чёрт возьми. Но суть в том, что ты должна быть осторожной и не рассчитывать на него за пределами этого. Люди вроде Себа Готье не меняются, Зигги. Спроси, откуда я знаю, – она вскидывает брови. – Мои родители – самовлюблённые, саморазрушающиеся, и на них можно положиться в одном – в их ненадёжности. Себастьян слеплен из того же теста.
Я проглатываю вопрос, который обжигает мне горло. Откуда она знает? Как и когда все решили, что могут судить о фундаментальной сути человеческой личности, и уж тем более заявлять кому-то, что это не изменится?
Я не задаю Шарли эти вопросы, потому что мы не заходим на данную территорию. Всё может прозвучать опасно близко к тому, будто я сомневаюсь в её взглядах на чрезвычайно тяжёлые отрезки её детства. Я не могу так поступить. Так что я молчу, дожидаясь, что будет дальше.
– Я не могу выходить с тобой в свет, – говорит Шарли, вытирая пот со лба и щурясь от солнца. – Но я определённо могу прикрыть тебе спину в одном – чтобы ты недолго оставалась «неизвестной рыжей».
Я хмурюсь, глядя на неё сверху вниз.
– Как?
Шарли улыбается, медленно и максимально коварно, насколько это вообще для неё возможно.
– Пойдём ко мне домой после тренировки. Мы позволим Джиджи сотворить её магию.
***
Шарли определённо меня «прикрыла», но лишь едва-едва, если судить по платью, которое она мне предоставила. Я смотрю на своё отражение в зеркале, а именно на подол платья, который опасно близок к тому, чтобы выставить всё на всеобщее обозрение.
– Если я хоть чихну, – говорю я ей и Джиджи, – то все вокруг увидят, что у меня под ним.
Джиджи усмехается, доставая зажатую между зубов булавку и подкалывает ей подол тёмно-зелёного платья, которое она выудила из своего шкафа.
– Оплошности с гардеробом – это отличный способ привлечь публичность.
Я морщу нос.
– В каком месте?
Шарли встаёт позади меня, скрестив руки на груди и наблюдая за работой Джиджи.
– Ну знаешь, как говорят. Нет такого понятия, как плохой пиар.
– Я не эксперт, но считаю, что пиар определённо бывает плохим. И это определённо будет плохим пиаром, если моим первым определяющим моментом в крупных СМИ будет упоминание о том, что я нечаянно оголилась.
Джиджи садится на пятки, запрокинув голову и изучая подол платья и его опасное положение чуть ниже моих ягодиц.
– Ладно, может, ты права. Чуть коротковато. Я опущу пониже.
У меня вырывается вздох облегчения, когда она начинает выдёргивать булавки и опускает подол.
– Итак, – говорит Шарли, обходя меня и вставая передо мной. – Давай повторим и обсудим стратегию.
Я киваю.
– Ладно.
– Во-первых, это твой ход, твой момент. Помни об этом. Ты взяла на себя инициативу, и эта пятница – твой вечер. Вечеринка после благотворительного мероприятия – идеальное место, чтобы немножко пошалить, но при этом сохранить достоинство.
– Респект Себу за то, что выручил в такие короткие сроки, – говорит Джиджи.
Шарли сердито смотрит на Джиджи, но её взгляд окрашен привязанностью, и ей недостаёт злобы.
– Ну естественно, он выручил. Такие вечеринки сплошь кишат лицемерами вроде него. Богачи в дорогой одежде, притворяющиеся, будто им не плевать на тех людей, которые бедны и не могут позволить себе дорогую одежду. Они жертвуют ничтожные суммы от своего богатства на благое дело, хотя на деле если бы все эти вычурные дураки просто пожертвовали деньги, которые они тратят на одежду для этих мероприятий и вечеринок, то сами проблемы, требующие сбора средств, были бы решены.
– Это… сурово, – бормочу я.
Джиджи фыркает.
– Добро пожаловать в жизнь богатых и знаменитых.
Я удивилась, что Себ так быстро отозвался на моё сообщение и рассказал, что в эту пятницу у него запланировано подходящее мероприятие. Но теперь кажется глупым удивляться, учитывая то, какими распространёнными являются такие вечеринки, по словам Шарли и Джиджи.
– Теперь к формальностям, – говорит мне моя лучшая подруга. – И на мероприятии, и на вечеринке после, вы оба не должны проводить время наедине, ни в уголке, ни на диване, ни на танцполе. Это слишком похоже на поведение пары. Либо вместе примкните к группе и держитесь с ней, либо разделитесь и общайтесь с другими по отдельности, поняла?
Я киваю.
– Дальше. Будь очень осторожна с тем, что говоришь и как ведёшь себя, ибо всё можно выдернуть из контекста. Тебе надо думать о том, как тебя могут истолковать в худшем смысле, а потом стараться этого избежать. Ты хочешь, чтобы твой имидж стал чуть более зрелым, а не свалился с обрыва приличия.
Я фыркаю.
– Обрыв при… – я трезвею при виде того, как серьёзно Шарли смотрит на меня. – Прости. Продолжай.
– Она говорит как компаньонка из романов Остен, – говорит Джиджи, доставая изо рта ещё одну булавку и подкалывая ей подол. – Но она права. Тебе придётся ходить по тонкой грани. Наша культура рисует женщин (особенно публичных) лишь в двух образах – святая или грешница, третьего не дано.
– Вот именно, – Шарли встречается взглядом с моим отражением в зеркале. – Ты пытаешься существовать в пространстве, которое таблоиды и общество в целом не признают, так что… просто будь осторожна.
Я кладу ладонь поверх своего гулко стучащего сердца и потираю его, пытаясь успокоиться.
– Буду.
– И ещё, если этот жуткий тип хоть посмотрит на твою задницу в этом платье, – рычит Шарли, – я ему глаза сломаю.
Чувствуя, как к щекам приливает жар, я оборачиваюсь через плечо и смотрю на свою задницу, которая, как и бёдра, обрела объёмы в колледже, отчего моя фигура жерди превратилась в «грушу».
– Платье… слишком облегает мою попу?
– Едва ли, – говорит Джиджи, усмехаясь. – Оно идеально. Теперь я просто убеждаюсь, чтобы все это увидели.
Нервно сглотнув, я смотрю обратно на своё отражение – тёмно-зелёная ткань, мягкая и эластичная, облегает каждый изгиб моего тела. – Окей.
– Иди снимай, – говорит Джиджи, отстраняясь.
Я вхожу в её гардеробную и снимаю платье, поражаясь одному лишь количеству окружающей меня одежды. Джиджи говорит, что у неё столько дизайнерских образцов и забракованных вещей, что она не знает, что с ними делать, и всё определённо выглядит так, даже после того, как она с Шарли прошлись и выбрали одежду для меня. Примерив варианты и определившись, что нравится, я получила эластичный чёрный комбинезон для пятничного мероприятия, несколько красочных сарафанов для будущего ношения и вот эту тёмно-зелёную вещицу для вечеринки после мероприятия, которая после небольших подгонок должна идеально подойти.
– Не одевайся, – кричит Джиджи из комнаты, где я уже слышу стрёкот швейной машинки. – Просто прихвати там халат. Подшив подола займёт несколько минут, и когда закончу, я снова дам тебе примерить.
Я оглядываюсь по сторонам, нахожу халат из бледно-персикового шёлка, покрытый алыми розами и тёмно-зелёными лианами, и накидываю его на себя. Пояска нет, так что я запахиваю его на себе, затем выхожу, скрестив руки на талии.
Джиджи окидывает меня повторным взглядом, отвлёкшись от швейной машинки.
– Ооо, мне нравится, как он на тебе смотрится! Забирай.
– Я… нет, – глядя на ткань, я качаю головой. – Я не могу забрать это у тебя.
– Пожалуйста, возьми, – говорит Шарли. – У неё столько вещей, что гардероб скоро лопнет по швам.
Джиджи бросает на Шарли притворно хмурый взгляд, затем вновь улыбается мне.
– Он не будет носиться. Цвета мне не идут, а тебе определённо к лицу. Возьми себе. Но сначала… – она встаёт и приподнимает платье. – Снова примерь это.
Надев платье обратно, я стою перед зеркалом. Джиджи всего на несколько сантиметров ниже меня, и у неё мой размер обуви, так что я надела её бежевые туфельки на небольшом каблуке, и они каким-то чудом не сжимают мои пальцы ног. Я смотрю на своё отражение и морщусь.
– Очень много обнажённой кожи.
– Прекрасной кожи, – говорит Джиджи. – Веснушки сейчас очень в тренде.
Шарли склоняет голову набок, изучая меня.
– Ты выглядишь так, будто тебе дискомфортно. А мы этого не хотим.
– Подожди! – Джиджи хватает халат из персикового шёлка и надевает на меня.
