Текст книги "Если только ты (ЛП)"

Автор книги: Хлоя Лиезе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Встав, я схожу со своего коврика и тянусь к воде. Делаю большой глоток, мысленно пиная себя за то, что выпила так много кофе утром, но я ужасно спала и в противном случае была бы зомби на агрессивной йоге.

Когда голос Себастьяна в его разговоре с Ювалем стихает, я кошусь в его сторону и обнаруживаю, что его взгляд прикован ко мне. Он приподнимает брови, и губы изгибаются в усмешке.

Он такой чертовски раздражающий, сидит тут в чёрных спортивных штанах и облегающей мышцы шалфейно-зелёной майке, которая подчёркивает его глаза. Его тёмные волосы собраны – только те пряди, что способны удержаться в хвостике, а остальные рассыпаются по уже потной шее и подбородку.

Я злюсь на себя за то, как остро осознаю его присутствие. Он мой притворный друг, безжалостно эгоистичный, самовлюблённый, и он воспринимает меня только как сестрёнку лучшего друга, которая заслуживает его внимания лишь потому, что доказала свою пользу в данном сезоне его жизни. Вот и всё. Только моё тело этого не понимает.

– Ладно, – говорит Юваль, широко расставляя ноги на своём коврике. – Готовы двигаться дальше?

Себастьян кивает.

Я выдавливаю улыбку и плюхаюсь на свой коврик.

– Ага.

– Мы ограничимся лёгкой нагрузкой, поскольку у Себа заживает нога, а ты, Зигги, и так будешь тренироваться позднее, – чёртов Юваль ведёт себя так внимательно, отчего сложно злиться на него за флирт с Себастьяном.

Не то чтобы мне было дело до того, кто флиртует с моим притворным другом.

Когда Юваль просит нас приступить к дыхательным упражнениям, которые требуют прилечь, я плюхаюсь на спину и сердито гляжу в потолок.

– И ты ещё читала мне нотации про бурчание и сердитые взгляды? – бормочет Себастьян уголком рта.

– Я просто устала, – шиплю я шёпотом.

– Взбешена ты, а не устала.

Я сердито смотрю на него. Себастьян показывает на меня пальцем.

– Видишь? Взбешена.

– Я в порядке.

– Хера с два ты в порядке, – он переворачивается на бок, лицом ко мне. – Весь смысл этой затеи в том, чтобы ты обрела свой внутренний стержень и стала крутой версией себя, так почему бы тебе не сделать это хоть раз, чёрт возьми?

– Всё в порядке? – спрашивает Юваль, переводя взгляд между нами.

– Не совсем, Юваль, – говорит Себастьян. – Но думаю, нам было бы лучше, если бы мы перешли сразу к упражнениям, выпускающим гнев.

Вопреки повреждённой ноге, он грациозно поднимается и протягивает руку мне.

Юваль улыбается ему. Ну естественно.

– Конечно. Меня устраивает. Итак, вы можете повернуться лицом друг к другу, и это будет упражнение на взаимную поддержку и присутствие, пока вы прорабатываете всё, что нужно, или вы можете отвернуться…

– Мы будем лицом друг к другу, – говорит Себастьян, удерживая мои глаза.

В моём горле будто встал ком. Не знаю, почему. Почему такое ощущение, будто это ощущается как тиски на сердце и как идеальное объятие– крепкое, сжимающее, тесное. Почему, когда я беру руку Себастьяна, и он дёргает меня вверх, я испытываю прилив чего-то успокаивающего и безопасного.

– Глубокий вдох, – говорит Юваль. – Мы выполним приветствие солнцу, используя дыхание удджайи. Вы знаете приветствие солнцу?

Мы оба киваем.

– Я по ходу буду модифицировать позы, которые создают нагрузку на ногу, хорошо? – говорит Юваль Себу.

Себ качает головой.

– Я смогу выполнить и классическую последовательность. Мне надо подвигать лодыжкой. Она кажется пи**ец какой затёкшей.

Юваль, похоже, нервничает, но под очарованием улыбки Себа сдаётся.

– Что ж, пожалуйста, будь осторожен, – сначала подняв ладони к груди, он выпрямляет руки над головой. – Помните, вдох через нос, выдох через нос. Если дыхание становится стонами, оханьем, вздохами, матом, выпускайте это. Просто выпускайте всё.

Я поднимаю руки, чувствуя, как раскрывается моя грудь и обостряется ноющая боль в сердце. Мои глаза щиплет от подступающих слёз. Я смаргиваю их, затем сгибаюсь, и мой нос задевает колени. Дыхание застревает в горле, когда я приподнимаюсь наполовину. Застрявшее дыхание превращается в стон, когда я склоняюсь обратно.

Опять наполовину приподнявшись, я открываю глаза и пытаюсь сморгнуть слёзы, затем оказываюсь лицом к лицу с Себастьяном, чьё лицо исказилось чем-то свирепым.

Я смаргиваю наворачивающиеся слёзы, опускаясь в полную планку.

– Бл*дь, – бормочет он, стискивая зубы, когда из полной планки мы переходим в низкую.

– Вот так, – говорит Юваль. – Выпустите это. Теперь кобра.

Мы оба приподнимаемся, выпрямляя руки и выгибая груди. Наши лица слишком близки, когда мы вдыхаем, наполняя лёгкие.

Взгляд Себастьяна бродит по мне, и он хрипло выдыхает, когда мы переходим обратно в планку, затем в собаку мордой вниз и в позу наклона. Моё дыхание становится более хриплым, ком в горле увеличивается, когда я выпрямляю позвоночник и встаю в полный рост.

Выпрямляясь, я прикладываю такие усилия по сдерживанию слёз, что дышать уже почти невозможно. И это, осознаю я, прямо противоречит самой цели агрессивной йоги, но, как я и говорила Себу, перемены – это проще сказать, чем сделать. Я ненавижу плакать. Я ненавижу ощущение, когда во мне будто ломается дамба, ощущение потери контроля, которое так знакомо по подростковому периоду, наплыв таких интенсивных эмоций, что я ужасно боюсь в них утонуть.

Я не научилась, как испытывать необходимые мне эмоции, не боясь, что они поглотят меня полностью. Но прямо сейчас у меня нет выбора, если только я не хочу потерять сознание от нехватки кислорода.

На следующем выдохе я поднимаю руки над головой и стону одно-единственное «Бл****дь».

Руки Себастьяна высоко подняты, его собственное «Бл****дь» лишь немного отстаёт от моего. Его звуки, в отличие от моего полного ярости крика, болезненные, измождённые, опустошённые. И всё же знание, что он здесь, что этот холодный отстранённый мужчина тоже что-то чувствует, признаёт это с уязвимой усталостью в голосе, помогает мне почувствовать себя намного менее одинокой, менее боящейся простонать очередное ругательство, когда я сгибаюсь в наклоне.

Юваль прибавил громкость музыки, её темп нарастает. Моё сердце гулко стучит в ушах. У меня такое чувство, будто десять лет боли собрались под моими рёбрами, и если я не выкричу их, то они раздавят меня.

– Дышите глубоко, – напоминают нам обоим.

Я слышу сильный вдох Себастьяна, его выдох со стоном, когда мы наполовину поднимаемся, наши лица снова близко, глаза встречаются.

Его взгляд изучает мой с такой интенсивностью, которая может оказаться заботой, исказившей его черты. Мне кажется, будто он видит всё, что я вот-вот выкрикну, когда я втягиваю воздух и выпрямляюсь, поднимая руки вверх.

Звук, которого я никогда прежде не издавала, надломленный животный вой вырывается у меня, когда моя грудь распрямляется. Давление в груди, ком в горле, всё это рассеивается, когда я ору, а грохочущая музыка эхом разносится по комнате и поглощает мои звуки.

Когда меня покидают последние струйки воздуха, я сиплю, втягивая вдох. Снова сипло вдыхаю.

Я кричу. Сильно.

Затем я валюсь на пол…

Ну, валилась. Но теперь я падаю в объятия. Худощавые потные руки обвились вокруг меня, прижимая к поджарой потной груди.

Боже, он приятно пахнет. Как вчера после душа, только сильнее. Как сосновая хвоя, покрытая прохладным чистым снегом, как поцелованные инеем листья шалфея, растёртые между пальцами. Я утыкаюсь носом в его шею, когда у меня вырывается очередное рыдание, и цепляюсь за его майку, сжимая влажную ткань в кулаках.

Музыка такая громкая, пульсирует в моём теле, и всё же я слышу лишь стук пульса Себастьяна на его шее у моего уха, и размеренное поднимание и опадание его груди, пока он прижимает меня к себе.

Я зажмуриваюсь, чувствуя так много, знакомый прилив интенсивных эмоций, поток мыслей. Но они не затапливают меня, не застревают в горле и не заполняют лёгкие будто цемент. Вместо этого каждый вдох даётся легче, каждое новое рыдание получается тише.

Я не знаю, как долго мы так стоим, но в какой-то момент по негласному согласию наши хватки разжимаются, и мы отстраняемся.

Я медленно поднимаю взгляд на Себастьяна и встречаюсь с его глазами. Я раскрасневшаяся и потная, и я не сомневаюсь, что моё лицо пошло пятнами от плача. Мне абсолютно пофиг. Он видел, как я рыдаю в голос. Он обнимал меня, пока я брала себя в руки. Моя покрасневшая от нагрузки кожа и заплаканное лицо – самые наименьшие из моих недостатков в данный момент.

– Серьёзно, Сигрид, – шепчет он с широко раскрытыми глазами. – Тебе не стоило так стараться, рекламируя агрессивную йогу.

Я моргаю, закусив губу.

Уголок его рта приподнимается в слабой, неуверенной улыбке.

– Я просто шучу, – говорит он, и его глаза обеспокоенно напрягаются. – Зигги, я не серьёзно, я просто пытался тебя…

У меня вырывается смех, резкий и гортанный. Я сгибаюсь пополам, одной ладонью хватаясь за его руку для опоры, и хохочу ещё сильнее, пока радостная легкость бурлит в моём теле.

– Ты такой засранец, – гогочу я, вытирая глаза.

– Ну, теперь ты сообразила, – бормочет Себастьян, беря меня за локоть и привлекая обратно в свои объятия. Он кладёт ладонь на мою потную шею сзади и нежно сжимает. – Я знаю, что плач – это хорошо, что тебе это было нужно. Я просто эгоистично… – он тяжело выдыхает. – Я просто больше не мог терпеть. Так что вместо этого я попытался – весьма неудачно, очевидно – тебя рассмешить.

У меня вырывается очередной взрыв хохота, когда я роняю голову на его плечо.

– Столько плача мне с лихвой хватит. Смех… смех ощущается приятно.

Какое-то время он ничего не говорит. Его ладонь всё ещё лежит на моей шее сзади, мягко массируя.

– Что ж… хорошо.

Я смотрю мимо него, положив руку на его плечо, и осознаю, что музыка приглушилась, и Юваля здесь уже нет.

– Куда он подевался? – спрашиваю я, отстраняясь и вытирая глаза основаниями ладоней.

Себастьян поначалу тихий, мягко царапает пальцами по моим волосам, убирает все заблудшие прядки, прильнувшие к моему мокрому от слёз и пота лицу.

– Я ему кивнул, и он вышел.

Я всматриваюсь в его лицо, ничего не понимая.

Он читает моё выражение, и эти холодные серебристые глаза превращаются в тёплую жидкую ртуть, яркую и живую.

– Некоторые вещи не предназначены для всеобщего созерцания, Сигрид. И это была одна из таких вещей, – он нежно сжимает мои плечи, затем делает шаг назад. – Пошли, давай отвезём тебя домой.

– Но наш выход в свет, быть увиденными…

– Нам не нужно выходить на люди, когда ты чувствуешь себя так.

Я качаю головой, вытирая нос.

– Себастьян, я в порядке. Я имею в виду… я могу это сделать. Даже хочу.

Он кажется скептичным, может, даже… обеспокоенным.

– Зигги.

– Обещаю. Я не говорю это просто так, – я медленно и умиротворённо выдыхаю. Моя грудь ощущается так, будто с неё сняли какой-то груз. Я чувствую себя одновременно уставшей и полной сил, как будто я могу и свернуться клубочком, и пробежать забег. – Мне всё равно надо закинуть в желудок что-то, кроме кофе – я дёрганая. А продукты у меня почти закончились. Дома нечего есть, кроме батончиков гранолы, а мне нужно что-то посущественнее, если я хочу заесть свои чувства.

Похоже, Себастьян обдумывает, затем наконец-то тянется к своей ортопедической шине, отдирает липучку и надевает её на ногу.

– Тогда давай всё же найдём тебе завтрак.

Глава 9. Себастьян

Плейлист: Nick Mulvey – Mountain To Move

Зигги была тихой всю дорогу до кафе – одного из тех мест, куда люди ходят, чтобы посмотреть на других и быть увиденными. Там есть длинный крытый балкон с чрезвычайно видными столиками. Это идеальное место, где тебя могут сфотографировать, и Зигги настаивала, что хочет именно этого, даже после случившегося на йоге.

Мы с ней занимаем места за столиком, всё ещё будучи в спортивной одежде, хотя я переодел майку, поскольку та насквозь промокла от пота, а Зигги теперь надела тонкую шалфейно-зелёную толстовку, доходящую ей примерно до бёдер – ту самую, в которой она пришла ко мне домой. Платье такого же цвета она надевала на свадьбу Рена и Фрэнки.

Когда я увидел её этим утром, мучительные воспоминания о ней с того дня заполонили мои мысли – воспоминания, которые я усиленно старался развидеть, но вид того, как она снимала толстовку на моей кухне, спровоцировал свободное падение в ужасно эротические фантазии. Эти длинные рыжие волосы, струящиеся между моими пальцами. Мой язык, пробующий на вкус каждую веснушку, пока я прокладываю дорожку поцелуев по её спине вниз…

Я стискиваю зубы, ненавидя себя за то, что я как будто не способен перестать делать это – думать о ней, желать её. Я вообще не имею права хотеть Зигги; не из-за того, кем она приходится Рену, и даже не по большей части из-за этого, а потому что она хорошая.

А я нет. Ни в какой реальности я не смог бы быть достойным её.

Не то чтобы мои фантазии подразумевали что-то… серьёзное. Если бы я получил Зигги, это был бы всего один раз – нет, одна ночь… восхитительно долгая, бессонная ночь. А потом я бы забыл её, как и любого другого человека, которым я насладился в сексуальном плане.

Это была бы простая разрядка. Утолить нужду.

Вот только когда Зигги прочищает горло, открывая своё меню, и её глаза до сих пор выглядят немножко припухшими от плача, мою грудь пронзает резким уколом. Я никогда не испытывал такого, глядя на человека, который был лишь нуждой, требующей удовлетворения.

Я вообще ни с кем такого не испытывал. И я определённо не пытался смешить кого-либо.

Избегая искушения смотреть на неё, я сосредотачиваюсь на вариантах смузи, решительно настроившись преодолеть эту дискомфортную тягу в груди, желание потянуться к ней руками, как я сделал это в своём домашнем спортзале.

– Себастьян.

Я дёргаюсь, слыша своё имя её голосом, эту лёгкую дымчатую хрипотцу, и я могу лишь представлять, как звучит её голос после того, как она кричала в оргазме, задыхаясь и охрипнув.

Я сжимаю одну руку в кулак под столом, чтобы мои кольца впились в пальцы. Капелька боли, чтобы наказать себя за то, куда я опять позволил зайти своим мыслям.

Натягивая на лицо холодно-нейтральное выражение, я поднимаю взгляд от меню.

Но чтоб мне провалиться, если есть что-то нейтральное в том, что я чувствую, когда смотрю в эти глубокие зелёные глаза, на её серьёзное лицо.

– Сигрид? – тихо спрашиваю я.

Она прикусывает губу, теребя пальцами салфетку и глядя на меня.

– Спасибо тебе.

Моё сердце подскакивает в груди. Но я сохраняю ровное выражение лица.

– Тебе не нужно меня благодарить.

– Нужно, – шепчет она, ещё сильнее прикусывая губу.

– Прекрати, – я подбородком указываю на её губу, зажатую между зубами. – Навредишь себе.

Зигги отпускает губу, но выгибает бровь, опираясь локтями на стол и подаваясь вперёд.

– Сказал парень, который был в запое самосаботажа уже… сколько?

Я выгибаю бровь в ответ, моё сердце гулко стучит. Кем, бл*дь, она себя возомнила, вот так бросая мне вызов?

– Аккуратнее.

– А то что? – спрашивает она, склонив голову набок. – Задела за живое? Сказала тебе в лицо то, что все остальные боятся говорить?

– Они не боятся, – говорю я ей, тоже подаваясь вперёд. Моё лицо по-прежнему холодное и ровное, но внутри меня раздирает нечто горячее и зазубренное. – Они смирились. Они сдались.

Её глаза удерживают мои. Она подаётся чуть ближе.

– Тогда тебе надо найти себе новых людей, Себастьян Готье. Каждый заслуживает иметь на своей стороне кого-то, кто верит в лучшую версию тебя, даже когда ты на самом дне.

– Я мог бы найти хоть сто человек, если бы хотел, Зигги, но все в итоге сдаются. Как и должны. Слишком много пороков, слишком много ошибок, слишком много непростительных грехов.

Зигги притихает, всматриваясь в мои глаза.

– Что ты сделал такого ужасного?

– Почему я должен рассказывать тебе?

– Потому что, друг, – говорит она без задержек, – я только что расклеилась перед тобой во время агрессивной йоги и показала себя уязвимой. Услуга за услугу.

Я опускаю меню, затем складываю руки на столе, воюя с самим собой. Часть меня хочет послать её нах*й и сказать, что ничего я ей не должен.

Но другая часть меня хочет рассказать ей всё, изнывает и одновременно боится выложить это и увидеть, как её лицо искажается от разочарования, как она следом за всеми остальными осознаёт, что стоит узнать меня настоящего, и понимаешь, что больше со мной знаться не хочется.

Я должен сказать ей, зная, как всё пройдёт, отпугнуть её и выпутаться из этой абсурдной ситуации. Чтобы не проводить так много времени с той, которую я поклялся не позволять себе желать, но которую я хочу всё сильнее с каждой минувшей минутой.

– Я крал, – говорю я ей.

– Крал что? – ровным тоном спрашивает Зигги.

– Деньги.

Она хмурится.

– Но у тебя их полно.

– Так было не всегда, особенно когда я был подростком.

Моя мать и отчим доверяли мне ровно столько денег, сколько я мог заработать сам, а поскольку хоккей заправлял всем моим временем за пределами школы, времени работать не было. Так что естественно, назло им, в рамках самовнушенного пророчества, я взял дело в собственные безответственные руки.

– Подростковые проделки, – она машет рукой. – Но ты же всё вернул, когда повзрослел.

Я сердито смотрю на неё. Она что, какая-то ясновидящая?

– Это неважно. Я забирал деньги у людей, которые рассчитывали на мою честность. Я предавал их доверие. Я предал доверие многих людей, – заскрежетав зубами (Почему это так сложно? Я раньше и бровью не повёл бы, констатируя, кто я такой и что сделал), я говорю ей: – Я делал и много другого. Я спал с людьми, которые состояли в отношениях с другими людьми. Я разрушал отношения.

– Для этого требуются два человека; ты не разрушил эти отношения единолично.

– Это всё равно было неправильно.

– Да, – просто говорит Зигги. – Неправильно. Просто ты не можешь взвалить всю ответственность на себя.

– Я наказывал тех, кто меня разозлил, играл с дорогими им людьми, заманивал их, соблазнял, а потом игнорировал. Я лгал, изменял…

– Себастьян.

Я смотрю на неё, разъярённо стиснув челюсти. Почему она до сих пор здесь? Почему она до сих пор смотрит на меня, почему это прекрасное поразительное лицо до сих пор спокойное, до сих пор… нежное?

– Что? – спрашиваю я, стараясь рявкнуть, заставить её дёрнуться, наконец-то увидеть суть и отстраниться.

Но Зигги этого не делает. Вместо этого она смотрит на меня с серьёзным выражением лица.

– Ты извинился?

– Только ради хоккея и под угрозой болезненной смерти от Фрэнки я возместил конкретные убытки. Выплатил то, что украл и получил обманом, прояснил ситуацию там, где соврал. Отстранился от отношений, где я был подрывающим элементом для того, что они пытались восстановить. Это было моим извинением.

– Это хорошо, – говорит Зигги. – Компенсирующие действия важны. Но я думаю, что тебе всё равно надо непосредственно извиниться.

– Поздновато извиняться.

– Но в этом и прелесть извинений – эти слова можно произнести в любой момент. Никогда не поздно.

– Люди, которым я перешёл дорогу, не хотят моих извинений, Зигги. В отличие от тебя, мои ошибки – это не маленькие человеческие погрешности, которые люди без проблем простят и забудут, потому что это им ничего не стоило. Они не заинтересованы в том, чтобы прощать поистине ужасные вещи.

Она так пристально на меня смотрит.

– Это… должно быть, ощущается неприятно. Но это также нормально. Твоё извинение – оно и для тебя, и для них. Их выбор – принимать ли твоё извинение и прощать ли тебя. Твой выбор – выразить искренние сожаления вне зависимости от того, получишь ли ты прощение, потому что это поможет тебе.

– Как именно это «поможет», дорогая Зигги?

Её глаза не отрываются от моих.

– Это помогает тебе простить себя.

Мои челюсти сжимаются.

– Ты опять входишь в режим Фрейда.

– Это называется психотерапия, Готье. Тебе стоит попробовать.

– Бл*дь, нет… Иисусе! – я вздрагиваю и тру лодыжку после пинки Зигги.

– Следи за языком, – говорит она сквозь зубы, натягивая улыбку. – Ты же исправляешься, помнишь?

Я тоже изображаю улыбку.

– Что ж, учитывая то, как много ты меня била, как минимум один из нас справляется с изменением своего имиджа.

Уголки её губ приподнимаются в искренней улыбке, когда она отпивает воды.

– Прости. Это привычка. Мои братья очень склонны к физическим мерам. Само существование в доме Бергманов – это контактный вид спорта.

– Ага, ну что ж, я не Бергман.

– Ты прав. Прости. Я больше не буду тебя бить. Но нам нужен какой-то сигнал, чтобы напоминать тебе контролировать сквернословие. Как насчёт слова?

– Слова?

Она пожимает плечами.

– Типа, кодовое слово. Что-то, что в обычной ситуации не пришлось бы сказать, – нахмурившись, Зигги задумчиво смотрит вверх. – Карбункул? Как насчёт такого?

– Карбункул? Это одно из слов Рена. – мои глаза распахиваются шире. – Погоди, ты в его маленьком задротском театральном клубе…

Меня снова пинают.

У меня вырывается стон, пока я тру свою лодыжку.

– Сигрид, мы только что говорили об этом. Ты не можешь бить меня…

– Ты, – говорит она выразительно и приглушённо, – не можешь говорить об этом. Это секрет.

– Тогда это самый несекретный секрет, что я встречал.

Она вздыхает, раздосадованная моим поведением.

– Если бы Шекспировский клуб существовал, и если бы я была его членом – гипотетически – я бы всё равно не призналась тебе после того, как ты назвал его «маленьким задротским театральным клубом».

– Я шутил.

– Пффф.

Я смотрю на неё, потирая губы костяшками пальцев.

– Но если совершенно серьёзно…

– Я не знала, что ты на такое способен, – вставляет она.

– Сурово, но заслуженно. Если совершенно серьёзно, я думаю, что этот клуб идёт Рену на пользу. Это важно, что у него есть место и друзья, с которыми он может быть собой, задротствовать и расслабляться, свободный от бремени команды и публичного имиджа.

Зигги смотрит на меня, её взгляд пронизывает.

– Тебе это показалось бы заманчивым по тем же причинам?

Буквально несколько дней назад я бы высмеял эту идею, отпустил какой-то мудацкий комментарий.

Но что-то в том, как Зигги смотрит на меня при этом вопросе, пока мягкое утреннее солнце освещает эти яркие зелёные глаза, заставляет меня сделать паузу, обдумать. Странно, но общение в компании, не сводящееся к блестящему пузырю тщеславия, кажется почти… заманчивым.

Особенно если там будет Зигги. Из-за неё мои лодыжки все будут в синяках, и у неё раздражающая привычка подвергать меня психоанализу, но она также… Как я могу описать, каково это – делить пространство и время, хоть чуточку дружбы с тем, кто настолько лучше меня и не заставляет меня чувствовать себя дерьмово из-за этого?

Это… как глоток воды в пересохшее горло, глоток воздуха после слишком долгого ныряния… доза милосердия, противоречащая здравому смыслу.

И я не могу от этого отказаться.

Кроме того, друзья ведь делятся такими вещами друг с другом, приглашают друг друга на занятия, которые им нравятся, не так ли?

– Может быть, – наконец, отвечаю я. – Это как минимум может немножко улучшить мой образ.

Зигги наклоняет голову из стороны в сторону.

– Может быть. Но мы же не можем это транслировать. Помни: это секретный клуб.

– Самый несекретный секретный клуб, – напоминаю я ей. – Как бы там ни было, мой имидж нуждается во всей помощи, какую только можно получить, даже если это в формате слухов. В кои-то веки это будут позитивные слухи.

– Ну, тогда тебе стоит прийти. Это очень весело. Но сначала тебе нужно заучить любимые строки из Шекспира, а затем продекламировать их перед минимум двумя членами. Если сделаешь это искренне и докажешь, что у тебя хорошие намерения в отношении группы, то тебя примут.

Я барабаню пальцами по столу.

– Это несложно.

Она кажется удивлённой.

– Правда?

– Ты смотришь на главного сердцееда художественного чтения «Ромео и Джульетты» в моём десятом классе.

– Вау… я нахожусь в обществе образчика школьного театрального величия.

Я поднимаю воду в жесте тоста, затем отпиваю немного.

Зигги подпирает подбородок ладонью, и в уголках её губ пролегают игривые танцующие морщинки.

– Готова поспорить, ты был хорош. В конце концов, у тебя есть склонности к драматизму.

– Ой, отъе*ись…

– Карбункул! – шипит она, предостерегающе выпучив глаза. – Себастьян, ну и грязный у тебя рот!

У меня вырывается гортанный хохот. Я понятия не имею, почему это меня забавляет – то ли дело в очаровательности её упрёка, то ли в абсурдности елизаветинского ругательства в мой адрес, то ли и то, и другое. Я утыкаюсь лицом в ладони и хохочу так, что трясутся плечи.

Смех Зигги застревает в её горле, будто она пытается его сдержать.

– Это не смешно. У тебя очень серьёзная проблема с матом, Готье.

Я сдавленно сиплю от хохота. Смех Зигги вырывается из неё как фейерверк, сплошь искры и дымок.

Затем наш официант останавливается у столика и обрывает момент. Его взгляд мгновенно устремляется к Зигги. По мне проносится раздражение, пока я наблюдаю, как он смотрит на её ослепительную улыбку и румянец на щеках от хохота.

Я громко прочищаю горло, отчего официант дёргается. Он смотрит в мою сторону, но лишь на мгновение, затем снова сосредотачивается на Зигги, сообщая ей блюда дня и отвечая на её вопросы.

Зигги прикусывает губу, размышляя и глядя в меню.

– Думаю, я возьму клубнично-банановый смузи и ещё… омлет с ветчиной и сыром. О, и можно мне двойную порцию сыра, пожалуйста? Спасибо. Подождите! Простите. И черничный маффин. Звучит вкусно. Спасибо, – она передаёт меню, затем поворачивается ко мне и улыбается.

Где-то в процессе нашего хохота то тянущее ощущение от её плача испарилось. Глядя на неё теперь, я чувствую что-то новое, и место для этого появилось лишь с тех пор, как я проматерился на протяжении йоги вместе с ней в пространстве, которое казалось достаточно большим и реальным, чтобы выдержать мой бардак. С тех пор, как я рассказал ей такие вещи, будучи уверенным, что это разрушит даже подобие этой дружбы. С тех пор, как я хохотал в такой манере, в которой не смеялся уже очень долго.

Это нечто новое, тяжёлое и тёплое, распространяется по мне, желая… Как там она сказала вчера? Питательности. Чего-то насыщающего, напитывающего.

Чего-то хорошего.

Я медленно поднимаю меню, просматривая его свежим взглядом.

Затем я с глубинным удовлетворением наблюдаю, как на лице Зигги отображается удивление, когда я говорю официанту:

– Я буду то же, что и она, только маффин и смузи не ягодные, а шоколадные.

На сей раз Зигги не приходится напоминать мне. Протягивая официанту свое меню, я с улыбкой добавляю:

– Пожалуйста.

***

– Ты не будешь провожать меня до дома, – говорит Зигги, и двигатель моей машины пощёлкивает, остывая в гараже.

– Почему нет, чёрт возьми?

Она вскидывает брови.

– Сигрид, я сказал «чёрт» в приватной обстановке собственного дома. Расслабься.

– Но это привычка, Себастьян, и ты пытаешься от неё избавиться.

– «Делаю вид», что избавляюсь, – напоминаю я ей.

Зигги устало вздыхает.

Это заставляет меня задаться вопросом, как скоро моя упрямая неподатливость оттолкнёт её, заставит понять, что я не заслуживаю даже фальшивой дружбы.

– День же, – говорит она, открывая дверцу со своей стороны. – Со мной ничего не случится.

– Откуда ты знаешь?

– Я пешком пришла к тебе вчера вечером и сегодня утром, и ничего, выжила.

Теперь моя очередь вздыхать. Я перебираю свой мозг, ища какое-то оправдание этой стискивающей зубы потребности убедиться, что она безопасно доберётся домой. Я не должен нуждаться в этом. Но нуждаюсь.

Это потому что она дорога Рену. Потому что будь я проклят, если она не будет в безопасности, пока она со мной – в безопасности от меня, от мира, от всего, что может ей навредить. Впервые в жизни я решительно настроен пройти через эту ситуацию с безупречным результатом, смочь посмотреть Рену в глаза и сказать своему единственному лучшему другу, что в отношении его сестры у меня были лишь лучшие побуждения, и с ней не случилось ничего неприглядного.

– Себастьян, – голос Зигги выдёргивает меня из мыслей. Я смотрю на неё, стоящую возле водительской дверцы и положившую на ту одну руку. Её волосы почти полностью выбились из косы, огненные пряди обрамляют лицо. Она выглядит такой о*уенно очаровательной, что аж неприлично.

Я хрипло сглатываю.

– Я должен проводить тебя до дома, – говорю я ей. – Потому что… исправившийся Себ сделал бы так.

– Но твоя нога…

– Нах… то есть, забудь про мою ногу. Всё хорошо. Почти не болит.

Это ложь. Она изрядно ноет после того, как я дал ей нагрузку на йоге. Но это ничто в сравнении с дискомфортом, который я буду чувствовать, сидя дома и как тревожный, заламывающий руки мальчик ждать, когда она напишет, чтобы благополучно добралась.

Зигги скептически выгибает бровь. Но что удивительно, она наконец говорит:

– Ладно.

***

– Что ж, Сэр Себ, благодарю за сопровождение.

Я хмуро смотрю на Зигги.

– Сэр Себ? Чем я вообще заслужил такое прозвище?

Она улыбается, быстро и ослепительно. Это настолько очаровательно, что ощущается как удар под дых.

«Не смотри на неё так, – шипит укоризненный голос в моей голове. – Ты не заслуживаешь даже её улыбок, не говоря уж о дружбе, фальшивой или нет».

Я смотрю вниз и смахиваю соринку со своих спортивных штанов.

– Это славно звучит, «Сэр Себ», – говорит она. – И ты поступил галантно.

– Галантно, – я закатываю глаза. – Ага. Иди внутрь. Попей воды. Ты обезвожена и бредишь.

Зигги притихает так надолго, что я уже не могу держать взгляд опущенным. Когда я смотрю на неё, моё сердце пропускает удар. Её голова запрокинута, пронизывающие зелёные глаза не отрываются от меня. У меня возникает дискомфортное ощущение, что меня видят насквозь до самого спинного мозга.

– Я начинаю гадать, – говорит она, – может, Рен не совсем ошибся в своей оценке. Может, ты добрее, чем хочешь признавать, Себастьян Готье.

– Зигги…

– Обнимашки, – говорит она, обхватывая меня руками.

Боже. Её улыбка – удар под дых, но это объятие выбивает из меня весь воздух. Я стою на тротуаре у её дома, пока она обнимает меня, а в моих лёгких нет ни капли кислорода.

– Эй, – она сжимает крепче. – Где мои обнимашки? Ты обнял меня на йоге, почему не можешь обнять сейчас?

– Это были не объятия, – бормочу я в её волосы, потому что ветер швырнул их мне в лицо, и бл*дь, они так вкусно пахнут – как сладкая чистая вода, очищающий прилив доброты, которой я не заслуживаю. – Это была… поддерживающая… хватка.

– Поддерживающая хватка, – она хрюкает – очаровательный гортанный звук, за которым следует звонкий бодрый смех. – Ладно, конечно. Ну, тебя это не убило, и теперь не убьёт. Кроме того, друзья обнимаются.

– Не этот друг.

– Да брось. Обними меня. Не лишай меня ответных обнимашек.

Смирившись и вздохнув, я обнимаю её руками за талию. Она такая сильная… и всё же такая мягкая. Я чувствую длинные крепкие мышцы её спины и торса, плавный изгиб бёдер. Мои зубы стискиваются.