Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
Жанр:
Космическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)
Глава 3
Прейскурант
Хвост первого заказа дожимали на стоянке у серого узла, и на этой стоянке со мной случилось событие, которое за пять лет службы и три контракта случалось со мной один раз: мне заплатили за работу, которая ещё не началась.
Ведомость пришла вечером, тем же анонимным способом, что и первая, и в ней стояло: аванс за следующий заказ, сорок пять. Половина ходки. Вперёд. Я перечитал строку трижды, потому что искал в ней подвох, и не нашёл, и это было хуже, чем найти.
Аванс без работы я видел один раз в жизни, у Сармы, и он назывался доверием. Здесь он назывался удобством. Я закрыл ведомость, потому что жать из этой мысли больше было нечего, а пережимать мысли я себе в тот месяц не позволял: пережатая мысль рвётся, как перетянутый крепёж, и потом ходи собирай осколки по всему отсеку.
Деньги на «Ласке» были не побочным явлением, как на всех моих прежних службах, а несущей конструкцией, и я изучал её, как изучаю силовой набор: где стоит, что держит, где сварено.
Платили точно. Ни разу ведомость не опоздала и не ошиблась ни на единицу, я проверял, у меня с арифметикой отношения давние. Платили много: девяносто за ходку при койке и пайке это деньги, которых механик моего разряда на гильдейской ветке не видит, а видит половину, и то в хороший месяц с аварийными. И платили вперёд, вот как этот аванс, и всё вместе складывалось в картину благополучия, у которого не было дна. Я пробовал упереться в это дно вопросом: за что. Вопрос уходил вниз и не возвращался, как лот, опущенный в яму без промера. На всех моих прежних службах дно было, а на «Дятле» такое, что об него можно было точить инструмент: наряд, подпись, кивок. Здесь глубина была без грунта, и плавать над такой глубиной было можно, вставать на якорь нельзя, а жить на плаву я умел, но не любил.
Страхового сбора, кстати, в ведомости не значилось. Я спросил у Даги, куда уходит страховая строка.
– Никуда. Её нет. Страховщик спросит, что везём.
Сказано было тоном, каким объясняют устройство ложки, и по этому тону я понял, что спросил лишнее.
Работал я в те недели на совесть, и работа была единственной частью этой жизни, к которой у меня не имелось вопросов.
Борт отзывался. Железо не виновато, на кого работает, это мы с ним давно выяснили, ещё на свалке, где ко мне в руки попадали машины с биографиями, рядом с которыми вторая биография «Ласки» читалась как похвальная грамота. Я перебирал, регулировал, выхаживал. Маршевая пара после моей регулировки взяла расход на два процента ниже, чем при Шиле, и я две минуты гордился, а потом сообразил, что сравнивать мне не с кем, кроме карандашных пометок Шила на внутренней стороне кожуха, и что я, выходит, соревнуюсь с человеком, которого в глаза не видел и о котором знаю три версии и ноль правды. Мы с ним переписывались через машину: он мне пометку, я ему результат.
Ремонт при этом шёл мелкий. Скучный. Регулировки, профилактика, замена по ресурсу. И вот это «скучный» впервые за мою трудовую биографию скребло.
Сдал циркуляционный насос вторичного контура охлаждения. Не встал, а именно сдал: подшипник запел на высоких, песня знакомая, до отказа при таком пении ходить машине ещё недели три, а лечится это заменой подшипникового узла, работа на две вахты, деталь копеечная, в запасе лежала в трёх экземплярах. Я доложил капитану план: подшипниковый узел, две вахты, насос как новый. Лоран выслушал, кивнул и сказал: замени насос. Весь. Целиком. Новый в запасе есть.
Я не понял и переспросил, потому что менять исправный на восемьдесят процентов агрегат из-за подшипника это как менять сапог из-за шнурка. Лоран объяснил, и объяснение я записываю дословно, потому что в нём была вся политэкономия борта: «Две вахты твоей возни это две вахты, когда машина не в полном ходу. Насос стоит меньше, чем два часа моего простоя. Старый выкинь». Арифметика была безупречная. Я поменял насос за три четверти вахты, новый встал как родной, и старый я, вопреки распоряжению, разобрал у себя на верстаке, вынул подшипник, послушал его отдельно, записал песню в память и только потом сдал корпус в утиль. Распоряжение я тем самым выполнил с опозданием на час и с превышением понимания, и об этом превышении не докладывал.
Дома, на свалке, Крюк за выброшенный живой насос выписал бы мне штраф, невзирая на возраст и разряд. У кладовщика «Дятла» за такое полагалась лекция о расходе с демонстрацией ведомости. Здесь это называлось эффективностью, и я впервые ясно увидел разницу между хозяйством и оборотом: хозяйство чинит, потому что вещь своя, оборот меняет, потому что время чужое. «Ласка» жила оборотом. Насосы у неё были расходником, и я старался не додумывать эту строку до конца списка, потому что список расходников на этом борту, судя по замку в комплекте, был длиннее стандартного.
Тетрадь дефектов я в те недели открывал дважды и оба раза закрывал, не записав ни строки. Записывать было нечего. Интересный дефект рождается там, где машину эксплуатируют на износ и чинят на живую нитку, где железо старое, а руки разные. На «Ласке» железо было ухоженное, запас был богатый, и всё, что начинало стареть, не лечили, а меняли. Целиком, узлом, без разговоров. Экономика борта позволяла, шкаф без описи поощрял.
Кормление всё-таки состоялось, и я его честно оформил, хотя добыча была тощая: замок. Тот самый, латунный, из моей комплектации. Я его разобрал в свободную вахту, из интереса к местной фауне, и обнаружил внутри детальную родословную: замок был судовой, старой имперской серии, с инвентарным номером, и номер был спилен, а спилен был грамотно, с полировкой, не абы как. Кто-то потратил четверть часа на то, чтобы у замка не стало прошлого. Я записал устройство секрета, класс точности, следы спила и вывод: на этом борту даже у замков вторая биография. Кормление короткое. Тетрадь посмотрела на меня с укором. Интересных поломок нет там, где машину не жалеют, а меняют, и укор я принял по адресу: не тетради решать, куда меня заносит трудовая книжка, но и не мне делать вид, что её всё устраивает.
На стоянке пришло письмо от Марка, и письмо я прочитал два раза сразу и третий раз перед сном, потому что почта из прошлой жизни на этой ветке доходила долго, а грелась долго не хуже реактора.
Марк писал по своей всегдашней схеме: сначала календарь, потом цех, потом персоналии. Календарь в кубрике переворачивали теперь без него, он съехал в общежитие при цехе, но приходил проверять. Цеху дали новую серию, и в модели новой серии Марк нашёл ошибку масштаба, о чём написал мне с торжеством и припиской «проверь масштаб оси, всегда проверяй масштаб оси, это у них семейное». Я улыбнулся дважды: на «семейном» и на том, что совет был его же, годичной давности, вернувшийся ко мне с другой стороны сектора, как возвращается хорошо запущенный бумеранг или плохо оформленный рапорт.
Про Мери в письме была одна строка, и я споткнулся об неё, как о комингс в темноте: последнее письмо от неё в кубрик пришло на бланке «Ориона», из чего Марк заключал, что у человека всё сложилось, и радовался без задней мысли, потому что задних мыслей у Марка не водилось отродясь. Бланк «Ориона» в шапке. Всё сложилось. Я согласился с формулировкой и закрыл эту строку насовсем: у каждого своя ведомость, и в чужие я больше не заглядывал.
Строкой ниже Марк, между делом, как сообщают о погоде, добавил, что Мери в том письме спрашивала, в каком я теперь секторе и на чьём борту. Я прочёл это дважды. За четыре года кубрика Мери не задала ни одного вопроса, на который ей не был нужен ответ, и вежливости как причины за ней тоже не водилось. Зачем ей понадобился этот ответ, я думал ровно столько, сколько шёл глазами до конца абзаца, отнёс к тому, что люди меняются, и закрыл строку вместе с предыдущей.
И был в письме тотализатор. Куда без него. «Ставки на твоё возвращение замерли, – писал Марк. – Никто не ставит ни туда, ни сюда. Дэйв говорит, это к возвращению: когда все ставили, что вернёшься, ты не возвращался, значит, теперь наоборот». Логика Дэйва была неуязвима, как всё, что не касается реальности. Я поймал себя на том, что сижу над письмом и улыбаюсь третий раз за вечер, и заметил это как событие: улыбки в тот месяц шли у меня по разряду редких явлений, и три подряд означали, что кубрик работает даже на таком удалении. Дальность действия у кубрика была лучше, чем у имперской связи.
Ответ Марку я писал в два приёма, и между приёмами лежала ночь, о которой скажу честно.
Первый приём был вечером, по горячему следу письма, и шёл легко ровно до того места, о котором ниже. Второй приём был утром, на свежую голову, и утром я перечитал написанное вечером и половину убрал, потому что вечером в текст натекло лишнего: про ветку я написал больше, чем следовало писать человеку, у которого календарь в порядке и масштаб проверен. Кубрику не нужен мой прейскурант молчания. Кубрику нужно знать, что я жив, что руки целы и что машина у меня хорошая. Всё это было правдой. Отбор правды не есть враньё, это называется связь с разделением каналов, и каналом для остального у меня была тетрадь, Мири и корма с прикушенной нотой, по нисходящей готовности слушать.
Сел отвечать. Ответ шёл легко, по схеме Марка: работа, борт, ветка, без подробностей, которые не для письма. И на середине ответа рука сама вывела начало строки: «У меня тут за это время мать…»
Я посмотрел на эти слова. Слова посмотрели на меня.
Стёр.
Не потому, что кубрику нельзя. Кубрику можно всё, кубрик единственная инстанция, которая приняла бы это, как принимает всё, без акта. А потому, что такое не сообщают строкой между веткой и приветом Дэйву. Такое рассказывают, сидя на койке, глядя в пол, с паузами, в которые никто не лезет. Рассказывать буду не в письме. Или не буду.
Отправил про работу, борт и ветку. Привет Дэйву. Ставки не отменять.
На той же стоянке случилось первое касание, и я запомнил его, как запоминают первое срабатывание защиты: время, место, лицо.
Лицо было Дага. Время: погрузка мелких мест, я помогал на палубе, питбой висел у меня на плече в штатном чехле, как висел на всех палубах трёх контрактов. Место: у аппарели, между вторым и третьим поддоном.
Дага прошёл мимо, остановился и посмотрел на чехол. Не на меня. На чехол.
– Занятный терминал. Откуда?
Пауза у меня была отработана шестью годами: ноль секунд. На такие вопросы отвечают сразу или уже не отвечают.
– Утиль армейского образца. Восстановлен владельцем.
Дага кивнул. И вот тут точно: он кивнул слишком легко. Так кивают не когда поверили, а когда услышали ожидаемое. Цена принята к сведению, сделка отложена.
– Ценю восстановленное. – И пошёл дальше, к своим поддонам, и больше в тот день на меня не смотрел.
Я довёл погрузку до конца, не меняя темпа, темп у меня в таких случаях управляется отдельно от головы, спасибо особому отделу за бесплатные тренировки. А вечером, в каюте, мы с Мири провели разбор.
Разбор был короткий. Легенда выдержала первый вопрос в лоб: утиль армейского образца, восстановлен владельцем, формула старше всех моих контрактов, с первого трапа, обкатанная на трёх контрактах и одном дознавателе. Формулу Дага съел. Вопрос был не в формуле, а в том, что человек-прейскурант принял цену к сведению, а к сведению это на склад, а склады у таких людей оборачиваются. На «Дятле» мой питбой был инструментом среди инструментов, его не замечали, как не замечают стамеску. Здесь его заметили и оценили.
Разбор мы на этом не закрыли, потому что Мири предложила дополнение к процедурам, и предложила его в своём жанре, через журнал, чтобы у дополнения был номер и дата.
Дополнение было такое: перечень сведений, которые я о терминале сообщаю без запроса, если спросят. Год выпуска серии. Типовой армейский индекс. Характер восстановления: замена питания, перепайка шин, корпус родной. Всё правда, всё проверяемо, всё скучно. «Броня должна быть скучной, – стояло в пояснительной строке. – Интересную броню простукивают». Я утвердил перечень без поправок и добавил от себя одну процедурную мелочь: чехол питбоя отныне закрывался на ту же латунную классику, что и мой ящик, из судовых запасов, со спиленным номером. Не потому, что замок кого-то остановит. Потому, что на этом борту незапертое читалось как лишнее, а лишнее здесь находили раньше, чем потеряешь, я проходил этот урок на третий день и повторять его на питбое не собирался.
Мири завела на Дагу отдельную строку в журнале. «Млекопитающее с прейскурантом. Задаёт правильные вопросы. Правильные вопросы у данного вида признак неправильного интереса». Тревоги в записи не было, был учёт, и я в который раз отметил, что моя напарница переняла у противника его же оружие: на интерес отвечать инвентаризацией.
Пилот проводил над картами больше времени, чем над штурвалом, и однажды, принеся ему в рубку перебранный блок стабилизации, я увидел его работу вблизи. Керро строил маршрут. Не так, как строят маршрут гильдейские: у тех линия идёт от узла к узлу по магистрали, задача сводится к экономии топлива. Керро строил, как строят обход: линия шла зигзагом, через точки, у которых на карте не было ничего, кроме номера, и вдоль линии стояли пометки времени, и времена были странные, с привязкой не к расстоянию, а к каким-то внешним событиям, мне неизвестным. Я спросил, из чистой инженерии, почему не напрямую, напрямую же короче. Керро ответил, не поднимая головы, со своей обычной нормой расхода слов:
– Короче не всегда дешевле.
И добавил, помолчав, вторую половину:
– На прямых стоят. Ждут тех, кто прямые любит.
Больше он ничего не сказал, и я не стал спрашивать, кто стоит и с какой целью: ответ я мог собрать сам из подручных материалов. Собирался он плохо. То есть собирался-то легко, просто результат сборки мне не нравился, и я разобрал его обратно до накопления фактов. С фактами на этом борту было как с документами: догонят.
Серый рынок я в тот заход увидел краем: ряды у дальней стены перевалки, где торговали узлами и агрегатами без бирок и где за крайним прилавком сидел варран, разбиравший чужую опись с той самой вековой неторопливостью, с какой разбирал её Сцах в Куполе, и куда я не пошёл, потому что механик, гуляющий вдоль таких рядов, читается как покупатель, а покупателю положено знать, чего он хочет. Я не знал.
Не пошёл я, впрочем, недолго. Костыль нашёл меня у трапа на второй день стоянки, посмотрел с тем выражением, с каким смотрят на человека, который стоит у воды и не купается, и сказал, что покажет, где что лежит. Бесплатно, по дружбе. «Потом сочтёмся», добавил он, и это была, я уже знал, его формула бесплатного.
Ряды вблизи оказались устроены разумнее, чем издали. Узлы и агрегаты без бирок лежали по бортам: с одного борта россыпью на одной ветоши, с другого на другой, и ветошь была разная, и по ветоши, объяснил Костыль вполголоса, знающий человек читает, что откуда, потому что ветошь на бортах своя, как почерк. Я посмотрел на ряд и увидел с десяток почерков. Костыль у второго прилавка выложил что-то из кармана, маленькое, завёрнутое, принял в обмен что-то другое, тоже завёрнутое, и ничего не объяснил, я не спросил. Круговорот имущества шёл своим чередом, и мешать ему я не нанимался.
У крайнего прилавка сидел тот самый варран, и вблизи к манере добавилась порода: оценщик не двигался так, что глаз записывал его в прилавок раньше, чем в людей, и чешуя по кромкам у него была серая, как металл, которому давно не видать полировки и который всё служит. Опись перед ним убыла на треть, неторопливость осталась та же. Костыль кивнул мне на него и сказал: покажи ему что-нибудь. Я вынул из кармана ключ, свой, академический, с клеймом, который ношу на себе, как носят ремень, и положил на прилавок.
Варран смотрел на ключ так долго, что я успел пожалеть. Взял, повернул клеймом к свету, повернул обратно, положил. И назвал цену. Негромко, одним числом, как объявляют приговор, и число было такое, что ключ за эти деньги я бы не продал и в худший месяц. Я ждал, что дальше, а дальше ничего не было: варран вернулся к описи. Костыль наклонился ко мне и сказал, с уважением, которого я у него не слышал ни к кому на борту:
– Это цена за цифру. Ключ оставь себе.
Я не понял. Костыль пояснил, что оценщику платят не за вещь. За то, что он сказал число, и число это теперь есть, и с ним можно идти к любому прилавку ряда, и прилавок его примет, потому что варран сказал, а варраны не ошибаются: они помнят все цены, какие были, втрое дольше, чем живут те, кто торгует. Я заплатил за цифру. Столько, сколько показал Костыль пальцами, за спиной у оценщика, как показывают на Целине, чтобы продавец не видел. Ключ убрал. Варран денег не пересчитал: они легли в ящик, который он не закрыл, и ящик этот, я видел, стоял открытым весь день, и никто к нему не потянулся.
Шли обратно молча. У трапа Костыль сказал, что теперь я знаю ряд, что это пригодится и что сочтёмся. Я ответил, что уже сочлись: я заплатил за число, которого мне не нужно, и получил за него устройство места, которого не хотел знать. Костыль подумал и сказал, что это и называется дружбой, по местному тарифу. Устройство, которое я получил, было простое и дальше за три месяца только подтверждалось: здесь платят за то, что сказано, и не платят за то, что лежит. Вещь лежит бесплатно. Слово о ней стоит денег.
На перевалке, куда я сходил за расходниками по списку, который сам себе выписал, очередь у выдачи была длинная, а очередь на окраине это клуб, лекторий и биржа новостей в одном помещении.
В очереди стояли механики с трёх бортов, и разговор шёл профессиональный: кто на чём ходит, кто сколько получает и кто кого ищет. Ветку обсуждали без стеснения, по-хозяйски. Из этого разговора я узнал, что курьерских бортов на узле держится около дюжины, что механики на них не задерживаются дольше года, и не потому, что тяжело, а «сам поймёшь», что «сам поймёшь» здесь полноценная единица информации, идущая в любой падеж, и что моя «Ласка» на этой бирже котируется высоко: платят лучше всех, кормят не хуже прочих, а текучка по механикам объясняется по-разному, и версий, я посчитал, было опять три. Совпадение количества версий с бортовым стандартом меня отдельно порадовало: стандарты здесь соблюдались хотя бы в фольклоре.
Из того же разговора я узнал, откуда на узле столько свободных рук: на двух узлах Конкордатского пояса концессии закрыли по бумаге, а людей с бумагой не закроешь, и теперь их набирали здесь, оптом, по тарифу, который называли вслух и без стеснения. Кто закрыл и за что, в очереди не обсуждали. Очередь обсуждает то, что можно купить.
– С «Ласки»? – Сосед по очереди заглянул в мой список, где сверху стояло название борта. – Платят как?
– Вовремя.
– Это да. – Он кивнул, как кивают, зная продолжение. – Год отходишь, сам поймёшь.
Ещё в очереди при мне вербовали. Буднично, как занимают очередь: подошёл человек без особых примет, спросил у соседа, не ищет ли тот перемену места с повышением тарифа, сосед ответил, что подумает, человек оставил жетон с номером и ушёл, и очередь проводила его взглядом, в котором читался прейскурант: этого знаем, этот от рыжей конторы, у рыжей конторы тариф хороший, а страховки нет, впрочем страховки нет ни у кого, зато у рыжей и аванса нет, а без аванса какой разговор. Вся аналитика заняла у очереди секунд двадцать, дальше вернулись к расходникам. Рынок труда здесь работал без объявлений и без пауз, как хорошая помпа, и я отметил, что мой серый стенд с четырьмя кнопками был, оказывается, не самым тёмным вариантом на этой бирже. Были конторы без стендов вообще. Их в очереди звали синдикатскими, без пояснений и без понижения голоса, как называют сорт погоды. Наниматься туда приходили те, у кого не осталось анкеты. Про таких в очереди сказали коротко: дешевле всех обходятся. Я запомнил.
А вот что я отметил на обратной дороге, так это симметрию, и отметил сначала как курьёз. Напротив вербовочной конторы без вывески, той самой породы, что и моя, с серым стендом и листом тарифов, стояла касса. Тоже без вывески. Окошко, прорезь, табличка с номерами счетов помощи переселенцам дальних узлов, и всё, ни названия, ни печати. Два последних номера на табличке были приписаны от руки, свежим маркером, тем же почерком, что дописка на доске у причала. Очередь к прорези стояла длиннее, чем к вербовщику напротив. Контора без вывески набирает людей на ветку, касса без вывески собирает деньги для тех, кого ветка прожевала. Приход и расход одного баланса, окошко в окошко, через проход шириной в четыре шага. У окраины симметричная архитектура, подумал я и пошёл на борт.
Вечером перед выходом я по обыкновению обошёл машинное с обходным листом собственного сочинения. Машина была здорова по всем двадцати шести точкам, новый насос пел в общем хоре, не выделяясь, форсированная пара спала своим лёгким сном на прогретых подшипниках. Я постоял у переборки кормовых объёмов, послушал прикушенную ноту в упор. В упор она была слышнее и оттого непонятнее: чистый механический призвук от жёсткости, добавленной туда, где по проекту жёсткости не нужно. Машина не жаловалась. Машина именно что не жаловалась, старательно, как человек, которого попросили не жаловаться. Я записал в обходной лист «корма: норма» и пошёл спать, и рука на слове «норма» чуть притормозила, но дописала.
Ночь перед выходом выдалась тихая, стоянка спала, и не спал, по звукам, один человек: за переборкой, в капитанской, Лоран говорил с диспетчером узла по дальней связи.
Слов было не разобрать, переборка на «Ласке» стояла честная, звукоизоляция по второй биографии. Но тон переборка пропускала, а тон был содержательнее слов.
Первую минуту Лоран говорил своим обычным голосом, тем, которым «наш новый маг по железу»: тёплым, широким, с улыбкой, слышной через металл. Потом что-то произошло, и голос перещёлкнулся. Без разгона, без повышения, одним щелчком: сталь. Ровная, узкая, без обертонов, температура минус, и говорила эта сталь недолго, фраз пять, с паузами, в которые собеседник, судя по всему, вставлял согласие. А потом второй щелчок, и снова тепло, широта, улыбка через металл, как ни в чём не бывало, до свидания, обнимаю, жду.
Три передачи за минуту. Обаяние, сталь, обаяние.
Я лежал и слушал уже тишину, а голова по профессиональной привычке оформляла услышанное в диагноз. Я знал машины с такой коробкой. Хорошие машины, дорогие, с автоматическим переключением под нагрузку: пока тяга штатная, идут на мягкой передаче, а как только момент подскакивает, коробка сама, без участия водителя, перебрасывает на жёсткую, и обратно, и водитель может даже не заметить, что переключался. Ездить на них одно удовольствие.
Возить на них страшно. Потому что переключает не человек. Переключает нагрузка, и никогда не знаешь заранее, какой момент эта коробка сочтёт достаточным.
Я напомнил себе, что я на этой машине не водитель и не груз, а судовой механик, и коробка передач капитана не входит в перечень моих отсеков. По вкладышу, подписанному моей рукой, в перечень входило прочее, но прочее я в ту ночь решил считать помещением нежилым.
Дверь капитанской открылась и закрылась, и по коридору пошли шаги. Шаги у Лорана были как рукопожатие: ровные, лёгкие, отмеренные. У моей двери они остановились.
Я лежал и не дышал, как не дышат в машинном, когда ловишь призвук. Стояли шаги недолго. Чуть дольше, чем стоят, проходя мимо.
– Не спишь, Форк, – сказал Лоран через дверь. Не спросил, сказал, первой передачей, тёплой, со всей её шириной. – Правильно делаешь. Завтра второй заказ, контейнер, крепить будешь сам. Я на твои руки рассчитываю.
И пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Ответ ему был не нужен: он знал, что я не сплю, так же точно, как я теперь знал, сколько у него передач.




























