444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Гизум Герко » Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ) » Текст книги (страница 7)
Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)
  • Текст добавлен: 17 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"


Автор книги: Гизум Герко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Глава 7
Птичья почта

Серый узел на девятой неделе выдал нам длинную стоянку, и я впервые за контракт увидел это место при дневном тарифе освещения.

Стоянка вышла не по нашей воле: у заказчика что-то не сходилось в его собственных бумагах, которых мы не видели, и «Ласка» встала к дальнему пирсу на неделю с лишним. Лоран объявил простой тем же тоном, каким объявлял выходы: буднично-празднично. Экипаж рассосался по узлу в первый же час, каждый по своим делам, о которых не спрашивают. У меня дела были честные и скучные: пополнить расходники. Список лежал в тетради ещё с прошлой ходки, семнадцать позиций, все со звёздочками приоритета. Я взял рюкзак, пересчитал мелочь и пошёл смотреть на рынок.

Второго такого рынка я не видел нигде.

Начинается он сразу за пассажирским терминалом и тянется вдоль грузовой палубы на добрый километр: ряды, навесы, контейнеры со срезанной стенкой вместо прилавков, жаровни через каждые полсотни метров, и над всем этим висит смесь запахов, в которой специи чужого сектора спорят с горелой смазкой на равных. Визжат лебёдки, ухает грундский такелаж в ремонтной яме: рынок живёт прямо посреди работающих доков, и никого это не смущает, торговый ряд обтекает ремонтную яму, как река валун. Продаётся всё. Я подчёркиваю это слово не для красоты. За первые десять минут я видел прилавок с корабельными хронометрами, прилавок с сушёной рыбой, прилавок с навигационными блоками без корпусов, крумийский ряд, где четыре руки за прилавком успевали торговать, считать и заворачивать одновременно, прилавок с терраформерским железом первой волны, на кожухах которого ещё читался вдавленный логотип «Вейланд-Ютани», не значивший здесь ровно ничего, и прилавок, где немолодая женщина продавала пуговицы, разложенные по цветам с такой точностью, что мне захотелось показать ей свой ящик. К блокам без корпусов я вернулся через час. У тех, где под крышкой стояло ядро, лежала отдельная бирка, новая, с номером по реестру, и номерные шли дороже безномерных, чего я на рынках не видел ни разу; продавец объяснил коротко, что номерному в этом году обещали допуск, а безномерному не обещали ничего. Я кивнул и пошёл дальше, и рюкзак за плечами весил ровно столько же, сколько минуту назад.

Отдельным рядом, ближе к жаровням, торговали оберегами, и там я застрял из профессионального любопытства. На бархате лежали шайбы, куски кабельной оплётки и обломки рёбер жёсткости, и у каждой позиции была бирка с ценой и происхождением. Происхождение у всех было одно: «довоенное, с Древних». Шайба шла за полтора, оплётка за три, ребро жёсткости как самое внушительное за восемь. Продавец, немолодой грунд с усталым лицом, работал без вдохновения, как торгуют крепежом.

– Работает? – спросил я, взяв шайбу.

– От чего? – уточнил грунд.

– От всего.

– Тогда работает.

Шайба была штампованная, серийная, с остатком заводского номера на ребре, я такие ставил на «Пеликане» пачками по восемь сотых. Я вернул её на бархат и пошёл дальше, а метров через пятьдесят обернулся: ряд не пустовал. Кто-то платил полтора кредита за то, что у меня в ящике лежало горстью.

А ещё за первые десять минут я понял, чем этот рынок отличается от всех моих прежних.

Половина запчастей здесь была с бортов. Не «для бортов», а именно «с». Блоки с затёртыми номерами, агрегаты со следами торопливого демонтажа, кабельные жгуты, срезанные, а не отсоединённые: по срезу видно, что человек спешил и что разъём остался на той стороне. Продавцы даже не делали вид, что это складские остатки. На одном прилавке так и было написано мелом, честно и деловито: узлы б. у., происхождение смешанное. Слово «смешанное» мне понравилось. В нём была вся местная юриспруденция.

Я спросил у соседа по ряду, пожилого механика с руками цвета окалины, откуда столько снятого добра. Он пожал плечами и ответил формулой, которую здесь, похоже, выдавали вместе с пропиской:

– С бортов, которые не хватятся.

Я кивнул и пошёл дальше. Формула легла в память гладко, как смазанная деталь в посадочное место. Мне было не до формул: мне предстоял торг.

Торговаться я умею. На Целине это входит в базовую комплектацию человека: там торгуются от бедности, всерьёз, с калькуляцией в голове, и проигравший реально недоест. Здесь торговались иначе. Здесь торговались от философии. Продавец называл цену, в которую сам не верил, покупатель называл цену, оскорбительную для товара, и дальше оба минут десять получали удовольствие от процесса, поминая родню, кораблекрушения, падение нравов и курс кредита. Итоговая цифра была известна обоим с самого начала. Торг был не способом её найти, а способом её заслужить. Я послушал три чужих торга, как слушают чужой оркестр, и решил, что вступать буду по целинским нотам: скучно, с цифрами. Посмотрим, чья школа.

Один торг я даже записал, конспективно, для истории жанра. Покупали компрессор. Продавец открыл с цифры, от которой у меня дрогнула бровь, и сопроводил её справкой, что компрессор этот снят с яхты сектора, где таких больше не делают, потому что разучились. Покупатель ответил цифрой впятеро ниже и добавил, что за такие деньги он в прошлом месяце похоронил тёщу, с оркестром. Продавец сообщил, что при такой цене оркестр понадобится ему самому, и сбросил десятую часть. Покупатель поднял на десятую и рассказал про знакомого, которому точно такой же компрессор упал на ногу, и нога до сих пор просит доплаты. Через восемь минут они сошлись ровно посередине, обнялись, и продавец налил обоим из термоса. Цифра посередине была видна с самого начала любому, кто умеет делить на два. Восемь минут ушли не на арифметику. Восемь минут ушли на театр.

Менялы сидели через равные интервалы, как аварийные посты, и меняли всё на всё: кредиты секторные на кредиты узловые, узловые на весовые жетоны доков, жетоны на обязательства, писанные от руки. Курс нигде не висел. Курс спрашивали шёпотом и получали в зависимости от лица. Оценщики работали глубже, и оценщиками тут сидели варраны, потому что цену помнит тот, кто помнит прошлые цены, а варраны помнят долго. К оценщику несли вещь, оценщик смотрел, называл цифру и брал за саму цифру деньги, независимо от того, состоится ли продажа. Сначала мне это показалось странным: платить за число. Потом я понял, что число здесь и есть товар, причём ходовой. Вещь можно спрятать, вещь можно не продавать, но вещь, у которой появилась цифра, уже вышла на рынок, хочет того хозяин или нет. Цифры отсюда разлетались птичьей почтой быстрее, чем вещи с прилавков, и где-то в этих стаях, подумал я мельком, летают цифры, до которых мне не было бы никакого дела, если бы одна из них не могла оказаться про мой рюкзак. Мысль я тогда не дожал.

Школа встретилась мне на четвёртом прилавке, где я выбирал герметик.

Герметик я выбираю руками. Тюбик надо помять, посмотреть, как масса идёт от стенок, понюхать срез: живой герметик пахнет резко и ровно, умирающий отдаёт кислым. Ещё щётки: щетину гнут и слушают, картон подложки смотрят на просвет. Ещё изолента, её проверяют на разрыв краем мотка. Своей изоленты, оговорюсь, я не трогал: та треть мотка, что ехала со мной от самой Целины, лежала в рюкзаке при документах и расходником не считалась. Талисманы не расходуют. Именно поэтому талисманам покупают заместителей.

Продавец наблюдал за моими руками минуты две, потом сказал без всякого вопроса в голосе:

– С Целины.

Я поднял глаза. Он кивнул на мои пальцы, которые в этот момент дожимали тюбик:

– По рукам вижу. Целинские у меня все так: сперва помнут, понюхают, край подковырнут, а уж потом спросят, почём. Я таким и первую цену не называю, чего воздух тратить.

И назвал цену сразу третью, минуя первую и вторую, те, что для верующих. Я добавил своих цифр, мы сошлись за минуту, без родни и кораблекрушений, и расстались довольные друг другом, как два прибора, показавшие одно и то же. Выходило, что окраина и Целина сообщаются, как сосуды: и там и там врать дорого, только на Целине потому, что все бедные, а здесь потому, что все учёные.

Расходники здесь шли вдвое и втрое дешевле гильдейских каталогов, и первый рефлекс был простой: дешёвое, значит худое. Рефлекс пришлось поправить. Герметик был нормальный, щётки нормальные, изолента даже лучше казённой. Дешевле выходило не потому, что хуже, а потому, что дороже они обошлись кому-то другому, тому самому борту, который не хватится. Я купил всё по списку, ни разу не спросив о происхождении.

Мири смотрела на рынок моими глазами, через объектив на лямке, и вела свою бухгалтерию.

Наблюдения у неё выходили суше моих и точнее.

– Половина ценников здесь вторые. Первые смыты.

– В смысле?

– Под свежими цифрами читаются прежние, если знать, как смотреть. Прежняя цифра почти всегда выше. Товар, сползающий по цене, это товар, которому нельзя лежать. Товару, которому нельзя лежать, вопросов не задают, он торопится. Рынок, где товар торопится, а покупатель нет.

На узле работала птичья почта. Так здесь звали не службу, а явление: слухи, новости и сведения ходили по узлу пачками, перелетали с пирса на пирс, обрастали подробностями и к вечеру возвращались к исходному рассказчику в неузнаваемом виде, и тот слушал их с интересом. Официальной ленты новостей узел не держал, зато любая история о грузе, борте или человеке распространялась со скоростью, которой позавидовал бы аварийный канал.

Птичья почта донесла до меня в тот же день кое-что личное.

У вербовочной конторы, той самой, без вывески, что напротив кассы без вывески, работал зазывала. Немолодой, голосистый, с профессионально честным лицом. Он собирал вокруг себя жидкую толпу и вербовал на дальние подряды, и держал аудиторию байками. Я задержался на краю толпы, потому что услышал знакомое слово «механик», а через полминуты уже стоял и не мог уйти, потому что слушал собственную биографию.

– А ещё, говорят, есть механик, – вещал зазывала, – у которого изолента светилась. Сама. В темноте. Прижмёт её к течи, и она срастается со швом, потому что чует, где машине больно. Такие люди, чтоб вы знали, у нас начинают с двойного тарифа! Записываемся, записываемся.

Изолента, которая чует. Я стоял в толпе, держа в рюкзаке ту самую изоленту, никогда в жизни не светившуюся, и испытывал сложное чувство, которое не сразу сумел назвать. Эпос Пруля добрался и сюда, за два сектора, и работал теперь вербовочной наживкой. Из эпоса по дороге выпало моё имя: механик был уже просто «механик», без фамилии, без борта, легенда очистилась от носителя, как очищается от опоки отливка. Сознаваться я, разумеется, не стал. Во-первых, канон: я не сознавался ни разу и портить серию не собирался. Во-вторых, зачем. Эпос дорос до анонимности. Я стоял рядом с собственной легендой, и легенда во мне не нуждалась. Завидую эпосу. Ему не надо возить, что везётся.

Досмотрел я и финал номера. Из толпы нашёлся скептик, немолодой докер, который громко спросил, а видел ли уважаемый ту изоленту сам. Зазывала, не сбившись, ответил, что сам не видел, но говорил с человеком, который менял масло тому, кто видел, и что в таких делах это считается прямым свидетельством. Толпа согласилась. Я тоже согласился, внутренне: по меркам птичьей почты цепочка из трёх рук действительно считалась нотариальной. Двое из толпы пошли записываться. Двойной тариф им, подозреваю, светил примерно как моя изолента.

Мири отреагировала одной строкой: «Фольклорная единица зафиксирована в новом секторе. Ареал расширяется. Носитель по-прежнему не установлен. Одобряю неустановленность».

Дальше по ряду меня ждало зрелище, ради которого стоило прилетать на этот узел отдельно: Костыль торговал.

Он развернул на углу возле жаровни лоток, застелил его чистой ветошью, что само по себе тянуло на событие, и разложил товар: с десяток мелких предметов, от зажима для карт до штурманского фонарика. Вывеска, начертанная от руки, сообщала: сувениры с борта. Я подошёл ближе и опознал ассортимент. Это были пропажи. Те самые предметы, что за месяцы моего контракта таинственно исчезали по каютам и отсекам, а потом так же таинственно находились у Костыля, который возвращал их владельцам как услугу. Некоторые, выходит, не возвращались. Некоторые дозревали до статуса сувенира.

Я задержался у лотка и стал свидетелем сделки. Покупатель, судя по нашивке, штурман с соседнего пирса, взял в руки фонарик и спросил, работает ли. Костыль ответил с достоинством, что фонарик с борта, где штурман был человек серьёзный и вещей нерабочих не держал. Покупатель спросил, а где теперь тот штурман. Костыль ответил, что тот пошёл на повышение. Я стоял в двух шагах и не позволил себе ни звука, хотя формула была мне знакома до последней интонации: на этом борту на повышение уходили все, о ком не хотелось рассказывать подробнее. Штурман формулу тоже, видимо, знал, потому что кивнул с пониманием и молча сбил цену ещё на десять процентов, и Костыль скидку признал, как признают уместную цитату.

Самое сильное было не это. Самое сильное было то, что покупатели всё понимали. Подходили, вертели фонарик, спрашивали, с какого борта, Костыль отвечал уклончиво и с достоинством, и торг шёл со знанием дела, с поправкой на происхождение, процентов на тридцать ниже честной цены. Круговорот имущества в отдельно взятом человеке вышел на межбортовой уровень и был признан рынком. Я купил у него зажим для карт, свой собственный, пропавший месяц назад из машинного. Костыль продал мне его без тени смущения и даже сделал скидку как своему. Зажим обошёлся мне дешевле нового, так что в убытке я не остался, а за то, что вещь вернулась домой с биографией, доплатить было не жалко. Дома я показал зажим Мири. Она сверила насечки, подтвердила идентичность и открыла в журнале графу, название которой мне понравилось: возвратный лизинг у Костыля.

Обедал я у жаровни, в середине ряда, потому что запах победил план. Жарили что-то местное, слоистое, в листе, с теми самыми специями чужого сектора, от которых у меня третий месяц перестраивалась календарная память: теперь эпохи пахли. Целина пахла пылью и хлебом, Академия столовским регламентом, «Дятел» горячим железом и кофе Флюса, а эта эпоха будет пахнуть вот этим листом и горелой смазкой пополам. Рядом на ящиках обедали докеры и обсуждали новости птичьей почты за сегодня: на дальнем пирсе кто-то кому-то не заплатил, и борт ушёл ночью без огней; в третьем доке нашли контейнер, который никто не признаёт своим, и очередь желающих признать выстроилась к полудню; а ещё, говорили, на дальнем узле Конкордатского пояса портовые вторые сутки не выходили на разгрузку, ждали не денег, а талонов, и борта оттуда уходили с полтрюмами, а кто ждал там груз, тот теперь ждал его здесь; и ещё, говорили, на Тортуге-девять, которую я до того обеда знал только как слово, сменились те, кто держит причалы, и тариф за проход мимо Пояса переписали за одну ночь, так что всем, кто ходит той стороной, считать теперь заново; и ещё, говорили, на узел заходил гильдейский инспектор, инкогнито, и его опознали за час до прибытия.

Последнюю новость рассказывали с гордостью, как спортивный результат, и рассказывали втроём, потому что у результата было три версии и каждый докер держался за свою.

Первый, широкий, с голосом, привыкшим перекрывать лебёдку, утверждал, что инспектора опознали по сапогам. Подошва, сказал он, у сапог была ровная, без палубного износа: у человека, который ходит по палубам, подошва стирается наискось, от трапов, а у этого стёрлась, как у тех, кто ходит по коридорам с ковром. Второй, помоложе, возражал, что сапоги это потом, а сначала инспектор заплатил за лист на жаровне, не торгуясь, и на этом узле без торга платит только тот, кому деньги выдали казённые. Третий, молчавший до того, доел, вытер руки о ящик и сказал, что опознали по другому. Инспектор спросил, где касса.

– По тому, что спросил. Здесь никто не спрашивает. Здесь знают.

Все трое засмеялись, и широкий хлопнул третьего по плечу так, что ящик под ним отозвался, и я понял, что третья версия признана правильной, потому что она была самая короткая. Спросил, значит, чужой. У меня в этот момент во рту был лист, и я прожевал его медленнее, чем требовалось, потому что за весь контракт на этой ветке я не спросил ничего, за что здесь берут деньги, ни разу, и впервые понял, что вёл себя как свой не от ума. От скупости. А скупость здесь сходила за ум без доплаты.

Жаровщица, немолодая, с лицом, которое не запоминают, потому что оно стояло на этом месте всегда, положила мне на ветошь второй лист, которого я не заказывал, и ничего не сказала. Я заплатил за второй лист без торга, и только расплатившись, сообразил, что сделал ровно то, по чему здесь опознают инспекторов. Жаровщица не удивилась. Докеры тем временем перешли к следующей новости, а я ел и слушал.

Там же, у жаровни, меня окликнул давешний продавец герметика, шедший мимо с термосом, и без предисловий сообщил, что если механику нужна работа получше, то на узле есть три конторы, которые берут механиков с руками, и одна, которая берёт с руками и без вопросов, и что вторую он мне не советует, а первые три тоже. Я спросил, что же он советует. Он ответил, что советует то, что я и так делаю: покупать герметик и помалкивать, и ушёл, довольный композицией. Бесплатный совет на рынке, где платили за цифры, был жестом почти родственным.

Вечером на борту меня ждала почта. Настоящая, не птичья.

Писем было одно, зато от Дэйва, а письма от Дэйва идут по весу как два обычных. К письму прилагался ролик: комбайн, поле до горизонта, и Дэйв верхом на жатке машет в объектив гаечным ключом моего калибра. Текст был в его жанре, без запятых там, где они мешали разгону. Хозяйство растёт. Комбайнов теперь триста. Ломаются по очереди, из уважения. И финальный абзац, ради которого всё писалось: у нас тут начало ломаться по-настоящему, Родж. Не как раньше. Ты обещал.

Я сидел над этим «ты обещал» дольше, чем над всей остальной почтой. Обещал. Было. Формула звучала как «когда сломается по-настоящему, приеду», и Дэйв, как выяснилось, вёл учёт обещаний надёжнее Гильдии: у Гильдии мои обязательства были расписаны по пунктам и потому забывались пакетом, а у Дэйва пункт был один и хранился без амортизации. Ответ я писал долго для короткого. Перебрал три варианта серьёзных, стёр. Серьёзный ответ означал бы называть сроки, а сроки у меня были такие, что их надёжнее было не называть. Написал в итоге шуткой, в нашем с ним жанре: сообщил, что по звуку из ролика у его трёхсотого комбайна люфт в правом шарнире жатки, что это ещё не по-настоящему, а когда будет по-настоящему, я услышу без ролика, у меня слух дальнего действия. Пусть пока смажет и не разгоняется на разворотах. Отправил, пока не передумал.

А потом я сделал то, чего делать не собирался: открыл чистое поле письма и набрал «у меня умерла».

Два слова встали на экране и дальше не пошли. Я смотрел на них и ждал, что рука допишет, кому пишу, я и сам ещё не решил, Марку ли, Дэйву ли, всем сразу. Рука не дописала. В прошлый раз, полтора месяца назад, я стёр такую строку сам, решением. В этот раз стирать было нечего: строка не росла. Я закрыл поле, и кубрик снова остался при своём знании: у Форка всё нормально, Форк шутит про люфты. Держится граница. Не знаю, кого она держит.

Перед сном я разобрал закупку и провёл приёмку по всей форме: семнадцать позиций списка закрыты, сверх списка зажим для карт, возвращённый из лизинга, и пакет специй с жаровни, взятый в порыве, о котором я не жалел. Новая изолента легла в шкаф расходников, в опись, которую я завёл этому шкафу сам, своим почерком, на месте квадрата от клейкой ленты. Старая треть мотка осталась где лежала, при документах. Покупая новую изоленту, талисман не заменяешь, а наоборот, подтверждаешь ему статус: расходники приходят и уходят, а он числится по другой ведомости.

Ночь на стоянке прошла тихо.

Назавтра я довесил закупку. Обнаружилось, что в рядах есть угол, где торгуют инструментом, и там, среди рядового железа, лежал набор щупов в кожаном чехле, старой работы, тонкой, со следами хорошего ухода и клеймом мастерской, которой, судя по шрифту, давно нет. Продавец хотел за него как за новый. Я повертел, послушал, как щупы входят в чехол, и положил обратно. Не потому, что дорого. У меня в ящике лежал щуп Корда, и второй такой вещи мой ящик бы не выдержал: у инструмента с биографией плотность выше, чем у железа, и грузить его надо с расчётом остойчивости. Продавец опознал во мне уходящего всерьёз и цену сбросил вдвое, вслед, уже в спину. Я не обернулся. Покупателю положено знать, чего он хочет. Я знал. Мне туда пока было нельзя.

А под вечер у трапа случилась вещь, занявшая секунды четыре.

Дага возвращался на борт со встречи. С кем была встреча, я не знал, но походку его я к тому времени читал, как читают манометр: со скупщиком, удачно, комиссия учтена. Он поднимался по трапу, я спускался, мы расходились на середине, обычное дело, тесный трап, короткий кивок. И на середине трапа Дага сделал то, чего не делал ни разу за все месяцы: посмотрел на мой рюкзак. Не скользнул, как в тот раз у терминала, не мазнул краем, как умеет только он, когда проверяет, смотрят ли на него самого. Посмотрел в упор, спокойно, открыто, столько, сколько ему было надо, и глаза не отвёл, когда я это заметил. Взгляд был рабочий. Таким взглядом смотрят не на чужую вещь. Таким взглядом смотрят на позицию из каталога, по которой уже уточнили наличие.

Мы разошлись. Он поднялся, я спустился. Внизу я остановился и постоял.

Ничего не произошло. В рюкзаке лежали герметик, щётки, изолента и специи. Питбой ехал там же, где всегда, под чехлом с латунным замком, скучный по всем документам, отполированный легендой до казённого блеска. Ни один закон узла не был нарушен, тем более что законов узел не держал. Просто на середине трапа мне показали, что оценка окончена, и показали не таясь, а это на здешнем языке само по себе было сообщением.

За месяцы я выучил здешнюю грамматику: пока тебя оценивают, на тебя не смотрят. Смотрят искоса, слоями, через отражения, я всё это уже проходил и вёл в тетради. В упор здесь смотрят после. Когда цифра готова, скрывать интерес больше незачем, начинается следующая стадия, и у стадии другие глаза.

Мири сказала это раньше, чем я сформулировал. Я ещё стоял под трапом:

– Взгляд учтён. Диафрагма интереса открыта полностью. К почерку приобщаю.

А я уже в каюте, проверив замок на чехле, вывел в тетради одну строку и захотел стереть: прейскурант закончил оценку, начался маркетинг. Не стёр. Проверил замок ещё раз.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю