444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Гизум Герко » Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ) » Текст книги (страница 2)
Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)
  • Текст добавлен: 17 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"


Автор книги: Гизум Герко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Глава 2
Расширенный допуск

Первый заказ мне выдали не приказом и не нарядом, а между делом, как выдают прогноз погоды.

Утром на грузовой палубе Дага принимал последние места, я стоял рядом и по привычке трёх контрактов ждал, что мне покажут документы на груз: у механика свой интерес, по накладной видно массу, по массе центровку, по центровке режимы. Документов мне не показали. Я спросил. Дага, не поднимая головы от планшета, произнёс слово «потом» с интонацией, с которой закрывают тему навсегда, и тогда я совершил вторую попытку, уже у капитана, потому что упрямство входит в мой должностной комплект.

Лоран выслушал вопрос с удовольствием. Он вообще слушал вопросы с удовольствием, и удовольствие было профессиональное: пока человек спрашивает, он показывает, где у него что лежит.

– Запчасти, Форк. Срочные запчасти для узла, у которого встал грузовой конвейер. Документы догонят. На окраине бумага ходит медленнее железа. Кто-то должен уступить дорогу.

Объяснение было обаятельное. Почти убедительное. Я отметил это «почти», как отмечаю люфт в пределах допуска: работать можно, записать нужно. Бумага, которая ходит медленнее железа, была даже похожа на правду, я сам полтора года смотрел, как гильдейские накладные ползут через три инстанции. Не похоже на правду было другое: человек, который в самом деле возит срочные запчасти для встающих конвейеров, обычно рад показать накладную. Это красивая накладная. Ею гордятся.

Я сказал «понял» и пошёл в машинное. Понял не понял, а машинное было моё, это в вкладыше стояло первой строкой, без всякого прочего.

Ходка началась штатно, и за первую неделю машина рассказала мне больше, чем весь экипаж вместе взятый.

У «Ласки» было две биографии, и написаны они были одна поверх другой, как пишут на старом бланке, не стерев предыдущего. Первая биография заводская: малый курьер, серия ходовая, ресурс средний, характер лёгкий. Вторую биографию писали руками, и писали её долго, вдумчиво и на деньги. Форсированная маршевая пара. Перепускные клапаны следующего типоразмера. Глушение сигнатуры выхлопа, я такое видел только в справочнике, в разделе, который курсантам читают факультативно. Токоведущие шины сечением в полтора номинала, чтобы держать пиковые нагрузки, которых у курьера не бывает. У курьера не бывает. У этого борта бывали, и он был к ним готов, как готов к осаде шкаф расходников.

Я читал эту вторую биографию с профессиональным восторгом, и следом, без зазора, шёл человеческий холодок. Восторг: сделано было превосходно. Холодок: всё, что было сделано превосходно, было сделано для того, чтобы борт мог ходить быстрее, чем положено, тише, чем положено, и дольше, чем положено, не вставая там, где положено вставать. У второй биографии было назначение, и назначение читалось без словаря.

И ещё в этой биографии был почерк. Не Лорана, у Лорана руки пилотские, а тут работал механик. Бирки на жгутах стояли аккуратные, с датами, укладка была грамотная, запасовка по уму, а крепёж на часто обслуживаемых узлах стоял с «уставшими» посадочными местами, то есть его крутили сотни раз, и крутили правильно, без срыва граней. За машиной годами ходил человек с руками. Человека на борту не было.

Я спросил про предшественника за ужином. Точнее, за тем, что здесь называлось ужином.

На «Ласке» не ели вместе. Никогда. Камбузный стол, большой, на шестерых, стоял посреди камбуза чистый и нетронутый, как экспонат «стол обыкновенный, середина эпохи». Еду разбирали по каютам, в судках с крышками, и разбирали по очереди, не совпадая: сначала Керро, потом Дага, потом Костыль, и я не сразу понял, что очерёдность не случайна, а потом понял, что и понимать нечего, просто каждый выбрал себе время, когда камбуз пуст, и все пять выборов сошлись в идеальное расписание необщения.

Продукты, кстати, тоже были врозь. Шесть отделений холодильного шкафа, каждое под номером, и шестое было моё с первого вечера. Паёк в нём стоял стандартный, выданный по норме, а норму здесь не жали: полный, с витаминной строкой. Остальные четыре жилых отделения жили каждое своей жизнью: у Костыля за мутным пластиком угадывались банки в количестве, наводящем на мысли о товарных запасах, у Керро стояло что-то одинаковое рядами, как патроны, и Костыль, проходя мимо, объяснил через плечо, что у штурмана всё лежит, как у слепого, найдёт и в темноте; отделение Лорана я опознал по порядку, а Даги по описи, приклеенной изнутри. Опись продуктов в личном отделении холодильника. Я посмотрел на неё и понял про суперкарго главное раньше, чем услышал от него десятое слово: этот человек не жадный. Жадный прячет. Этот учитывает.

Я не тосковал по общим столам, и проверял это на себе дважды. Я ел из судка у себя в четвёртой каюте, и еда была нормальная, и одиночество было штатное, я его умею. Просто на прежнем месте службы у меня на глазах человека принимали в бригаду через миску, и я знал теперь, что так бывает, а знание в обратную сторону не разбирается.

Так вот, про предшественника я спросил трижды, у троих, в разное время, потому что спрашивать всех разом здесь было негде: не совпадали.

Лоран ответил легко, поверх плеча, застёгивая куртку:

– Шило? Пошёл на повышение. Перерос нас, Форк. Бывает.

Дага ответил, не поднимая глаз от учёта:

– Запил.

Вся реплика. Я подождал продолжения. Продолжение не значилось.

Костыль ответил с уважением, выдержав паузу, как держат тост:

– Жадный был.

Три версии. На повышение, запил, жадный был. Все три гладкие, все три готовые, все три выданы без запинки, как выдают со склада ходовой расходник. Я сложил их и получил результат: три версии есть ноль версий с запасом. Когда человек уходит по-настоящему, версия одна, кривая и у всех совпадает. Когда версии три и все удобные, значит, настоящую сдали на хранение, а взамен выдали по одной на каждого, кто спросит.

Механика звали Шило. Кличка, вторая на борту, компания Костылю. Я начал понимать систему кличек «Ласки», и система мне не нравилась: по кличке удобнее, меньше знаешь, меньше должен.

Урок замка мне показали на третий день ходки.

Латунный замок из комплектации я в первый же вечер повесил на ящик, но запирать не стал: щёлкнул дужкой, не проворачивая ключа. Жест вежливости к местному этикету, как я его понимал. На третий день я полез в ящик за штангенциркулем и обнаружил, что дужка провёрнута и заперта, а ключ у меня в кармане один и он от этого замка, и им я ничего не запирал.

Вечером ко мне постучался Костыль. В руке у него был второй ключ, и он протянул его мне так, как возвращают долг.

– Нашёл у себя, – сказал он. – Случайно взятый. От твоего, похоже. Ты проверь, кстати, всё ли на месте, я в чужое не заглядываю дальше, чем оно открывается.

Я проверил при нём. Всё было на месте, до последнего щупа. Костыль кивнул с удовлетворением ревизора и уже в дверях выдал мне первую порцию местного фольклора:

– Ты не думай, у нас не крадут. У нас вообще ничего не пропадает, оно сперва находится, а потом уже человек соображает, что терял. Я вот твой ключ нашёл раньше, чем ты хватился, выходит, ты его и не терял. Вот так и живём, и ничего, все целы.

С того вечера я запирал ящик ключом, оба оборота, и делал это без обиды. Обижаться на Костыля было всё равно что обижаться на трюмную крысу за то, что она проверила твой мешок: существо честно выполняет своё назначение и даже уведомляет о результатах проверки. В его прямоте было больше честности, чем в трёх версиях про Шило. Костыль хотя бы не притворялся, что дверь была открыта случайно.

Мири происшествие с замком оценила в журнале одной строкой: «Особь провела инвентаризацию. У данного вида это форма заботы». Наблюдение за млекопитающими шло полным ходом, и я отметил, что журнал у неё в этом разделе повеселел против «Дятла», где записывать было нечего, кроме нормы. Здесь фауна была богаче.

Сама ходка, если по работе, была хорошая. Не стыжусь этого слова.

Борт шёл легко. «Ласка» была отзывчивая машина, легче «Дятла» на порядок, живая на руле, честная на разгоне, и в машинном с ней было приятно: она отвечала на обслуживание сразу, как отвечает молодой организм на сон и еду. Я перебрал маслосистему вспомогачей, вылечил вторую прикушенную ноту, мелкую, в вентиляции, не ту, кормовую, к кормовой я не подходил, потому что кормовые объёмы в перечень моих отсеков входили, а поводов туда идти машина мне пока не выдавала, и выдумывать повод я себе запретил отдельным пунктом.

Первую работу на новом месте я по привычке делаю с запасом, как крепят груз: по худшему варианту.

Маслосистема вспомогачей встретила меня давлением на нижней границе допуска. По регламенту можно было не трогать: граница есть граница, внутри неё машина числится здоровой. Но я успел послушать насос стетоскопом, и насосу было тяжело, он брал масло с подсосом, с тем сиплым призвуком, с каким немолодой человек берёт лестницу. Я вскрыл линию и нашёл классику жанра: сетка приёмного фильтра, забитая на две трети, и забита она была не грязью, а герметиком. Кто-то когда-то чинил соединение по-быстрому, герметика не пожалел, лишний герметик ушёл в линию и годами оседал на сетке крошкой. Почерк был не Шила. Шило работал чисто, я его почерк уже отличал. Это был кто-то после Шила, торопливый, из тех, кто сдаёт работу по секундомеру. У машины, выходит, была не одна пара рук в анамнезе, и не все руки были одинаково полезны.

Сетку я вымыл, соединение переложил как положено, давление встало в середину допуска, и насос задышал ровно. На всё ушло полторы вахты. Из них полчаса заняла сама работа и час десять дорога к ней: на «Ласке» доступ к маслосистеме был перекрыт нештатным кронштейном, который явно ставили в спешке под какое-то другое оборудование, потом оборудование сняли, а кронштейн остался, и я его демонтировал, пронумеровал и убрал в запас. Машина после этого стала слышнее в среднем регистре. Мелочь, а приятно: как будто у неё развязали один узел из многих.

С вентиляционной нотой вышло проще и смешнее. Дребезг на определённых оборотах, классическая жалоба, я взял его в две руки за одну вахту: в воздуховоде за решёткой лежала ложка. Обыкновенная камбузная ложка, чистая, без биографии. Как она попала в воздуховод жилой палубы, не знал никто, а Костыль, услышав про находку, пришёл в машинное лично, опознал ложку с одного взгляда, сказал «моя, третий год ищу» и забрал с благодарностью, из чего я сделал два вывода: во-первых, дребезгу было три года и всех он устраивал, во-вторых, на этом борту даже ложки находятся раньше, чем понимаешь, где потерял.

Ходовые вахты я делил с машиной пополам, как привык: половину времени приборы, половину времени ухо. Стетоскоп, точки контроля по обходному листу, который я сам себе составил в первый день, потому что штатного обходного листа на «Ласке» не существовало. Я спросил у Лорана, по какому регламенту обслуживалась машина. Лоран ответил, что по регламенту здравого смысла, и это был единственный его ответ за неделю, в котором не было второго дна: регламентом здравого смысла здесь действительно называлось «Шило знал, что делать». Шило знал. Теперь предполагалось, что знаю я. Документация на вторую биографию борта отсутствовала как класс, вся, целиком: ни схем на доработки, ни расчётов на форсаж, ни единой подписи под единым сварным швом. Первую биографию я мог прочитать в справочнике. Вторая передавалась изустно, как эпос, только сказителя списали вчистую.

Я начал составлять схемы сам, в рабочей тетради, по факту: вскрываю, смотрю, зарисовываю. Не из любви к порядку, хотя и из неё тоже. Просто механик, который не знает своей машины, называется пассажир, а пассажиром на этом борту мне быть не хотелось по причинам, которые я тогда ещё формулировал осторожно: не нравилась мне здесь пассажирская доля. Груз здесь ездил лучше людей.

Жалко, что с такой биографией. Эту фразу я поймал у себя в голове на четвёртый день, глядя, как ровно она держит режим, и фраза меня кольнула, потому что раньше я жалел машины за судьбу, а эту жалел за анкету. Первая жалость такого рода в моей практике.

Мири в ходке работала штатно, в паре, тихо: диагностика по моему запросу, сверка режимов, в чужую судовую сеть не совалась сверх обвязки, у нас это было оговорено ещё на «Дятле» и здесь соблюдалось строже, чем там, по причинам, которые мы оба чувствовали и не проговаривали.

Единица времени, кстати, сменилась. Заметил я это по табличке над койкой, где предыдущий жилец, надо полагать Шило, карандашом вёл счёт ходкам: палочки по четыре, перечёркнутые пятой. У Академии недели, у каботажа рейсы, у ремонтников наряды, у курьера ходки. Четвёртую смену жизни я встречал уже как пассажир, по чужой табличке над койкой. Свою я решил не заводить. Счёт ходкам ведёт тот, кто считает до чего-то, а я тогда ещё не считал ни до чего.

Перевалка назначения открылась на девятые сутки: узел поменьше явочного, потемнее и попроще, без жаровен, зато с той же архитектурой объявлений и с крумийским каталожным рядом у самого шлюза, где на трёх метрах прилавка лежало больше номенклатуры, чем на складе «Дятла».

До выгрузки оставался час, и я потратил его на ряд. Любопытство тут ни при чём: на маслосистеме, которую я переложил в ходке, уплотнение стояло последнее из запаса, а запас без последнего не запас, это я усвоил на Целине раньше, чем научился читать. Крумийский прилавок на три метра торговал всем, от крепежа до чего-то, чему я не знал названия, и торговал один крум, мне по грудь, и вот на него стоило посмотреть отдельно, потому что до этого я видел крумов за прилавком только в Куполе, в детстве, когда сам был им по грудь.

Крум работал четырьмя руками, и все четыре были заняты разным. Верхняя левая держала перед покупателем свёрток, верхняя правая писала цену на планшете, нижние две заворачивали предыдущую покупку и заодно, я не преувеличиваю, отсчитывали сдачу. Покупателей было трое, и крум вёл всех троих разом, не путая, кому что, и ни разу не повернув головы: голова у него смотрела в точку над прилавком, где ничего не было, и смотрела туда, по-моему, из вежливости, чтобы никто из троих не решил, что его обслуживают во вторую очередь. Торговлей это не выглядело. Это был редуктор на три выхода, и работал он без люфта.

Я дождался своей очереди и показал уплотнение, старое, снятое, чтобы не объяснять словами. Крум взял его нижней рукой, верхней выложил четыре таких же из разных коробок и написал цену. Цена была одна на все четыре, и это я понял сразу: мне предлагали выбирать самому, и за выбор отвечал я. Я взял все четыре и проверил на срез. Два резались ногтем, как резался бы сыр: литьё с недодержкой, такое уплотнение проживёт на горячей линии месяц и уйдёт крошкой в сетку, которую я только что вымыл. Третье было нормальное. Четвёртое было лучше нормального, с другого завода и, по всему, с другого склада, и попало в эту коробку по ошибке или по чьей-то небрежности. Я положил два назад, третье рядом, четвёртое оставил в руке и показал круму ладонь с одной цифрой, целинским способом: на рынке в Куполе цену пишут пальцем на собственной ладони, чтобы сосед по очереди не видел, и учили меня этому те же круми, лет с восьми, за прилавком не хуже этого.

Крум посмотрел на ладонь, потом на два отложенных уплотнения, потом на меня. Три руки он сложил на груди, как складывают козыри, и торговалась со мной одна, четвёртая. Она стёрла его цену и написала мою. К ней крум добавил одно слово, единственное за всю сделку, которое произнёс вслух, со щелчком на согласных, как говорят круми на общем:

– Целинский.

Похвала это или диагноз, я не понял, и переспрашивать не стал. Заплатил, забрал и, уже отходя, увидел, как крум нижней рукой переложил два отложенных мной уплотнения в отдельную коробку, подальше, а третье, нормальное, выложил на витрину поверх остальных. Мой срез пошёл в дело раньше, чем я дошёл до шлюза. Так, выходит, и выглядит торговля на узле, где никто ничего не спрашивает: товар проверяет покупатель, продавец проверяет покупателя, и оба, не сказав ни слова, уходят с тем, за чем приходили. Уплотнение я положил в запас, к последнему, и запас снова стал запасом.

Выгрузка прошла так, что я её чуть не пропустил. На гильдейских узлах выгрузка это событие: досмотр, сверка, подписи, споры о бое и недостаче. Здесь борт открыл аппарель, подъехали двое на платформе, грунд и человек, места ушли, аппарель закрылась. Всё. Приёмщик за всю операцию ни разу не посмотрел в лицо ни мне, ни Даге, ни даже грузу, он смотрел исключительно на углы контейнеров, и я сначала принял это за дефект зрения, а потом понял, что это профессия. Здесь не запоминают лиц. Профессиональная вежливость наоборот: у нас запоминают, чтобы поздороваться, у них не запоминают, чтобы не опознать.

Пока шла выгрузка, я стоял у аппарели и слушал местный фольклор, потому что двое на платформе разговаривали, не понижая голоса, вернее, говорил человек, а грунд соглашался раз в минуту одним слогом и этим слогом вёл половину разговора, а фольклор был такой, что не слушать я не смог.

Обсуждали они расценки. Я сперва решил, что грузовые. Нет. Расценки на молчание. Прейскурант молчания, так это здесь и называлось, вслух, без стеснения, как называют тариф на воду. Не видел разгрузки: столько-то. Не видел борта: дороже. Не был на смене вообще: это уже к бригадиру, бригадир оптовик. Дальше шла позиция, от которой я мысленно сел: не спросил, получи скидку. То есть человек, который не задал вопросов, платит за молчание меньше, потому что ему меньше приходится забывать. У молчания была прогрессивная шкала, и устроена она была честнее подоходного налога: чем меньше знаешь, тем дешевле тебе обходится жизнь.

Я не спросил ничего. Сэкономил, надо полагать.

Дальше по фольклору шли частности, и частности были не хуже. Выяснилось, что у скидки есть срок годности: не спросил сегодня, а спросил через месяц, плати как за спрошенное сразу, плюс пеня за накопленный интерес. Выяснилось, что бригадир-оптовик держит для постоянных клиентов абонемент: фиксированная сумма в декаду, и вся бригада не видит ничего в рабочем порядке, без оформления разовых сделок. Постоянные клиенты, как выяснилось из того же перечисления, приходили с серых верфей, а серых верфей в этом секторе было ровно столько, чтобы говорить о них без названия. И выяснилось, что бывают спорные случаи, когда человек честно не смотрел, а его записали в видевшие, и тогда собирается что-то вроде арбитража, трое старших смены, и решают, видел или нет, и решение окончательное. Целое процессуальное право, выросшее на грядке, где закон не сеяли. Я слушал и думал, что Дэйв с его конспектами по административному праву нашёл бы здесь материал на диссертацию, если бы диссертации писались с закрытыми глазами.

И ещё одно наблюдение с той перевалки, которое я тогда не сумел прочитать и потому передаю в той же слепоте, в какой получил.

Когда я возвращался на борт, у трапа стояли Костыль и Керро, что само по себе было событием: эти двое в одной точке пространства оказывались реже, чем сходятся планеты. Керро что-то сказал, коротко, я не расслышал. Костыль посмотрел на меня, на идущего, оценивающе, как смотрят на погоду перед выходом, вытащил из кармана мелочь и передал Керро. Молча. Керро мелочь принял, пересчитал одним движением большого пальца, кивнул и ушёл вверх по трапу. Вся операция заняла секунд десять и была проведена при мне открыто, даже демонстративно, как проводят законную сделку, о которой третьей стороне знать не положено ровно настолько, чтобы она видела, что ей знать не положено.

Я поздоровался. Костыль поздоровался в ответ, один раз, из чего следовало, что настроение моё он на сегодня уже выяснил. Что означала мелочь, я не спросил: было у меня подозрение, что мелочь означала меня, а узнавать свой курс на бирже, где ты не видел ни таблички, ни правил торгов, дело безнадёжное: скажут любую цифру, и проверить нечем.

Обратный перегон шёл порожняком, и на порожняке «Ласка» показала мне, что такое курьер, когда его не держат за поводья. Керро вёл её на режимах, которых я в первой биографии борта не нашёл бы при всём желании: разгонная кривая лежала выше паспортной процентов на двадцать, и машина шла по этой кривой без жалоб, ровно, как по своей. Я стоял в машинном, слушал форсированную пару на полном ходу и испытывал два чувства одновременно, и оба служебные. Первое: восхищение, потому что связка Керро и машины была лучшей из всего, что я видел на гражданке, пилот не выжимал из борта, а договаривался с ним, чувствуя пределы не по приборам, а руками, как чувствую их я, только он через штурвал, а я через стетоскоп. Второе чувство было вопросом: зачем курьеру, возящему запчасти для конвейеров, разгонные кривые выше паспорта на двадцать процентов. От кого разгоняемся. Разгонная кривая патрульного корвета этой зоны напечатана в открытом справочнике, я её знал наизусть с третьего курса, и, стоя в машинном, поймал себя на том, что уже сравнил обе. Запчасти не портятся. Скоропортящегося на борту не значилось, кроме, возможно, репутации.

На порожняке же я закрыл мелкий должок: подтянул крепление кожуха второго контура, того самого, про который Лоран сказал «капризничает после долгого хода». Он был прав, фланец грелся, и грелся из-за ослабшей стяжки, ремонт на пятнадцать минут. Я доложил капитану, что каприз вылечен. Лоран выслушал с искренним удовольствием и наградил меня фразой, которую я потом вспоминал чаще, чем она того заслуживала: «Вот видишь, Форк. Ты уже дома». Сказано было тепло, между делом, и лишь в каюте я разобрал конструкцию на детали: дом это место, где ты чинишь, не спрашивая, что возишь. Определение было ложное по всем осям, но собрано было чисто, без зазоров, и на слух держало нагрузку.

А в конце ходки был расчёт, и с расчёта ходка, если по правде, и началась, просто я этого ещё не знал.

Ведомость пришла мне на питбой вечером, электронная, без подписи выдающего, что само по себе было ново: на всех моих прежних службах под деньгами стояла чья-то фамилия. Здесь деньги приходили анонимно, как погода.

Сумма стояла: девяносто. Чистыми, за ходку, при койке и пайке.

Я перечитал. Петля на моей прошлой службе стоила меньше вдвое с лишним, аварийный наряд, самый дорогой из штатных, со всеми надбавками на треть меньше. Здесь вдвое больше платили за ходку, в которой я перебрал маслосистему, вылечил вентиляцию и девять суток слушал исправную машину. За такую неделю на гильдейской ветке платят половину этого и считают, что переплатили.

Деньги я принял. Дальше между мной и ведомостью состоялся разговор, короткий, как всё лучшее на этом борту.

За что вдвое, спросил я у ведомости.

Ведомость молчала. У неё здесь это лучше всех получалось.

Я закрыл питбой и послушал корму. Прикушенная нота никуда не делась, держалась на границе слышимости, ровная, терпеливая, обжитая. Машина держала во рту своё, ведомость своё, экипаж своё, и все трое говорили внятно, вежливо и не о том.

Платят вдвое. Узнать, за что платят, можно двумя способами: спросить или дождаться. За что платят, узнаёшь в тот момент, когда перестают, решил я, и до этого момента было, по моим прикидкам, далеко.

Прикидки мои на этом борту стоили немного, и выяснилось это утром, у трапа.

Костыль поздоровался один раз, посмотрел на меня, как смотрят на погоду, и спросил:

– Получил?

Чего получил, он не уточнил. Здесь не уточняли. Я не ответил, и это тоже был ответ.

– Девяносто. – С удовольствием, так называют чужой выигрыш, в который вложился. – Шилу столько дали на третий год. Тебе за первую ходку.

Он взялся за трап, поднялся на две ступени и закончил оттуда, через плечо, не понижая голоса:

– Или ты дороже. Или торопятся.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю