444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Гизум Герко » Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ) » Текст книги (страница 1)
Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)
  • Текст добавлен: 17 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"


Автор книги: Гизум Герко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Мальчик из Ямы 7: Допуск

Глава 1
Не птица

Восемь суток дороги кончились по расписанию, как кончается всё, что я планирую сам: без торжеств и без запаса. График из подзадач сработал. Опись инструмента заняла сутки, конспект по реагентным системам полтора, сон в запас я перевыполнил, а остаток добили приборка, тренаж и два чужих машинных отделения, куда меня позвали послушать на пятые сутки, потому что слух не спрячешь, а слухи о слухе ходят быстрее бортов. В одном машинном я нашёл люфт крыльчатки, в другом ничего не нашёл, и второе далось мне тяжелее: докладывать «всё исправно» я не разучился, но удовольствия в этом докладе с некоторых пор не стало.

Криопереход в этом рейсе не полагался, ветка шла живым ходом, и я был этому рад по причинам, которые не вносят в путевой лист.

Узел явки открылся за срезом иллюминатора часа за три до швартовки: россыпь огней без гирлянды, без гильдейского порядка, будто кто-то нёс горсть станций и споткнулся. Я смотрел на эту россыпь и пытался прочитать её, как читаю любую машину, по расположению узлов. Машина не читалась. У неё не было схемы. У неё был оборот.

Это слово я подобрал уже внизу, на причальной палубе, в первые десять минут, и оно село, как садится правильно подобранный подшипник, с лёгким усилием и навсегда. На «Дятле» пахло работой. Здесь пахло оборотом. Оборот случается там, где работа была, но её уже перепродали, и теперь все заняты не работой, а разницей в цене.

Пахло вот чем: разогретым пластиком упаковки, чужим табаком трёх сортов минимум и сладковатым дымом жаровен перевалки, на которых грелось что-то, о чём я решил не спрашивать у собственного носа. Нос настаивал. Я отказал.

Объявления на переборках причальной палубы тоже были не про работу. На гильдейских узлах доска объявлений говорит с тобой языком нарядов: требуется, допуск, тариф, спросить такого-то. Здесь доска говорила языком расценок: сопровождение груза, любые категории; хранение без описи; погрузка без взвешивания, дороже, чем со взвешиванием, и я не сразу понял почему, а когда понял, то решил, что понял слишком быстро для первого дня. Отдельным листом висели надбавки за маршрут, и в листе стояла строка «внешняя кромка Пояса, коэффициент по факту». Коэффициент по факту это не тариф, а признание: сколько возьмут, столько и выйдет, и берут там не диспетчеры. Одна строка на том листе была дописана поверх печатного, от руки, маркером: по узлам Конкордатского пояса расписание не гарантируется, коэффициент уточнять у диспетчера. Дописывали, судя по чернилам, недавно, и подписи под строкой не поставили.

Одно объявление я перечитал дважды. «Услуги сопровождения груза. Конфиденциальность включена в тариф». Включена в тариф. На моей прежней ветке конфиденциальность была свойством человека. Здесь она была строкой сметы, и по строке выходило, что молчание тут товар весовой, отпускается оптом и в розницу.

Пока я шёл через причальную палубу с отцовским ящиком на плече и ящиком Ярне в руке, мимо грундской пары, заводившей строп под контейнер молча и с первого раза, местная жизнь показала мне себя в трёх картинах, и все три я запомнил, потому что запоминать было моей единственной работой на тот час.

Картина первая: у весовой стойки торговались двое, приёмщик и поставщик-крум, и торговались молча. Крум писал цифру на планшете одной рукой из четырёх, а три держал сложенными на груди, как держат козыри, приёмщик стирал и писал свою, и так они переписывались минуты полторы, стоя друг напротив друга и глядя друг другу не в глаза, а в цифры. Вокруг шумела палуба, а эти двое вели самый громкий разговор из всех, что я слышал за день, беззвучно. На гильдейском узле торг идёт голосом, с прибаутками, торг там наполовину театр. В крумийских рядах Купола, где я торговался с восьми лет, театр идёт в четыре руки и слышен через два ряда. Здесь театр был сокращён за нерентабельностью.

Картина вторая: мальчишка лет двенадцати продавал с лотка пломбы. Не еду, не мелочёвку, а пломбы, свинцовые и пластиковые, россыпью, и обжимку к ним. Я задержал шаг, и мальчишка среагировал мгновенно: «дядя, есть любой рисунок, есть под заказ». Под заказ. Пломба под заказ это отдельная отрасль знания, и в двенадцать лет ею уже владели свободно, как таблицей умножения.

Картина третья была самая тихая. У переборки, между двумя контейнерами, стояла женщина с ребёнком и с багажом из двух узлов и смотрела на доску объявлений, на ту её часть, где висели тарифы пассажирских отправлений. Смотрела долго, я успел пройти мимо, сдать поворот и оглянуться. Она всё стояла. По тарифам на доске я уже знал, что смотреть там можно долго, а вычитать нечего: дешёвых строк на этой доске не было, дешёвые строки на окраине вывешивают в других местах и другими буквами. Я пошёл дальше. Помочь я ей не мог ничем, а запомнил зачем-то накрепко, и по опыту мне следовало бы уже знать: то, что запоминается без причины, потом оказывается запомненным по причине, просто причина приезжает позже.

Плана у меня не было. Была явка. Для человека с моей биографией это почти отпуск.

Контракт лежал во внутреннем кармане, сложенный вчетверо, подписанный восемь суток назад у серого стенда с листом тарифов на четырёх кнопках. Переподписывать его никто не собирался. В конторе узла, куда я явился по графе явки, на меня потратили полторы минуты: сверили лист с ведомостью, поставили отметку, назвали причал и сказали, что борт стоит под погрузкой и механика там ждут со вчерашнего дня.

Вот это было ново. На «Дятле» меня не ждали, меня проверяли. У Сармы смотрели руки. Здесь посмотрели анкету, поставили штамп и спросили, когда могу приступить. Я сказал, что могу сейчас. Человек за стойкой кивнул с одобрением, с каким кивают правильной строке в ведомости, и потерял ко мне интерес полностью и навсегда.

По дороге к причалу я вспомнил Сарму. Не специально. Специально я в тот месяц не вспоминал никого, это было частью схемы. Но у Сармы было предостережение, выданное мне без запроса, как выдают запасной предохранитель: «выбирай головой, а не глухотой». Предохранитель лежал на складе. Со склада берут, когда уже не нужно. Подпись стояла с той стороны сектора, восемью сутками раньше, и склад я не открывал.

Причальный пояс на узле был закрытый: длинная галерея с воздухом и переборками, борта стояли в ней по ячейкам, каждый на своих захватах, а пролёты на случай удара отсекались аварийно. Пирсом здесь звали ряд таких ячеек, причалом ячейку. Причал сто сороковой был последним в ряду, и борт я увидел издали, ещё не зная, что это мой борт.

Я увидел его так, как вижу любую машину: сначала обводы, потом сопряжения, потом всё остальное. Обводы были хорошие. Курьер, малый класс, вытянутый, с зализанной кормой, быстрый даже на стоянке, есть такие машины, которые и пришвартованные выглядят как обгоняющие. Снаружи ухожен: покраска свежая, антенное хозяйство прибрано, стыки обшивки чистые. Владелец следил. Я отметил это с одобрением и пошёл вдоль борта дальше, и на третьем десятке метров одобрение начало расслаиваться.

Глаз механика устроен просто: он сравнивает то, что видит, с тем, что должно быть. Регистровую схему малого курьера этой серии я знал, серия ходовая, у нас на свалке их лежало четыре штуки. И по схеме за шпангоутом двадцать два у этой серии идёт балластная цистерна, а обшивка над ней глухая. Здесь обшивка над ней была не глухая. Там стоял технологический лючок, аккуратный, заводского вида, только завод таких не ставит. И рёбер жёсткости под краской угадывалось на два больше, чем положено, а лишние рёбра просто так не ставят, лишние рёбра ставят, когда внутри появился объём, которого не было в проекте.

Борт с двумя биографиями. У людей такое встречал.

Ухо добрало остальное. Борт стоял под погрузкой, вспомогательные механизмы работали, и гудел он чисто, ровно, ухоженно, но в корме, на самой границе слышимости, в этот чистый гул была вплетена нота, которую я не смог назвать с ходу. Не дефект. Дефекты я называю с ходу. Скорее так гудит машина, которая что-то держит во рту и старается говорить внятно. Прикушенная нота. Я записал её в голову под номером один и поднялся по трапу.

Трап, к слову, был седьмым в моей жизни, если считать по-крупному, но пересчитывать трапы дважды за месяц я не стал.

На борту меня встретили так, как меня не встречали никогда.

Человек лет сорока пяти, сухой, лёгкий, в куртке без нашивок, обернулся от грузовой ведомости, увидел меня и пошёл навстречу первым, и лицо у него при этом сделалось такое, будто он ждал меня отдельно от всех дел, а дела просто коротали с ним время до моего прихода.

– Форк. – Он не заглядывал ни в какой список. – Роджер Форк. Наконец-то. Я Лоран, капитан этого недоразумения с хорошими двигателями.

Рукопожатие у него было тёплое, сухое и точно отмеренное: на полсекунды дольше формального, на полсекунды короче навязчивого.

– Наш новый маг по железу. – Это ушло куда-то в пространство грузовой палубы, и пространство, как я заметил, прислушалось. – Маги у меня приживаются. Фокусники нет. Разницу выясним по ходу дела, но по рукам я уже вижу, что маг.

Я приготовился к процедуре. К любой. Везде, где я служил, была процедура: присяга, роспись в журнале, смотр рук. Различалась только толщина. Я стоял и ждал, какой толщины она здесь.

Её здесь не было никакой.

Лоран повёл рукой в сторону кормы, сказал «машинное твоё, каюта четвёртая, обедаем кто когда» и вернулся к ведомости, и я остался стоять с готовностью к процедуре наперевес, как человек, который разбежался толкать дверь, а дверь оказалась нарисованной. Ни развода, ни планёрки, ни актов приёмки. Я спросил про распорядок. Лоран посмотрел на меня с интересом.

– Распорядок. – Он попробовал слово на зуб, с удовольствием. – Есть настроение капитана. Расписание из одного пункта. Пункт сегодня хороший, пользуйся.

Экипаж мне представили на ходу, вполоборота, между двумя строками ведомости.

Суперкарго звали Дага. Он стоял у штабеля, считал места и на слове «наш новый механик» поднял на меня глаза ровно на столько времени, сколько нужно, чтобы пересчитать. Меня в жизни оценивали по-разному: приёмная комиссия, особый отдел, бригада, дознаватель. У всех в глазах была какая-то графа. У этого взгляда была графа «цена» и не было графы «здравствуйте». Он кивнул и вернулся к местам, и я понял, что учтён, оприходован и поставлен на баланс, всё за две секунды и без единого слова.

Пилота звали Керро. Он сидел в рубке над картами, на приветствие кивнул, не отрываясь, и кивок у него был профессиональный: ровно один градус наклона, ноль расхода лишней энергии. Руки его лежали на планшете так, как лежат хорошие руки, это я увидел даже со спины.

Матроса звали Костыль, и это была первая кличка на борту, потому что Лоран, Дага и Керро шли по именам, а этот по кличке, и разницу мне никто не объяснил. Костыль был широкий, шумный, с лицом человека, который всем доволен и это подозрительно. Он поздоровался, ушёл с ящиком, через минуту вернулся без ящика и поздоровался ещё раз.

– Здорово. И ещё раз здорово. На всякий случай: вдруг у тебя два настроения.

Я ответил, что настроение у меня одно, но запасное имеется. Костыль посмотрел на меня с уважением человека, у которого запасного нет и он об этом жалеет.

Каюта четвёртая оказалась койкой-шкафом, размером с половину моей стажёрской, и я бы не отметил её ничем, если бы не одна деталь комплектации. На ящике под койкой висел замок. Не следы замка, не проушины, а замок, латунный, судовой, вставленный в проушины заботливой рукой и оставленный открытым, как оставляют новому жильцу полотенце. Замок в комплекте. Замок в комплекте говорит о доме больше, чем койка. На «Дятле» я за полгода не запер ни одного ящика, и не потому, что было нечего, а потому что было незачем.

Ключ я положил в карман.

Рюкзак я разбирать не стал, ящики принайтовал, а питбой достал и включил в штатном порядке, потому что напарнице после восьми суток дороги полагалась сводка, а мне полагалось её мнение, хотя в ведомостях эта строка не значилась.

Мири новостей накопила немного и выдала их в своём формате, в журнале, новым разделом. Раздел «Следующее судно» кончился, не начавшись: первую страницу, ту самую, чистую, лучшее из состояний страницы, она закрыла и открыла новую, с заголовком по всей форме.

«Наниматель: „Ласка“. Не птица. Орнитология молчала не зря. Приступаю к наблюдению за млекопитающими».

Я прочитал это дважды и второй раз не по необходимости. Год с лишним её орнитология молчала: «Пеликан», «Дятел», вся моя трудовая книжка летала и каркала, и Мири однажды заметила, что подбор птиц по нарастающей трудолюбивости намёк, а на что намёк, знает только отдел кадров мироздания. «Ласка» в эту линейку не встала. Ласка зверь мелкий, быстрый, ходит по чужим норам и на птиц, между прочим, охотится. Я не стал сообщать это Мири. По моим наблюдениям, она это уже знала, и заголовок у раздела был именно поэтому такой довольный.

Обход борта Лоран предложил сам, после обеда, который я съел в каюте, потому что камбуз в обеденный час стоял пустой.

Камбуз был хороший, лучше дятловского по оснащению: подогреватель на шесть гнёзд, холодильный шкаф с шестью отделениями, и на каждом отделении, вот это я отметил, была своя наклейка с номером. Шесть отделений, четыре человека экипажа плюс я, и одно сверх счёта. Персональные отделения в холодильнике я до сих пор видел только в академическом общежитии на первом курсе, и там их отменили к третьему месяцу за ненадобностью: еда всё равно стала общая, потому что люди стали общие. Здесь нумерация держалась, наклейки были потёртые, старые, режим устоявшийся. Стол стоял посередине, большой, на шестерых, чистый той особой чистотой, которая бывает у мебели, а не у учреждений. За этим столом не ели. Об него не облокачивались. Стол здесь был предмет, а не место.

И вот на обходе я увидел вторую сторону капитана, и эта сторона мне честно понравилась.

Лоран знал своё железо. Не как владелец, у владельцев знание бумажное, по актам. Он знал его руками: показывая мне машинное, он положил ладонь на кожух второго контура точно туда, где у этой серии греется фланец, и сказал «вот здесь она у меня капризничает после долгого хода, посмотришь». Термин «капризничает» был не инженерный, но место было верное. Бывший пилот, понял я. Руки настоящие. Позёр с такими подробностями не справился бы, позёры кладут ладонь в центр кожуха, где ничего не греется, зато красиво.

Машинное мне понравилось и не понравилось одновременно. Первый взгляд такой. Главный контур: маршевая пара малой серии, форсированная против паспорта, я это увидел по перепускным клапанам, они стояли следующего типоразмера, так делают, когда снимают с машины больше, чем ей записано в метрике. Вспомогательные: честные, ухоженные, без фокусов. Резервирование: вот тут я остановился и постоял. Резервных линий было больше, чем положено курьеру. Дублированный маневровый контур, дублированная гидравлика грузовой аппарели, второй преобразователь там, где вся серия живёт с одним. Курьеру такое избыточно, курьер машина дешёвого риска. Так резервируют борт, которому нельзя вставать. Не «нежелательно», а нельзя, и разницу между этими словами машина знала лучше меня.

И расходники. Я открыл шкаф расходников, спросив разрешения кивком, и увидел запас не на рейс, а на осаду: фильтры, прокладки, ремкомплекты в три слоя, всё свежее, всё без единой описи на дверце. На «Дятле» на дверце шкафа висела ведомость, и кладовщик снимал бы с меня стружку за каждую позицию, взятую мимо строки. Здесь бери что хочешь и сколько хочешь, никто не спросит.

Пока, на обходе, я отметил и второе главное: за машиной ходили. Долго и с умом. Человек, который ходил, знал своё дело, и почерк его я увидел в первые же десять минут, аккуратные бирки, грамотная укладка жгутов, запасовка по уму. Человека при этом на борту не было, и спрашивать, куда деваются с ухоженной машины люди с такими руками, я в первый день не стал. Вопрос лёг в голову под номером два, рядом с прикушенной нотой.

Легенду о себе Лоран выдал мне на обходе первой порцией, не дожидаясь запроса, и это тоже была правильная техника: на вопросы отвечают, а нерассказанное рассказывают.

– Меня съела система, Форк. – Мы шли переходным коридором, и голос у него был ровный, без надрыва, голос человека, который эту фразу обкатал до зеркального блеска. – Гильдейская лицензия, двенадцать лет налёта, ни одного замечания. Потом чужая ошибка, комиссии понадобился виноватый, а я оказался ближе всех к месту, где виноватых выдают. Дальше сам понимаешь: лицензию на стол, характеристику в клочья, и здравствуй, окраина.

Я кивнул. Меня тоже ела система, и я знал этот вкус с обеих сторон зубов. Кивок вышел искренний.

И только вечером я заметил, что искренним был кивок, а не то, чему я кивал. История Лорана была гладкая. Вся, целиком, без единого заусенца: чужая ошибка, комиссия, виноватый, окраина. Я за свою биографию сдал столько объяснительных, что выучил главный закон жанра: правда не бывает гладкой, у правды всегда торчит какая-нибудь глупая, необъяснимая деталь, которую невозможно придумать и стыдно рассказывать. У Ярне торчала. У Сармы торчала. У меня их торчал полный комплект. У Лорана не торчало ничего. Его история была обточена, как товар предпродажной подготовки, и это была первая монета, которой я не смог определить достоинство: то ли человек просто устал рассказывать и отполировал, то ли полировка и была назначением изделия.

Я положил монету в карман, к ключу.

Вечером Лоран пришёл ко мне сам, в четвёртую каюту, с планшетом и листом.

Лист был бумажный, и бумага была лучше гильдейской, я это уже видел однажды, восемь суток назад, у серого стенда. У окраины странная иерархия: чем меньше учреждение похоже на учреждение, тем лучше у него бумага.

– Допуск-вкладыш. – Лоран положил лист на откидной столик. – К твоему контракту. Контракт подписан, не трудись, это дополнение. Перечень отсеков, перечень работ. Читай, ты по глазам из читающих.

Я читал. Перечень отсеков был полный, включая грузовые, включая те, куда механика обычно не допускают без второй подписи. Перечень работ был разумный. Всё было нормально до предпоследней строки, а предпоследней строкой стояла графа, которой я не видел ни в одном регламенте за пять лет службы и три гражданских контракта.

«Прочее: по устному распоряжению».

Я перечитал. Строка не изменилась. В регламентах так не пишут. Регламент затем и существует, чтобы прочего не было: всё, что случается с машиной и человеком, должно иметь номер пункта. «Прочее по устному» это не пункт. Это дверь без таблички в конце освещённого коридора.

– Расширенный допуск, Форк, – сказал Лоран, наблюдая за моим лицом с доброжелательным интересом. – Так это называется в конторе. Расширяется он. Сужаешься ты.

Пауза у него была отмерена, как рукопожатие.

– Шучу, – сказал он. – Подпиши.

Я подписал.

Про эту подпись надо точно, потому что перечитывать это место мне предстоит чаще прочих. Я не был обманут: строку я прочитал, дважды. Я не был принуждён: Лоран улыбался и никуда не торопил. Я не был глуп: я знал, что «по устному распоряжению» означает работы, которых не будет в ведомости. Я умею пользоваться чужими советами, данными не мне, этому меня выучил лучший сектор в моей жизни. Совет Сармы лежал на складе, читанный, целый, исправный.

Читать-то я читал. А подписал всё равно.

Причин у подписи было три, и все три я знал уже тогда. Первая: контракт был подписан раньше вкладыша, и уехать отсюда можно было только туда, где меня не ждала даже явка. Вторая: в кармане у меня лежала мелочь, которую не пересчитывают, а мелочь плохой советчик по вопросам принципов. Третья причина была хуже первых двух, и её я тогда не произнёс даже про себя: мне было всё равно. У меня было наследство из одного слова, и слово не уточняло, где именно.

Лоран забрал лист, посмотрел подпись на просвет, зачем-то, привычка, и у двери обернулся.

– Завтра погрузку закончим и пойдём. Работы будет много, платят вовремя, кормят так себе, компания сомнительная, капитан прекрасный. Добро пожаловать на «Ласку», маг.

Дверь закрылась. Я остался сидеть над своим экземпляром вкладыша, где предпоследней строкой стояло прочее по устному распоряжению, а последней моя подпись, и между этими двумя строками не было ничего, хотя место оставалось.

Гул борта шёл через переборку ровно и чисто, и только в корме, на границе слышимости, держалась та самая нота. Прикушенная. Теперь я знал её адрес: объём за шпангоутом двадцать два, которого не было в регистровой схеме. Чего я не знал, так это что машина держит во рту и почему так старается говорить внятно.

Спрашивать было не у кого. Точнее, спрашивать было у кого, вопрос принимали круглосуточно, по устному распоряжению, прочее, дверь без таблички.

Я сказал себе слово из наследства: работай. Оно сработало, как работало всегда: я встал, убрал вкладыш в ящик с замком и пошёл на камбуз, потому что ужин по графику тоже работа, а графика у меня в тот вечер больше ничего не держалось.

На камбузе горел дежурный свет, и у холодильного шкафа стоял Дага с планшетом. На мои шаги он не обернулся. Он вообще, как я потом убедился, не оборачивался на шаги: кто пришёл, ему сообщал учёт раньше, чем дверь. Палец его, не отрываясь от планшета, показал на шестое отделение.

– Твоё.

Я открыл. Отделение не было пустым: паёк лежал полный, по норме, с витаминной строкой, уложенный ровно, комплектом, как укладывают имущество, которое будут принимать по описи.

– Со вчера лежит. – Глаза в планшет. – Механика ждали. Со вчера ждали.

И записал строку. Я взял судок и поел стоя, у открытого шкафа, глядя на наклейку с шестёркой: она была потёрта не меньше остальных пяти. Номер носили до меня. Паёк по этому номеру выдавали со вчерашнего дня, и выдавали не мне.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю