Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
Жанр:
Космическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)
Глава 20
Рукопожатие
Бумаги Лоран выдавал в порядке, обратном тому, в каком их подписывают. Сначала расчётный лист, потом закрытый контракт с отметкой об исполнении, потом отдельно, с лёгкой заминкой, как подают десерт, характеристику.
Я прочитал её тут же, у трапа, не из недоверия, а по регламенту: документ принимают глазами, а не карманом. Характеристика была прекрасная. Ровные казённые формулы стояли в ней плотно, без зазоров, квалификация высшая, дисциплина образцовая, в аварийной ситуации действовал решительно и грамотно, рекомендуется без ограничений. Ни одного слова неправды, вот что было самое сильное. Каждая строка по отдельности подтверждалась журналом. Вся бумага целиком подтверждалась только моим молчанием.
Бумага, на которой всё это было напечатано, оказалась глаже гильдейской. Я отметил это пальцами раньше, чем головой: плотный лист с тиснёной рамкой, из тех, что не мнутся в кармане и не желтеют в архиве. Полгода назад я подписывал на такой же глади контракт и вкладыш к нему, и уже тогда чему-то удивился на ощупь. Теперь не удивлялся. У серьёзных бумаг этого сектора качество листа растёт с расстоянием от правды: правда прекрасно живёт на обёрточной, ей не нужно себя держать.
Она была лучше, чем я заслужил на этом борту. И хуже, чем та, что лежала в ящике, потому что ту, с «Дятла», писала рука, которая знала, что пишет, и экономила казённые слова, как экономят кислород. Средняя температура по биографии выходила приличная. С температурами так всегда: складываешь лёд и кипяток, получаешь курорт.
– Всё верно?
– По форме претензий нет.
Он улыбнулся так, будто я сказал ему что-то тёплое. Может, по его словарю так и было: форма была его родиной, он в ней жил, принимал гостей и провожал уезжающих.
Расчётные деньги легли на счёт ещё ночью, я проверил утром: оклад до последней единицы, точно, вовремя, с той же аптечной аккуратностью, с какой на этом борту делалось всё, что попадало в ведомость. Отдельной строкой в выписке висела доля за спецзаказ. Около четырёхсот. Строка была подсвечена как непрочитанная, и я оставил её непрочитанной. У меня на неё был свой порядок, записанный ещё две недели назад одной строкой, без сумм, и порядок этот исполнялся не здесь.
– Знаешь, Форк, – я убирал бумаги, – за семь лет ты второй, кого мне жалко отпускать.
– Кто первый?
– Первый тоже спрашивал много. – Он улыбнулся шире. – Хорошего механика видно по вопросам. Великого по тому, когда он перестаёт их задавать.
– Я не перестал. Я сменил адресата.
– Это и есть «перестал». – Легко. – С точки зрения борта.
Я стоял напротив него и видел всю машину целиком, до последнего валика. Полгода назад этот человек пожал мне руку на долю секунды дольше формального, и я записал это в детали. Теперь я знал, что это была не деталь, а операция. Обаяние работало от трапа до трапа, на приёме и на выдаче, без выходных, и сейчас оно исполняло своё последнее назначение по мне: человек, ушедший с деньгами, чистыми бумагами и рукопожатием, молчит надёжнее запуганного. Запуганный носит в себе обиду, а обида ищет окошко, куда бы себя подать. Рассчитанный по-хорошему носит в себе неловкость, а неловкость молчит бесплатно. Меня выписывали из таблицы тем же почерком, каким вписывали. Красиво, вовремя и с улыбкой. Я смотрел на это, как смотрят на чужой, хорошо поставленный техпроцесс: с профессиональным уважением и без желания работать в этом цеху.
– Ну. – И протянул руку.
Рука как рука. Сухая, сильная, с настоящими мозолями в правильных местах, единственная безусловно честная часть этого человека. Я пожал. Брезговать руками не моя роскошь: я ими работаю. К тому же перчаток на моей совести это всё равно бы не заменило. Совесть у механика ходит без перчаток, иначе теряет чувствительность.
– Удачи, Форк. Если надумаешь обратно, четвёртая каюта не самая плохая на этом рынке.
– Не надумаю.
– Знаю. – Без огорчения. – Потому и предлагаю, Форк: мне оно ничего не стоит.
– Один вопрос. – Я имел теперь право на роскошь: спрашивать без последствий. – Новый механик когда приступает?
– Завтра. – Сразу и легко, как отвечает человек, у которого всё давно посчитано. – Хороший парень. С рекомендациями.
– Передай ему, что журнал я заполнил полностью. Все графы. Включая необязательные.
– Видел. – На долю секунды сквозь улыбку глянуло что-то настоящее, из служебной смены его лица. – Щедро с твоей стороны, Форк.
– Это не щедрость. Это гигиена. Машина не должна отвечать за то, как ведутся её бумаги.
– Вот за это тебя и жалко отпускать. – Улыбка вернулась в штат. – Люди, которые не путают щедрость с гигиеной, на этом рынке дефицит. Их быстро разбирают.
Ответ стоял в сорока метрах над грузовым потоком и смотрел на нас, но это выяснилось позже.
Это было последнее, что я от него услышал, и, надо отдать ему должное, он и на прощание остался собой: выдал мне формулу со склада своей бухгалтерии, бесплатно, как выдают уходящему ветошь. Я даже не исключаю, что это был подарок. У таких людей не поймёшь, где кончается расчёт и начинается щедрость, потому что у них это один и тот же орган.
Вниз по трапу я шёл с отцовским ящиком на плече, ящиком Ярне в руке и со странным ощущением в спине. Спина ждала оклика. Не окрика, а именно оклика, вот этого «да, кстати, Форк», после которого выясняется, что просто так отсюда не уходят. Оклика не было. Внизу, на причале, я поставил ящики, обернулся и посмотрел на «Ласку» снаружи, в первый раз за полгода и в последний раз вообще.
Со стороны она выглядела приличным бортом. Курьер малой серии, ухоженный, ладный, с чистой маркировкой и вежливым конусом носа. Я знал в этом корпусе каждый лишний шпангоут, каждый форсированный клапан и каждую тонну невписанного монтажа, и всё равно она выглядела приличным бортом. Так и работает. Я перестал искать в этом мораль ещё месяц назад: мораль в оптику не встраивается, её носят отдельно, как кабель под курткой.
У соседнего пирса разгружался кто-то мелкий, и дальше по причалу шла обычная утренняя жизнь узла: торг цифрами на планшетах, тележки, крики наводчиков и поверх всего трель свиста с диспетчерской, разгонявшая зазевавшихся точнее любой ругани. Никому не было дела до человека с ящиком. Человек с ящиком здесь профессия сезонная, как перелётная птица, только без стаи. Два моих борта носили птичьи имена, третий носил звериное, и, стоя на причале, я прикинул, что по местной классификации прохожу сейчас как «отлётный»: снялся с кормного места по собственной дури. Классификация меня устраивала. Кормные места я на этой окраине изучил достаточно, чтобы предпочесть перелёт.
Узел провожал меня тем же, чем встречал, и я по дороге принял у него весь комплект, как принимают борт. Молчаливый торг цифрами на планшетах у третьего пирса: двое стояли лицом к лицу и по очереди тыкали в экран, не произнося ни слова, и по наклону спин было видно, что торг вошёл в среднюю, самую сладкую фазу. Мальчишка с лотком пломб «под заказ» сместился за полгода на два пирса ближе к пассажирскому терминалу: рынок растёт, точка следует за спросом.
Я остановился у лотка, чего полгода назад не сделал. Мальчишка узнал меня раньше, чем я его: «дядя» в его исполнении прозвучало как «постоянный клиент», и он уже тянул из-под прилавка образцы, пломбы с рисунком под любой борт, какой назовёшь, и назвал первым «Ласку», потому что по ящику на плече и по пирсу, с которого я шёл, вычислить борт было делом двух секунд. Я сказал, что рисунка не надо. Что мне нужна пломба без рисунка. Чистая.
Мальчишка посмотрел на меня, как смотрят на человека, который просит воду без воды.
– Таких не бывает. Чистую все хотят. Никто не делает. На чистую один спрос, и тот не платит.
Я спросил, что значит «один». Он ответил, что чистую спрашивают только те, кто собирается ставить её сам, а такие на этом узле не задерживаются и не возвращаются, и потому заготовок он не держит. Потом подумал, полез под прилавок глубже и вынул одну. Болванку. Заготовку под рисунок, на которую рисунок ещё не нанесли, тусклую, с номером, который ничего не значил, потому что номер ставят после. Я купил её за мелочь, за ту, что оставалась в кармане с утра, и мальчишка взял мелочь как человек, который продал то, чему не знал цены, и не уверен, что не продешевил.
Пломбу я положил в ящик, к щупу. Первый предмет с этого узла, у которого не было биографии: ни борта, ни рисунка, ни бумаги, которая её догонит. Пустая, с номером, который никто не читает. Я нёс её вниз по причалу и думал, что за полгода это была единственная покупка здесь, за которую я не заплатил молчанием.
Приёмщик на перевалке всё так же не смотрел в лица. Продавец герметика у своего прилавка опознал меня по ящику раньше, чем по лицу, кивнул на рюкзак и спросил одним словом, уезжаю ли. Я сказал «или как». Он кивнул с уважением к формулировке и назвал вслед, уже в спину, цену на герметик, сразу третью, для своих. Я не обернулся, и он не ждал: совет он мне выдал ещё тогда, у жаровни, и совет этот, как выяснилось, был единственным, который на этом узле исполнили до конца. Прейскурант молчания висел над всем этим хозяйством незримо и прочно, как силовой каркас, и я, проходя, впервые подумал о нём без злости.
Полгода назад я шёл по этому причалу новеньким, с мелочью в кармане и глухотой в комплекте, и узел показывал мне свои картинки, а я записывал их в тетрадь памяти, не понимая половины. Теперь я понимал всё, до последнего жеста, и от этого понимания хотелось вымыть руки, что при моей профессии просто означает рабочее состояние.
Первым делом я пошёл не на вокзал.
Терминал переводов стоял в торговой галерее, между лавкой такелажа и конторой связи, обычный казённый шкаф с исцарапанным экраном, на котором предыдущий пользователь оставил отпечаток ладони во всю ширину, будто держался. Я вставил карту, вывел счёт и открыл наконец непрочитанную строку. Четыреста с небольшим, доля за спецзаказ, начислено аккуратно, с расшифровкой в столбик. Столбик я читать не стал. Я знал эту арифметику лучше составителя: делимое помнил на ощупь, делитель по номерам.
Эти деньги не сходились у меня две недели, и я не пытался их свести. Я просто заранее нашёл им таблицу, в которой они сойдутся.
Касса взаимопомощи переселенцев дальнего узла в списке получателей не искалась по названию, потому что названия у неё не было, как не было вывески у её конторы, я помнил ту дверь: серый проём напротив вербовочной, симметричная архитектура окраины, два безымянных окошка друг напротив друга, одно набирает людей, другое подбирает. Искалась она по номеру реестра, и номер у меня был записан две недели как. Сама касса лежала отсюда за три зоны, и слава всем тарифам, что за три: жест не нуждался в свидетелях, включая меня.
Перевод, всей суммой, одной операцией, без записки, без имени отправителя. Графа «назначение» предлагала варианты из списка. Я выбрал «прочее». Единственный раз за полгода это слово стояло на своём месте.
Машина подумала неполную секунду и выдала подтверждение. Перевод прошёл за секунды: деньги здесь умеют ходить быстро, когда им стыдно. Я забрал карту, и счёт мой стал легче на четыреста, а бухгалтерия моя сошлась вся, до строки.
Я постоял у терминала ещё секунд десять, проверяя себя на осадок. Осадка не было. Была лёгкость того сорта, которую я знал по одному единственному прецеденту: так чувствует себя магистраль после промывки, когда из неё выходит всё, что не значилось в составе рабочего тела. Четыреста с небольшим ушли туда, где превратятся в чьи-то билеты, и арифметика этого превращения была единственной, которая у этих денег сходилась. Люди, которых везли грузоместами, ехали без билетов. Пусть хотя бы дальше по этой трассе кто-нибудь проедет с билетом на их сдачу. Я не выводил из этого никакой справедливости. Справедливость из четырёхсот кредитов не выводится, там другие порядки величин. Выводилась гигиена, и её мне хватало.
Лоран об этом не узнает. Не потому, что я прятался, а потому, что жест был не для него. Возвращать деньги в лицо значило устроить спектакль, а спектакль на этом борту умели играть лучше меня, и любой мой выход обернулся бы их жанром.
В наушнике коротко ожило:
«Перевод в кассу зафиксирован. В графу расходов не вношу. Предлагаю графу: гигиена».
– Утверждаю. Графа многоразовая. Чует моё ухо.
«Заведена как многоразовая. Надеюсь на низкую оборачиваемость».
От галереи до вокзала было минут десять ходу через грузовую зону, и на половине этой дороги меня догнал Костыль.
Я услышал его раньше, чем увидел, по походке, и успел удивиться: провожать здесь было не принято, прощаться тем более, весь гадюшник простился со мной за последние двое суток своими способами, каждый в своём жанре, и я считал кассу закрытой. Оказалось, не всю.
– Постой, парень, – сказал Костыль, поравнявшись и глядя не на меня, а вперёд, по-заговорщицки. – Ты это. Знаешь, что ты наделал?
– Догадываюсь. Что именно из?
– Тотализатор, – сказал он шёпотом и с таким уважением, с каким при мне не говорил даже о ценах. – Ну, наш. Ты же видел, мы с Керро мелочью трясли.
– Видел. Дважды.
– Ставки были, сколько новый механик продержится. Классика же. На всех бортах играют. Три месяца, полгода, до первого серого рейса, до первого разбора. Сетка была, коэффициенты, всё как у людей. Я на «полгода и спишут» стоял, Керро на «год, потом сам сгорит», даже Дага графу вёл, только он ставит без денег, ему процесс дорог.
Он выдержал паузу, как держат крышку над готовым блюдом.
– На «уйдёт сам» не ставил никто. Понимаешь? Ни один. Банк не сорван. Банк сдох. Ты нас разорил, понимаешь?
– Понимаю, – сказал я. – Извини. Не рассчитал.
– Да не, – Костыль махнул рукой, и в этом жесте было столько же досады, сколько восхищения. – Красиво разорил. С уважением говорю. За семь лет первый случай, чтоб исход не был в сетке. Керро говорит, такое надо в лоции вносить.
Я обвалил чужую кассу самим фактом биографии. Лучший финансовый результат контракта, если вести учёт по-настоящему. Четыреста я отдал, а этого у них теперь не отнять никакими коэффициентами: в сетке ставок этого борта появился исход «уйдёт сам», и следующему механику он уже будет предложен. Может, кто и поставит.
– Бывай, Костыль.
– Ага. – Он потоптался и вдруг сунул руку в карман. – Вот что. Если чего из твоего найду ещё… адрес оставь, что ли.
– Не найдёшь. Я считать умею.
– Это да, – сказал он с сожалением. – Это у тебя не отнимешь.
И ушёл, не прощаясь, потому что прощаться он не умел, а всё, что умел, уже сделал: вернул, проводил и вписал в фольклор.
Я посмотрел ему вслед и подумал, что из всего экипажа «Ласки» этот мелкий хищник с двумя настроениями оказался единственным, кто провожал меня лично, ногами, потратив на это четверть часа своего оборотного времени. У гадюшника была своя иерархия трат, и время в ней стояло дороже мелочи. По их бухгалтерии мне только что выдали премию. По моей тоже: живой, это я понял ещё две недели назад, со щёткой, а сегодня увидел второй раз. Два раза подряд это уже не случайность, меня так научила машина, и на людях этот метод нужнее.
Керро стоял у выхода из грузовой зоны, у стойки диспетчерской, с планшетом под мышкой, и было понятно, что стоит не по делу: по делу он в это время сидел бы в рубке. Я подошёл. Он оторвался от планшета, посмотрел на меня коротко, своим кивком в один градус, и сказал два слова:
– Счёт другой. Держи другим.
– Постараюсь.
Он кивнул ещё градус и вернулся к планшету. Всё. Пилоты прощаются коротко: вся жизнь у них устроена как расписание разлук, и на каждую отдельную тратиться не хватит никакого ресурса. Но я услышал, что он сказал. Он сказал: у тебя счёт другой, я говорил тебе это тогда, в рубке, с оговоркой «пока», так вот, оговорку снимаю, держи счёт другим и дальше, не дай ему стать моим. Двенадцать лет тарифа уместились в четыре слова напутствия. Зеркало закрылось с той стороны, аккуратно, чтобы не хлопнуть.
Дагу я не встретил и не ждал: его прощание состоялось ещё на перегоне, четыре слова и «нет» в графе замечаний, выведенное чуть тщательнее обычного. Добавка была бы нарушением жанра, а жанр Дага держал лучше всех на борту, включая капитана.
А вот кого я встретил, того не ждал.
Он стоял на галерее пассажирского терминала, выше грузового потока, у стеклянного ограждения. Плащ не по погоде, руки на перилах, лицо, развёрнутое в мою сторону. Расстояние было метров сорок, и на таком расстоянии не видно глаз, но мне и не нужно было видеть: я знал этот взгляд по коридору «Ласки», по шести секундам у трапа. Представитель смотрел на меня сверху, не прячась и не подходя, и в этом взгляде не было ни угрозы, ни интереса. В нём был учёт. Протокол снял с меня копию ещё тогда, в коридоре. Сейчас он ставил отметку об убытии.
Я не ускорил шаг и не замедлил. Я сделал то единственное, что мог сделать человек в моей графе: выдержал взгляд ровно столько, сколько шёл через открытый участок, а на границе участка повернул к кассам первым. Уходить первым: единственная привилегия человека без доли. Остальные привилегии здесь выдаются под подпись, а я больше нигде не расписывался.
Страха не было, и я проверил это дважды, потому что не поверил первому замеру. Был холод, но рабочий, тот, с которым стоят у открытого щита под напряжением: не эмоция, а техника безопасности. Человек на галерее не собирался ничего со мной делать. Со мной уже всё сделали: посчитали, оформили, выписали. Оставшееся про меня лежало теперь не во мне, а в чужом архиве, и повлиять на судьбу той папки я мог не больше, чем на погоду в секторе. Уметь отличать свои задачи от чужих архивов меня тоже научили на этом борту.
Куда подошьют копию, я узнаю не здесь. Может, никогда. Может, однажды, в месте, которое сейчас не значится ни в одном моём плане. Я взял это знание с собой, в ту часть багажа, которую не досматривают, и пошёл к кассам.
Вокзал узла был устроен честно, по-окраински: один зал, два окна, табло с ближайшими бортами. У окон стояли короткие очереди, и в той, что к первому окну, я увидел женщину с ребёнком, может, ту самую, что полгода назад стояла у доски тарифов, а может, другую: у этой доски всегда кто-нибудь стоит с ребёнком, это место такое. Очередь двигалась, женщина держала ребёнка за руку, а свободной рукой пересчитывала что-то мелкое в кармане, не вынимая. Я узнал жест. Так считают деньги, которых хватает впритык.
Пока очередь двигалась, Мири выдала мне сводку по обоим направлениям, не дожидаясь запроса: время хода, тарифы, пересадки, для северного узла отдельной строкой шли вакансии по моему разряду, семь штук, с окладами, от которых у любого расчётного листа этого сектора закружилась бы голова. Седьмая пришла не с доски, и Мири дала ей отдельную строку: источник представительство корпорации, заявитель не указан, требования совпадают с моей характеристикой до запятой. Я дочитал сводку до конца, из уважения к работе.
– Спасибо. Северную часть можешь архивировать.
«Архивирую. Комментарий: сводка составлена для полноты выборки, не для пересмотра решения. Решения с первым слагаемым пересмотру не подлежат. Это не правило. Это наблюдение за тобой».
Первое окно продавало север: приличный узел в четырёх сутках хода, большой, гильдейский, с конторами «по специальности», где человека с моими бумагами взяли бы до обеда. Табло честно расхваливало рейс: борт пассажирский, каюты, кормление включено. Между строками рейсов табло севера держало третью, служебную: два отправления на узлы Конкордатского пояса отменены, причина не указана, возврат по тарифу. Женщина с ребёнком, стоявшая впереди, читала эту строку дольше, чем расписание. Второе окно продавало юг: грузопассажирский до Целины, три недели хода, нижняя палуба, криоэконом, кормление не предусмотрено по причине сна. Обе цифры на табло стояли по одной сетке, а сетку в этом секторе пишет Торговая Гильдия, и спрашивают за неё с кассирши в окошке, у которой из всей Гильдии имеется только табличка со сменой.
Полгода назад я стоял бы перед этим табло и считал. Север был разумный, тёплый, карьерный, север сходился в любой таблице, кроме одной, которую я вёл теперь единственную.
Я подошёл ко второму окну, не глядя на первое.
– До Целины. Криоэконом. Один.
Кассир, немолодая, видевшая все направления и ни одному не удивлявшаяся, взяла карту, ткнула в терминал и спросила без любопытства, в один конец или туда-обратно.
– В один.
Шестьдесят с мелочью списались со счёта, и в ладонь мне лёг жетон посадки, тёплый от аппарата.
До отправления оставалось часа четыре, и первый из них я потратил на то, чтобы перебрать своё. Сел на скамью в зале ожидания, поставил ящики у ног и прошёлся по своему хозяйству, не открывая: по памяти, по весу, по узлам. Тетрадь на месте. Инструмент на месте. Щуп Корда на месте, завёрнут. Жестянка на месте, и в ней первые сотни, и они ехали со мной все до единой: жестянку я не тратил и тратить не собирался ни на билет, ни на дорогу. У этих денег было назначение, написанное на банке, и размен назначения на удобства я не рассматривал даже в черновиках. Билет и дорожные ушли из расчётных, из чистого оклада, из денег без биографии. План любит, когда его кормят с правильной руки.
В кармане после билета оставались единицы и мелочь. Я пересчитал их, не вынимая, тем же жестом, каким считала женщина в очереди, и усмехнулся симметрии. Полгода серого борта, доля, ведомости, расшифровки в столбик, а на выходе та же поза, что на входе: человек с мелочью в кармане у доски тарифов. Только теперь между мной и этой позой стояла банка с планом, а это меняло не сумму. Это меняло знак. Женщина с ребёнком из соседней очереди получила своё раньше меня и прошла мимо к выходу на посадку, и по её походке было видно, что билетов в кулаке два и что считать в кармане ей больше нечего. Я проводил их взглядом до дверей. Куда они летели, я не знал и узнавать не собирался. Просто отметил, что по этому залу сегодня расходились в разные стороны люди, у которых сошлось, и что зал, при всей его казённости, был лучшим помещением узла: единственным, где это вообще случалось.
Я стоял с жетоном посреди зала, человек с двумя ящиками, без доли, без допуска, без борта, и впервые за три корабля подряд покупка билета не была бегством. Расписание впервые совпало с планом.
Начало положено.




























