Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
Жанр:
Космическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)
Глава 19
Первое слагаемое
Ночь перед расчётом на любом борту устроена одинаково. Различается только то, что человек в эту ночь делает. На «Пеликане» я в такую ночь спал, потому что не понимал, что происходит. На «Дятле» не спал, потому что понимал слишком хорошо. На «Ласке» я собирал вещи, и это оказалось третьим вариантом, о котором я раньше не догадывался: не спать и не мучиться. Работать.
Полки каюты номер четыре опустели за сорок минут. Это не рекорд скорости. Это диагноз количеству. За полгода на борту я не оброс ничем, кроме инструмента и расходников, а инструмент и расходники не обрастание, а состав. Всё остальное, чем обрастают люди на кораблях, вымпелы, сувениры, фотографии, приросшие к переборке кружки, у меня не завелось. Каюта возвращалась к заводскому виду с готовностью помещения, которое никогда всерьёз и не считало меня жильцом. Я не обижался. Мы с ней оба знали условия аренды.
Ящики я увязывал узлами Стропа. Руки сделали это сами, без совещания с головой, как делали уже на двух бортах подряд. Узлы держали. Официальная версия не менялась два борта подряд: узлы держали, и всё, и нечего к ним лезть с расспросами, кто кого научил и что при этом сказал. У официальной версии было то преимущество, что она была правдой. Просто не всей. Полной правды от узла никто и не требует. Требуют, чтобы держал.
Латунный замок из комплекта каюты я снял с ящика и положил на койку. Замок был инвентарём борта, а я с некоторых пор очень внимательно следил за тем, что чьё. Спиленный номер смотрел на меня с полированной проплешины, как смотрят люди, у которых нет документов и которые давно перестали по этому поводу переживать. Полгода назад я скормил его тетради. Теперь возвращал на штатное место, в комплект, в опись, в чужую жизнь. Прощание с замком заняло секунды две. Из всех прощаний этой недели оно было самым честным: мы друг другу ничего не были должны.
Тетрадь легла в ящик в свой пенал. Изолента, включая треть-талисман, в свою нишу. Щупы, ключи, свёрток с щёткой, которую мне вернул Костыль, всё по местам, каждое место проложено ветошью. Я собирал ящик, как собирают машину после ревизии: не «покидать внутрь», а «установить согласно схеме». Схема была старше меня. По ней собирала свой сундук мать, по ней собирал рундук Строп, по ней теперь собирался я. На Целине это не называлось никак. Это просто был единственный известный способ.
Последним в ящик лёг щуп Корда.
Я не откладывал его специально. Так вышло, и, когда вышло, я не стал переигрывать. Латунный щуп-стетоскоп, вытертый до тёплого блеска двумя парами рук, из которых одна теперь моя. Инвентарная передача ехала домой. Домой теперь означало направление, а не адрес, и щуп, кажется, был первым предметом в ящике, который об этом уже знал. Я подержал его на ладони чуть дольше, чем требовала укладка. Взвешивал не металл. Металл я знал до грамма.
Дела я сдавал днём, Даге, явочным порядком: никто этого не назначал, он просто пришёл в машинное с описью, потому что сдавать их было больше некому. Механик на этом борту один, и принимает у него тот, кто ведёт опись.
Сдавали в машинном, по описи, строка за строкой, и Дага читал, а я показывал. Аварийный комплект: хлыст, сорок метров, б/у, перемотан, Дага посмотрел на бухту, уложенную виток к витку, и отметил. Пломбы на средствах аварийного доступа: все, кроме одной, и по одной акт, самый короткий в моей биографии, который Дага подшил, не читая, потому что читал его раньше. Топор на кронштейне, без пломбы. Журнал обслуживания, сто двадцать одна запись, последняя длинная. Щётка на гвоздике у щита, чужая, я сказал, что она не борта и не моя, и Дага её не записал, и это был первый предмет, который он при мне оставил неучтённым по моему слову.
Потом он выдал лист, которого я не ждал. Отпечатанный, с графами, как всё у него. Заголовок я прочёл дважды: «Имущество, внесённое механиком. Остаётся на борту». Ниже стояли строки, и каждую я знал, потому что каждую сделал руками: стол в кают-компании, четвёртая опора, замена. Щуп-отвод на кожух трассы небазовой шины, латунь, самодельный. Контур контроля энергосистем, самодельный, с картой циклов. Стяжка на кожухе второго контура, первая ходка. Схемы второй биографии борта, рабочая тетрадь, копия в журнале. Всё, что я принёс на этот борт своего, стояло в описи, и опись сообщала, что оно остаётся.
– Внесённое остаётся, – сказал Дага. – Так заведено.
Я подписал. Это была моя последняя подпись на «Ласке», сто двадцать вторая, если считать с журналом, и она отличалась от всех предыдущих одним: она стояла не под тем, что было здесь до меня, а под тем, что я сюда принёс. Стол, щуп, контур, стяжка, схемы. Негусто, и всё работает, и всё остаётся. Дага убрал лист в планшет и ушёл, не сказав ни слова о том, что дальше, потому что «дальше» в его описи не значилось. Я остался в машинном и подумал, что этот борт не умел оставлять вещи ничьими и что он в конце концов оприходовал и меня. Не человека, человек уходил. То, что от человека осталось в железе. Это было честно. Честнее, чем я ожидал от описи.
Перед тем как сесть, я сходил в машинное. Не по делу: дела были сданы ещё днём, хвосты закрыты, журнал заполнен, и формально мне в машинном было нечего делать до конца контракта, то есть до утра. Я пошёл без инструмента, с пустыми руками, и это само по себе было событием: в машинное с пустыми руками я не входил, кажется, никогда в жизни. Руки без груза чувствовали себя странно, как чувствует себя человек, который вышел на улицу и не может понять, что забыл.
Машинное встретило меня дежурным светом и ровным ночным дыханием. Я прошёл вдоль маршевой пары, мимо второго контура, чей кожух когда-то капризничал и был вылечен стяжкой в первую же ходку, мимо распределительного щита, у которого на гвоздике висела чужая щётка с тёмной от ладони рукояткой. Я к ней не притронулся. Она была не моя и не борта даже, она была почерка, который здесь работал до меня, и пусть остаётся: у машины должна быть память, раз уж у людей с этим перебои. Я просто прошёл вдоль всего, что полгода слушал, чинил, знал до последнего разъёма, и ничего не трогал. Обход без наряда, без описи, без права подписи. Так, наверное, ходят по цеху пенсионеры, только я шёл в обратную сторону: не из ремесла, а сквозь него, дальше.
У кормовой переборки я остановился на положенные десять секунд. Регламент был личный, никем не утверждённый, и с завтрашнего дня терял силу вместе со всеми моими допусками, но сегодня ещё действовал. Переборка была ровно тёплая, дежурно, пусто: за ней больше ничего не термостатировали. Десять секунд я держал в глазах то, что положено было держать. Потом сказал машинному то единственное, что механик может честно сказать чужому борту на прощание, и это была формула из рапортной ночи, слово в слово, потому что лучше я за неделю не придумал, а хуже борт не заслужил. Вслух не сказал, конечно. По ремеслу и не требуется вслух: машины слышат руками, а руки я на прощание положил на пиллерс, на секунду, как кладут на плечо.
Борт спал. То есть борт делал то, что у него называлось сном: нёс дежурные контуры, гонял по малому кругу теплоноситель, потрескивал где-то в корме остывающей обшивкой. Я слышал его сквозь переборку всем ухом, по привычке, которую не выключить, и впервые за полгода это слушание было чистым. Мне больше не нужно было решать, что делать с услышанным. Утром услышанное становилось чужим. Не машине чужим. Мне.
Я сел за откидной столик, на котором полгода писала и молчала моя тетрадь, и понял, что вещи собраны, а ночь нет. До утра оставалось часов шесть. Спать не хотелось, и это было не то «не хотелось», от которого наутро дрожат руки, а другое, рабочее: организм чуял, что смена ещё не закрыта, и не соглашался на отбой раньше времени. Оставалось выяснить, какую работу он имеет в виду.
Выяснила, как обычно, не голова.
Наушник ожил тихо, тише обычного, если у громкости этого голоса вообще были градации, которые я умел различать.
«Веду перерасчёт формулы связи. Справка: формулу ищу с прошлого борта. Осталось нерешённым с прежней постановки: лучше, не то же, что счастливее. Промежуточных результатов нет».
Я не сразу ответил. Не потому, что не знал что. Потому что узнал вопрос.
Полгода назад, в ячейке при узле после «Дятла», она сказала, что мы стали лучше, и поставила себе задачу про счастливее, я промолчал, и мы оба записали тему в долгий ящик, потому что у обоих не хватало данных. С тех пор она, оказывается, не закрывала запись. Она вообще ничего не закрывала. Я знал это про неё лучше, чем про себя: у меня в тетради встречались пустые заголовки, у неё пустых не было. Были открытые. Это разные вещи. Пустой заголовок значит, что сдался. Открытый значит, что ждёшь данных.
Она ждала данных полгода и целый борт. И сейчас, среди ночи, накануне расчёта, между свёрнутым бортом моей жизни и неразвёрнутым следующим, сообщила мне не результат, а честное его отсутствие. Промежуточных результатов нет. В переводе с её языка на человеческий это было предложение дать данные. Она никогда не спрашивала в лоб то, что можно было просто положить рядом, открытым.
И я дал данные.
– Мне нужен свой корабль.
Я сказал это вслух. В пустой каюте, среди ночи, шёпотом, потому что переборки тонкие, но вслух, голосом, связками, воздухом. Три слова вышли из меня без запинки и встали в воздухе так ровно, будто всю жизнь только и ждали команды на построение.
Я, наверное, должен был удивиться. Не удивился. Фраза не была новой. Новой была только форма выпуска. Всё её содержимое я собирал давно и по частям, как собирают машину из узлов, которые приходят с разных складов и в разное время, и до последнего дня лежат в цеху не соединённые, и посторонний глаз не видит в них никакой машины, а видит железо.
Первый узел мне выдал «Пеликан», давно, ещё той весной, когда я узнал, что не хозяин даже собственному горю: горе шло по чужому расписанию, между вахтами, и вахта была главнее. Тогда я думал, что это свойство горя. Оказалось, свойство чужого корабля.
Второй узел выдал «Дятел», самый честный из моих бортов, и потому его узел был самым тяжёлым: там я узнал, что дело не в плохих людях. Сарма была хороша. Таблица её была хороша. И система, которая перемолола меня, состояла не из злодеев, а из тарифов, и переспорить её было нельзя ни правотой, ни руками, ни всеми моими децибелами. Система не была виновата. Ей просто было всё равно, и это оказалось хуже вины: с виноватым можно говорить.
Третий узел выдала «Ласка», и он был самый короткий: бывает хуже системы. Человек, который сам себе система. Человек без внешней таблицы, который рисует свою и вписывает в неё тебя, и твою подпись, и девятнадцать грузомест, и всё это с обаянием, от которого полгода тепло.
Три узла лежали в цеху. Сегодня ночью пришёл монтажник. Я даже знаю, кто его прислал: вопрос про «лучше и счастливее», заданный машиной, которая полгода не закрывала запись.
Вывод из трёх узлов был один, и слов в нём было три, и я их уже сказал.
Пауза, которая наступила после, была не моя. Моя доля тишины вышла раньше, пока я говорил. Эта принадлежала ей, и я сидел и не дышал, потому что паузы такой длины машинам не выдают. Машинам выдают такты. Это была не тактовая пауза. Это была пауза человека, который услышал важное и проверяет, правильно ли услышал, прежде чем внести.
«Внесла, – сказала Мири. – Первое слагаемое».
И всё. Никаких уточняющих вопросов, никакой сводки, никакого «поясни постановку задачи». Два слова и номер по порядку. Я сидел над пустым столом и понимал, что сейчас произошло, и понимал, что понимаю не до конца, и что до конца, наверное, не пойму никогда, и что это нормально: есть формулы, которые не мне считать.
Она полгода искала формулу связи между «лучше» и «счастливее». Промежуточных результатов не было. А сейчас появилось первое слагаемое, и слагаемым была не её переменная. Моя. Мой корабль встал первым членом в её формулу счастья, и она сообщила мне об этом бухгалтерской строкой, потому что другого языка для такого у нас в паре не водилось, и потому что другой был и не нужен.
Понятое не дублируют. Этому меня научила она же, давно. Я не стал говорить спасибо. Я сказал то, что в нашем цеху означает то же самое, но по делу:
– Тогда считай со мной. План длинный.
«Готова. Формат?»
– По-целински. Цифры и шаги.
И мы стали считать.
План лежал во мне, оказывается, почти готовый, как лежала фраза. Я его не составлял, я его вынимал, и по мере вынимания сам видел впервые в сборе то, что месяцами копил врозь, обрывками, услышанным на рынках, подсмотренным в ведомостях, сосчитанным в чужих прейскурантах.
Шаг первый: доступ. Гильдия берёт сборщиков и ремонтников на Целину без анкет. Туда не спрашивают, откуда ты и почему у тебя в биографии полгода серого борта: туда вообще мало кто едет по доброй воле, и у кадрового голода прекрасный характер, он не задаёт вопросов. А характеристики у меня, если собрать все три, лучшие в секторе. Даже если одну из них выдадут утром с улыбкой, от которой надо будет отмываться.
Про анкеты я знал не понаслышке. Я видел вербовочные конторы этой окраины, с вывесками и без, видел, как в очереди на перевалке человеку с жетоном достаточно двух вопросов из десяти, и помнил формулу, услышанную там же: у кого не осталось анкеты, тот дешевле всех обходится и дороже всех стоит. Ко мне она относилась наполовину. Анкета у меня была, и даже слишком подробная. Просто я ехал туда, где её сила кончалась. На Целине анкету заменяют руки, и правило это там старше Гильдии: в такелажных бригадах Купола половина работников не люди, и за всю мою жизнь это не смутило никого ни разу. А руки у меня были с собой, обе, и обе в рабочем состоянии, если не считать того, что им полгода платили за не то.
«Уточнение по шагу первому, – сказала Мири. – Характеристики: три. Достоверность высокая, проверяемость низкая. Гильдейский разряд: действителен, подтверждение практики непрерывное. Оценка: примут. Вероятность не считаю. Ты не любишь вероятности в планах».
– Не люблю, – согласился я. – В плане должно быть либо посчитано, либо честно написано «не знаю». Вероятность, это «не знаю», переодетое в цифру.
«Записала. Формулировка твоя, графа моя».
Шаг второй: маршрут. Целина. Три года. Не потому, что три красивое число. Так считается: год на то, чтобы встать на место и осмотреться, год на то, чтобы найти, год на то, чтобы поднять найденное. Резервов в плане не было, и я это видел, и Мири это видела, и мы оба промолчали, потому что резерв в таком плане один: руки. Руки в смету не вносят. Они и есть смета.
Шаг третий: кладбище кораблей. Списанные корпуса, которых на Целине больше, чем целых, потому что Целина такое место: техника приезжает туда умирать, а хоронить её там некому и незачем. Корыто в ходовом состоянии стоит две-три тысячи. Я видел прейскуранты. Я не стал уточнять вслух, где видел: сводка цен на корпуса пришла мне однажды без комментария, ночью, отдельной строкой, и я тогда сделал вид, что не понял, зачем она мне, а она сделала вид, что просто ведёт учёт. У нас в паре, оказывается, месяцами лежало по заготовке на эту ночь. У обоих. Хороший признак для плана: его начали исполнять раньше, чем составили.
Шаг четвёртый: находка. Тут цифр не было и быть не могло. Тут была единственная строка плана, которая держалась не на счёте, а на ремесле: я умею слышать машины. Среди тысячи мёртвых корпусов есть один, который не мёртв, а остановлен, и я его услышу. Это не вера. Это квалификация. Вера начиналась строкой ниже, и её я вслух не читал.
Шаг пятый: корабль.
– Проверь на дыры, – сказал я, когда пятый шаг встал в строй. – Как чужой.
«Проверяю как чужой. Дыра первая: шаг четвёртый не имеет критерия завершения. „Услышу“ не измеряется. Дыра вторая: срок три года не имеет обоснования, кроме удобства деления. Дыра третья: план не предусматривает, что делать, если корабль найдётся раньше денег».
– По первой: критерий есть, он во мне, предъявить не могу. По второй: признаю. Три года, это не расчёт, это обещание, которое я в состоянии сдержать. Расчёт начнётся на месте. По третьей…
Я подумал. Третья дыра была лучшей новостью за ночь: она означала, что даже беспристрастная проверка допускает, что корабль может найтись раньше денег.
– По третьей: если корабль найдётся раньше денег, деньги найдутся быстрее. У задачи с готовым ответом решение всегда короче.
«Возражений нет. Дыры первую и третью перевожу в допущения. Вторую оставляю дырой. В каждом честном плане должна быть одна честная дыра. Иначе план подозрителен».
Я не понял, была ли это шутка, и решил не выяснять. С некоторых пор у нас в паре завёлся жанр фраз, которые работают одинаково в обе стороны, и вскрывать их значило портить.
– Всё, – сказал я. – Пять шагов.
«Зафиксировано. Пять шагов, тридцать шесть месяцев, две отправные суммы. Замечание: план не содержит статьи на непредвиденное».
– Содержит. Просто она не в цифрах.
«Понимаю. Статью „руки“ учитываю за балансом. Расчёт закончен».
Пока мы считали, я достал из ящика жестянку. Не за деньгами. Просто в какой-то момент понял, что план такого размера неправильно считать над пустым столом, и поставил её между нами, между мной и питбоем, как ставят на стол то, о чём идёт речь. Банка из-под смазки, мытая дважды, с надписью, которая полгода работала в темноте, лицом к переборке. Теперь надпись смотрела в каюту. «НА КОРАБЛЬ». Внутри лежали первые сотни, и банка уже научилась весить: не деньгами, деньги в ней пока были смешные против прейскуранта, а назначением.
У меня в жизни это была первая жестянка, у которой есть не только графа. Есть план. Графа всего лишь направление расхода. План уже маршрут. Разница такая же, как между «куда-нибудь подальше» и «Целина, три года, кладбище, находка, корабль». Первую жестянку в нашей семье заводили от беды. Вторую от другой беды. Третья стояла на столе между мной и Мири как первый предмет новой описи, и я смотрел на неё с чувством, для которого в тетради не было формулы, и не искал формулу, потому что некоторые вещи от оформления дешевеют.
Ночь пошла на вторую половину. Борт под нами переступил с контура на контур, в корме привычно куснула тишину прикушенная нота, и я послушал её в последний раз почти с нежностью: не к тому, что за переборкой, а к самому ремеслу слышать. Борт спал. Мы считали. Обычное распределение труда, только предмет впервые наш.
«Дополнение, – сказала Мири, когда я уже думал, что сводка закрыта. – К записи о формуле связи. Первое слагаемое внесено со знаком плюс. Комментарий: впервые за время наблюдений слагаемое предоставлено добровольно, до запроса. Метод фиксирую как перспективный».
– Не привыкай, – сказал я. – У меня таких слагаемых было одно. Я его копил три корабля.
«Учтено. Периодичность: одно на три корабля. Следующее ожидаю не раньше своего борта. Готова ждать. Ожидание входит в формулу».
Это была шутка, и за номером в коллекцию я не полез. Некоторые коллекции пополняются только без свидетелей.
Тетрадь я в ту ночь тоже доставал. Рука дошла до пенала, вынула, раскрыла на чистом развороте, и я просидел над ним минуты две, прежде чем понял, что писать не буду. План не был дефектом. У тетради был профиль: она принимала неисправности, происхождение и цену, и ни разу не принимала намерений. Заводить для плана отдельную страницу значило обидеть обе стороны: тетрадь чужим жанром, план чужим переплётом. К тому же план уже был записан, и лучше, чем я записал бы от руки: он лежал у Мири, пятью шагами, с допущениями и одной честной дырой, и у этой записи имелось свойство, которого нет у бумаги. Эта запись умела считать себя сама. Я убрал тетрадь обратно и отметил про себя, что впервые закрыл её без чувства долга. Мы были в расчёте: она хранила мои дефекты, я не грузил её своим будущим.
Перед тем как убрать жестянку, я сделал ещё одно, чего не планировал.
Вспомнил про письмо.
Не про письма кубрику, те были писаны и посланы, короткие, честные на треть, как вся моя почта этой эпохи. Про другое. Про то, которое без адреса. Оно лежало на казённом сервере с той самой ночи, недописанное, неотправленное, не имеющее ни получателя, ни шанса на него, и полгода я вспоминал о нём так, как трогают языком больной зуб: проверить, что болит, и отдёрнуться. А сейчас вспомнил, и не отдёрнулся, и не потянулся дописывать, а просто подумал: письма без адреса умеют ждать. Моё ждало на казённом сервере, и я впервые за полгода вспомнил о нём без глухоты. Наверное, потому, что у меня впервые появилось, что в него дописать, кроме беды. Дописывать я не стал. Некоторые письма пишутся только по прибытии.
Жестянка ушла в ящик, в распор, надписью теперь уже всё равно куда: слова отработали смену в темноте и вышли в штат. Ящик я довязал последним узлом и поставил к двери, носом на выход, как ставят машину, которой утром рано выезжать. Лёг не раздеваясь, кабель привычно лёг вдоль левого бока, и организм, сверившись с чем-то своим, наконец согласился, что смена закрыта, и выдал мне три часа сна, ровного и пустого, как свежепротёртый стол.
Разбудил меня борт. Сменился тон дежурного контура, утренний, чуть выше ночного, я знал эту разницу телом и по ней полгода вставал без будильника. Я встал, умылся, взял ящик и вышел из каюты номер четыре, не оглядываясь, потому что оглядываться там было уже не на что: помещение вернулось к заводскому виду ещё с вечера и в мою сторону не смотрело.
Коридор был пуст. Двери кают стояли закрытые, и за каждой было своё молчание, я различал их на слух до последнего утра: ровное, шуршащее, ворочающееся. Камбуз был пуст, стол чист, кто-то опять протёр его среди ночи, и я так и уезжал, не узнав кто. Список того, чего я не узнал на этом борту, получился длиннее списка вещей, и укладке не подлежал: такое везут навалом. Трап был выпущен, и утренний воздух узла втекал в тамбур со своим всегдашним запахом железа, смазки и оборота.
У трапа стоял Лоран.
Он стоял так, как умел стоять только он: будто не ждал меня двадцать минут, а вышел секунду назад, и именно эта секунда была лучшей в его утре. В левой руке у него были бумаги, ровная стопка, уголок к уголку. Правая была свободна и уже поднималась мне навстречу, раскрываясь для рукопожатия, и улыбка включалась в точности на той дистанции, на какой ей положено включаться по регламенту, которого никто никогда не видел написанным.
Расчёт на этом борту выдавали, как всё остальное: с улыбкой и вовремя. Претензий к форме у меня не было никогда. Только к содержанию.




























