444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Гизум Герко » Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ) » Текст книги (страница 9)
Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)
  • Текст добавлен: 17 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"


Автор книги: Гизум Герко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Глава 9
Жестянка номер три

Утром банка стояла на столе, сухая, и надпись на ней высохла тоже.

НА КОРАБЛЬ.

Ночью, когда я это писал, рука вывела оба слова с первого раза, без черновика, и это само по себе была информация: значит, слова лежали готовые, ждали только тары. Сколько они там пролежали, я выяснять не стал. Есть склады, на которых лучше не проводить инвентаризацию, целее будешь.

Я смотрел на неё при дневном свете и проводил приёмку собственного ночного решения, как проводят приёмку работы, сделанной в аварийном порядке: спокойно, при нормальном освещении, с правом забраковать. Брака не нашлось. Надпись стояла ровно, маркер лёг плотно, и сквозь краску едва слышно, только для того, кто знает, пахло отмытой смазкой, у банок, как и у людей, происхождение не отмывается до конца, оно просто перестаёт мешать.

Банка была третья по счёту, а счёт я вёл с четырнадцати лет. Про две первых я уже поминал. Надписей на них не стояло, я их не подписывал, названия существовали у меня в голове, как внутренняя классификация. Первый был «на дорогу»: в банку падали монеты за починенные тостеры и примусы, и кончился он в кассе перелёта, куплен один билет, изделие сработало. Второй был «на клинику», его я наполнял два борта и опустошил в одно окошко, и про него я здесь распространяться не буду, у нас с ним всё закрыто. Оба были про глагол движения: уехать, спасти, успеть. Оба смотрели наружу.

Третий получился первым, который не про уехать и не про спасти. Про быть. Потому и понадобилась надпись: два прежних я держал в голове, а этот в голове не помещался.

Вслух я этого не произносил, ни Мири, ни тетради, никому. Вслух это уже план, а у плана спросят цифры: сколько стоит корабль, какой корабль, где берут, на что живёшь, пока копишь. Цифр у меня не было, было одно слово на банке, выведенное щитовым маркером, и я решил, что этого пока достаточно. Цифры будут. Это я себе пообещал в том же утреннем порядке, каким принимал работу: без свидетелей, без даты исполнения, но с занесением в ту ведомость, которую я, в отличие от всех остальных своих ведомостей, ни разу в жизни не срывал.

Откуда во мне жестянки как форма, я знаю точно, и это знание из тех, что не требуют археологии. Кухня с земляным полом, полка над печью, и на полке банки: в одной соль, в другой заварка, в третьей деньги, и третья ничем не отличалась от первых двух, ни местом, ни обращением. Деньги в доме считались продуктом, как соль: расходуются, кончаются, пополняются, паники не заслуживают. Банковский счёт для деревни был абстракцией из ведомостей, а банка была фактом хозяйства, её можно было взять в руки и потрясти, и по звуку узнать больше, чем банк сообщает в выписке. Я вырос на этой акустике. Все важные решения моей жизни в конечном счёте гремели жестью, и менять систему учёта на четвёртом контракте я не видел оснований: система работала, а работающие системы не трогают.

Первая закладка прошла торжественно, если торжественным можно назвать процесс, в котором участвуют один человек, одна банка и двести семьдесят кредитов мелкими купюрами, снятыми накануне в терминале узла. Я снял их наличными не из недоверия к счёту, а из уважения к жанру: жестянка с цифрами на счету это не жестянка, а строка, строк у меня и так хватало. Купюры легли на дно, крышка села плотно, с тем чмокающим звуком, который я знал с четырнадцати лет: жесть везде садится одинаково. Банка приняла не глядя.

После закладки я определил банке место: рундук, дальний угол, между ящиком и переборкой, в распор, чтобы не гуляла на манёврах. Найтовка по худшему сценарию, как всё, что я найтую. Худших сценариев для этого угла я тогда представить не мог, воображение у меня инженерное, оно запускается от нагрузок, а нагрузок угол рундука не предвещал. Банка встала плотно, крышкой наружу, надписью к переборке. Надписью к переборке не из конспирации. Просто есть слова, которым полезнее работать в темноте, на свету они выцветают.

Мири присутствовала. Молча, что для неё статистически значимо.

А через час в её журнале появилась новая графа. Я увидел её краем, при вечерней сверке: раздел учёта, свежая колонка, имя колонки скрыто. Я спросил, что за графа. Она ответила:

– Рабочее.

И всё. Не «рабочее название», не «покажу позже». Просто рабочее. Я мог настоять, права доступа у меня были все, мы с ней жили без закрытых разделов, это входило в правила, писанные шесть лет назад. Я не настоял. У меня самого со вчерашней ночи на старой банке существовала надпись, которую я не показал даже тетради, и требовать прозрачности от Мири в такой ситуации было бы не по-товарищески. К тому же я догадывался, что в графе. Не знал, а догадывался, и догадку не проверял, потому что от проверенной догадки уже не отвертишься. У неё появилась бухгалтерия, которую она вела для меня втайне от меня. Я не спрашивал. У нас в семье так уже делали.

Мири в тот день была тихая по-особенному. Не выжидательно-тихая, как при чужих, и не рабоче-тихая, как на диагностике, а тихая по-домашнему, если это слово вообще применимо к существу, живущему в питбое под чехлом с латунным замком. Утром она без запроса вывела мне сводку цен на тоннаж по трём ближним секторам, просто вывела и оставила висеть, без комментария, без заголовка, как оставляют на столе газету, открытую на нужной странице. Цены были на корпуса. Списанные, ходовые, всякие. Я сводку прочитал, ничего не сказал, она ничего не спросила. Такой у нас в тот день был жанр: два молчания, работающие в паре, и я не возьмусь сказать, которое из двух было информированнее.

День, на который пришлось всё это, был особенный: день без ходки.

Пакет сдан, новый заказ дозревал где-то в переговорах Лорана, борт стоял у пирса, и впервые за месяцы у меня образовались сутки, не расписанные ни под что. Я планировал потратить их на сон и не потратил ни часа: выяснилось, что сутки без ходки это самое ёмкое, что бывает на свете, туда влезает больше, чем в неделю с ходками. По порядку.

Утром, после банки, я перебирал ящик. Не по нужде, по обряду: инструмент, который месяц работал на износ, положено перекладывать, чистить и пересчитывать, это гигиена, а сверх гигиены это разговор. Я дошёл до нижнего отделения, где живут вещи, которые не расходуются, и достал щуп Корда. Подержал. Щуп был тот же, что на «Дятле»: сталь, латунная оковка, чужие руки, сточившие рукоятку под свой хват, который почти совпал с моим. Изменился не щуп. Инвентарная передача тяжелеет. Или рука умнеет. Три месяца назад это была инвентарная передача от бригадира младшему, аванс доверия по цеховой линии. Теперь он лежал в ладони как напоминание об условии, на котором выдан, условие никто вслух не повторял, оно и не нуждалось, оно работало молча, как работают все настоящие условия. Я протёр его, хотя он не нуждался, и положил на место, рукояткой к себе, как лежал у Корда.

Под щупом, в том же нижнем отделении, лежала коробка с чипами, и её я тоже достал. Двадцать пять штук, собранные мальчишкой по ямам и выменянные у круми: древние голофильмы, кино с Земли, пролежавшее тысячу лет. Двадцать шестой ушёл на «Пеликане», и с тех пор коробка так и оставалась неполной, и меня это устраивало. Смотрел я их теперь редко, урывками, минут по десять перед сном, и всегда один. И вот тут я поймал себя на арифметике, которую в это утро не заказывал. Со вчерашней ночи у меня стояла в рундуке банка с надписью, а у такой банки есть побочное свойство: она переоценивает вещи вокруг себя, не спрашивая разрешения. Я оглядел ящик заново, и ящик впервые ответил мне ценами. Щуп чужой, цены не имеет. Стамеска Ярне, цены не имеет по другой причине. Значок стоит ровно столько, сколько за него дадут, а дадут мало, я спрашивал в четырнадцать лет и запомнил ответ. Инструмент рабочий, инструмент считается всегда. А коробка не посчиталась вовсе. Скупщики берут чипы охотно, редкость, коллекционеры платят, и я даже знал, у кого на узле спрашивать. Я закрыл её и поставил обратно, и ни одной цифры по этому поводу в голове не завелось. В хозяйстве, где я пересчитывал всё, включая витки изоленты, нашёлся один предмет, который я ни разу в жизни не перевёл в кредиты даже мысленно. Объяснения у меня не было, и я не стал его искать.

После ящика была тетрадь, и тетради причиталось кормление.

Кормление шестьдесят второе, записал я, и номер вывел с удовольствием, номера это единственная роскошь, которую тетрадь себе позволяет. Кормление шестьдесят второе: у денег появился адрес. Происхождение тары: банка из-под смазки, лично мытая, дважды. Происхождение денег: четыре сотых с маржи. Происхождение адреса: устанавливается. Дальше я задокументировал первую закладку, сумму, звук крышки, и уже закрывал запись, когда рука сама повела к нижнему полю страницы, туда, где у меня живёт вывод. Вывод просился старый, знакомый, он просился в тетрадь третий год с перерывами: руки надёжнее всего состава. Рука дотянула до половины первого слова и была остановлена.

Остановил я её вот на каком основании. После доли этот вывод больше не был чистым. Доля это первый мой заработок, где руки не главное: маржу пакета сделали руки, спору нет, но четыре сотых мне платили не за них, четыре сотых мне платили за то, что я свой, а свой это категория, к рукам отношения не имеющая, я видел это по Костылю, у которого руки тихие, а доля, подозреваю, была. Записывать вывод, под которым база поплыла, я не стал. Проверка на длинной базе продолжается, вывел я вместо него, и это была честная строка, она не подтверждала и не отменяла, она держала вопрос открытым, а открытый вопрос, как я уже имел случай заметить, самое обитаемое помещение моей биографии.

После обеда началось то, ради чего этот день и был выдан: личные ремонты.

Слух о том, что механик стоит у пирса без наряда, разошёлся по борту со скоростью птичьей почты, и к машинному потянулись. Первым пришёл Костыль, с нагревателем. Нагреватель для воды, каютный, старый, такой модели, что я сначала решил, что это макет из музея быта. Внутри он оказался чинен трижды, тремя разными школами: одна пайка была заводская, вторая грамотная флотская, третья такая, что я снял её целиком и похоронил в утиле без почестей. Нагреватель при этом жил, грел и был Костылю, судя по интонациям, дорог как член семьи.

– Он у меня честно краденый, – предупредил Костыль, вручая аппарат. – Ты с ним аккуратнее.

Я спросил, что означает «честно» в этой конструкции. Костыль объяснил с достоинством, что честно краденый это когда у того, кто сам украл, кража у вора очищает вещь, как переплавка, это все знают. Я не стал спорить с местной металлургией. Я поменял нагревательный элемент, переложил проводку, за которую прежнего мастера стоило бы лишить рук по локоть, и вернул аппарат владельцу. Костыль принял его двумя руками, как принимают из купели, и на лице у него на мгновение появилось то, что я за все месяцы видел, может, дважды: третье выражение. Не приценивающееся и не непроницаемое. Человеческое. Держалось оно недолго, Костыль сам его заметил и убрал, как убирают инструмент, которым не пользуются при свидетелях.

Пока я работал с нагревателем, Костыль сидел рядом на перевёрнутом ящике и развлекал меня, как он это понимал: рассказывал про предметы. У каждой вещи на этом борту, если верить Костылю, была биография не хуже человеческой, и он их знал все. Ветошь, которой я протирал руки, была, по его данным, с лайнера, где ей протирали медь в салоне первого класса, так что нынешняя её жизнь считалась ссылкой. Кружка, из которой он сам пил, досталась ему от человека, который уехал на два года, казённым, и кружка ждать не стала: у кружки, сказал Костыль, срок службы короче. Мой разводной ключ он опознал как «академическую школу, у вас там клеймят с перекосом влево, все знают». Клеймо на моём ключе действительно стояло с перекосом, я шесть лет не обращал внимания. На вопрос, откуда он всё это знает, Костыль ответил исчерпывающе: вещи, сказал он, надо любить, тогда они рассказывают. Я поймал себя на том, что спорить не могу. Методика у нас была одна. Разница была в том, что он потом продавал рассказчиков.

Вторым пришёл Керро, и Керро не пришёл, а заглянул, что по его пластике был поступок. Сказал, что у кресла в рубке скрип. Кресло я знал: скрип жил на третьем градусе наклона, ровно там, куда Керро откидывается на длинных перегонах. Я пошёл в рубку, разобрал механизм и нашёл причину не в кресле. Направляющая была погнута давным-давно и выправлена, тоже давным-давно, но выправлена под человека, который сидит чуть иначе, чем сидит Керро. Керро сидел со смещением на левую сторону, и я, поглядев на это смещение глазами механика, спросил не о кресле. Спросил, давно ли болит. Керро посмотрел на меня своим градусным кивком, помолчал и сказал: двенадцать лет. Пылевой фронт, тот самый, из застольной истории, где ошибка была четыре секунды. Про три лишние он тогда сказал, что до сих пор думает, где взял, а про то, что за четвёртую заплатил спиной, в истории не было. Я перегнул направляющую под его настоящую посадку, добавил упор, которого в конструкции не значилось, и смазал так, чтобы кресло молчало. Керро попробовал, откинулся на свой третий градус, и тишина, которая получилась, была из дорогих. Он не поблагодарил словами. Он кивнул на свой градус и остался сидеть, и это на его языке было предложение с восклицательным знаком.

Между Керро и вечером уместился ещё один ремонт, о котором никто не просил. Я проходил через камбуз, увидел стол, тот самый, предмет, а не место, и обнаружил, что у него люфтит опора, давно, судя по наклёпу на посадочном месте. Люфт был из тех, что не мешают, если за столом не сидят, а за этим и не сидели, ели по каютам, стол работал подставкой под ящики. Я его тем не менее починил: выправил опору, подтянул крепёж, вывел плоскость по уровню. Зачем, объяснить не могу до конца. Скорее всего, мне в тот день хотелось, чтобы на борту стало на одну исправную вещь больше, а стол был самой неисправной из доступных, причём неисправность его была не в опоре.

К вечеру я поймал себя на том, что улыбаюсь за работой, и остановился проверить, всё ли со мной в порядке.

Выходило странное. Гадюшник нёс мне в ремонт личное. Не судовое, не тарифицированное, не подотчётное Даге, а своё: краденый нагреватель, больную спину, переделанное под себя кресло. Личное единственное, что здесь не перепродают.

Даже Дага поучаствовал в дне, по-своему. Пришёл в машинное к концу, постоял, посмотрел на разложенный по верстаку нагревательный некрополь и спросил, сколько я беру за такие работы.

– Нисколько, – сказал я и приготовился к лекции о подрыве рынка.

Дага помолчал, произвёл в лице какой-то внутренний перерасчёт.

– Разумно, – сказал он. – Плата за такое не окупит бумаги.

И ушёл, оставив меня с этой фразой, как с задачей со звёздочкой. Я решал её вечером и решил так: он единственный на борту сказал вслух то, что я делал весь день. Я покупал. Не расположение даже, а среду. Дышимость. И по меркам Даги платил я за неё действительно смешные деньги, дешевле бумаги.

Ужинали в тот день, не сговариваясь, вместе, второй раз за контракт без повода сверху.

За выправленный стол сели без объявления и без повода, и стол, стоявший ровно, оказался местом, как будто только люфта и стеснялся все эти годы. Костыль выставил консервы, происхождение которых я предусмотрительно не уточнял, Керро заварил свой навигаторский чай, чёрный до вязкости, а я внёс специи с рынка, и специи произвели фурор в узких кругах: Костыль, попробовав, замолчал на полторы минуты, что было его личным рекордом сезона, а потом попросил уступить пакет по цене, которую сам же и назначил, с уважением. Я не уступил, предложил пользоваться так. Разговор за столом шёл ни о чём, о ценах на узле, о бригадире грундов и его узле, о чужом каботажнике, который третий день не мог согласовать стоянку, и вот это ни о чём было роскошью не меньшей, чем чай Лорана: месяцами каждый разговор на борту что-нибудь стоил, взвешивался, учитывался, а этот не стоил ничего и потому был бесценен, такая вот арифметика, за которую Дага меня бы не похвалил. Сам Дага, кстати, к столу вышел, посидел десять минут, съел свою порцию, сказал, что специи завышают ожидания от завтрашнего рациона, и ушёл к учёту. По его меркам это был тост. Костыль посмотрел ему вслед и сообщил, не понижая голоса, что суперкарго с поясного узла, где по талонам жили, и что таких по еде видно за километр. Дага, не оборачиваясь, закрыл за собой дверь. Это был ответ.

Песня в тот вечер тоже была.

Он заявил, что такой стол без песни нарушение технологии, что он это уже говорил и повторяет для протокола, и запел. Без просьбы, без разгона, тем голосом, каким торгуют: негромко, с уверенностью в товаре. Песня была окраинная, причальная, из тех, что поют на разгрузке, когда руки заняты и рот свободен, и слова я запомнил с первого раза, потому что в них был счёт.

Вёз я соль на Седьмой, да Седьмого не стало,

вёз я масло на Третий, да Третий закрыт,

а довёз я домой то, чего не бывало,

и домой не дошёл, потому что забыт.

Припев он спел дважды, и на втором разе к нему, не поднимая головы от кружки, ровно, как сообщают курс, присоединился Керро:

А по счёту всё сходится, всё как всегда:

что довёз, то в графе, что не вёз, то вода.

Я сидел и слушал, как пилот, у которого дневная норма шесть предложений, поёт припев целиком, в тон, не сбиваясь, и лицо у него при этом не менялось, и понял, что слышу эту песню не второй раз: Костыль пел её за первым столом, а до того её пели на всех причалах, где я был, я просто не разбирал слов за трелями. Костыль закончил, посмотрел на нас обоих и сообщил, что куплетов там ещё одиннадцать и все про то же, и что остальные он споёт, когда будет за что. Керро допил чай. Я ничего не сказал: у песни был баланс, и сводить его за столом было бы невежливо.

Расходились не поздно: стояночная дисциплина, вахты никто не отменял. Я задержался прибрать стол, и, вытирая столешницу, поймал последний тёплый кадр дня: на выправленной плоскости стояли три кружки, забытые владельцами, разные, как сами владельцы, и все три стояли ровно, не качаясь. При прежней опоре хоть одна да качалась бы. Мелкое достижение, площадью в столешницу. Я внёс его в тетрадь между делом, одной строкой, не подозревая, что строка эта окажется последней записью спокойного времени, и что мерить я её потом буду не площадью.

Про кубрик в этот день я тоже подумал, коротко и без терминала. Подумал, что впервые за долгое время мне было бы что им написать без обхода минных полей: день без ходки, банка, стол, кресло, всё это писалось бы легко, в любой цензуре. И тут же подумал, что именно такие письма я и не пишу, у меня почта работает по аварийному принципу, включается на событиях, а на погожих окнах молчит. Марк бы сказал на это что-нибудь про масштаб оси. Ладно, сказал я Марку через два сектора, будет длинное письмо. Не сегодня. Сегодняшнее пусть отлежится, дни, как швы, нельзя нагружать сразу.

Цензура в тот год, судя по штемпелям, прибавила в весе: последнее письмо Марка шло десять суток вместо семи, и лишние трое оно, по его же приписке, лежало на ретрансляторе узла. Где лежало и кто читал, Марк не спрашивал. Я не писал.

А после ужина я сделал то, чего не делал ни на одном борту: вылез на обшивку. Легально, в страховке, через верхний технологический люк, формально для осмотра антенного поля, а фактически потому, что день просил точку, с которой его видно целиком. Я сел на тёплую спину «Ласки», пристегнулся к рыму и стал смотреть на стоянку сквозь свод ячейки, прозрачный на этом пирсе ради крановщиков. Перевалка горела огнями до края обзора, по рейду ползли габариты каботажников, где-то далеко, на разгонной, вспыхнул и ушёл в точку чей-то маршевый. Под ладонью, сквозь обшивку, ровно дышал дежурный контур. Внизу, в каюте, стояла банка с адресом, в журнале росла графа с рабочим названием, в ящике лежал щуп рукояткой к себе.

Со стороны «Ласка» выглядела приличным бортом. Я, надо полагать, тоже: сидит человек на обшивке, при страховке, при деле, при доле. Мы друг другу шли. Эту фразу я записал позже, уже в каюте, и рука над ней не задержалась ни на волос, вот что важно. В тот вечер это была правда без осадка. Я прожил на свете достаточно, чтобы знать, как редко бывает правда без осадка, и достаточно мало, чтобы не спросить себя, почему она случилась именно накануне.

Ночью, уже засыпая, я провёл итоговую сверку дня, по привычке, которую не выключить: что сделано, что отложено, что просится в план. Сделано было на удивление много для суток без наряда: банка, закладка, ящик, кормление, нагреватель, кресло, стол, обшивка. Отложено было одно, и я знал что: цифры к слову на банке. Сколько стоит корабль. Я запретил себе считать это сегодня и запрет выдержал, с трудом, потому что сводка Мири с ценами на корпуса висела в памяти и просилась в столбик. Успеется, сказал я столбику. Столбик согласился ждать, столбики терпеливые. Просилось в план и второе, совсем простое: чтобы таких дней было больше. Это я в план не внёс. Такие дни в план не вносятся, я уже тогда это понимал, они выдаются, как выдаются погожие окна в сезон штормов, без графика и без гарантий, и единственное, что человек может, это опознать такой день вовремя, изнутри, а не задним числом. Я опознал. Ставлю это себе в заслугу до сих пор, потому что дальше пошли дни, которые опознавать было легко, они сами представлялись.

Утром пришёл наряд на разгрузку: соседний пирс, три часа работы краном и руками, Дага попросил меня туда, потому что тамошний бригадир признавал только целинские узлы. Я пошёл. Дага остался на борту, сводить учёт, как он выразился, и я ушёл, не обернувшись, потому что оборачиваться было не на что: обычное утро, обычный наряд, борт у пирса, все на местах.

Разгрузка вышла хорошая, честная, из тех, после которых спина знает, что жила не зря. Краном с будки работал свист, и команды он подавал не голосом, а короткой трелью в два тона, и артель читала эти трели быстрее, чем читала бы слова. Бригадир, кряжистый дядька с целинским выговором, размякшим за годы узла до неузнаваемости, опознал во мне земляка на третьей минуте, по тому, как я поправил строп, и дальше мы работали под его комментарий, который не прекращался и не мешал, редкое сочетание. Узнав, с какого я борта, он крякнул, посмотрел на меня с новым выражением и выдал байку про «Ласку», первую, которую мне рассказали не на борту: будто бы лет пять назад она ушла с этого самого пирса за час до гильдейской проверки, и ушла так ровно, что проверка потом полдня искала в документах пирс, а не борт. Рассказывал он это с восхищением, как рассказывают про чужой красивый обгон. Я слушал и мотал на ус, что в фольклоре узла наш борт проходит по жанру приключений, а не по жанру предупреждений, и что жанр, возможно, зависит от расстояния до трюма.

Трель я в тот день получил и лично. Свист в будке командовал двумя тонами: короткий низкий «вира», короткий высокий «майна», длинный ровный «стоп», и артель читала это, как читают лицо, не задумываясь, а я на четвёртом месте задумался, повёл строп на миг позже, чем надо, и получил сверху, из будки, трель в два тона, короткую, обращённую ко мне, и понял её без перевода. Так получают замечание. Бригадир сказал, не оборачиваясь: «Ничего, он всем в первый день», и это «всем» меня устроило больше, чем устроило бы «тебе одному».

На перекуре, которого у артели не водилось, зато был перерыв на воду, бригадир сел на ящик рядом и спросил, с какой я Целины части. Я сказал, с какой. Он подумал и назвал деревню. Соседнюю с моей, за три часа на тягаче, и спросил, не оттуда ли, где сеялка с перекосом, потому что в тех местах, сколько он помнит, сеяли с перекосом все, по одной сеялке на три деревни. Я сказал, что оттуда. Что сеялку перекосило до моего рождения, что отец чинил её дважды и что перекос после этого стал другой, но остался. Бригадир кивнул так, будто получил накладную с печатью: земляк подтверждён.

Байку про «Ласку» он дорассказал там же, в перерыве, с подробностями, которых не было в первой версии. Проверка, сказал он, была гильдейская, настоящая, с печатью, и пирс она искала полдня по документам, потому что по документам борт стоял у пирса, и пирс был. Борта у пирса не было. Проверка сверила номер пирса, сверила время, сверила диспетчерский журнал, и во всех трёх бумагах борт стоял, а глазами его не было, и проверка в итоге записала, что пирс не найден. «У них в бумагах пирса до сих пор нет, – сказал бригадир. – А у нас вот он. Я на нём сижу». И постучал по ящику, который стоял на пирсе, которого нет.

Я спросил, кто вёл борт. Бригадир сказал: тот же, кто и сейчас. Молчаливый. И больше ничего не добавил. Я не стал спрашивать, потому что «молчаливый» на этом узле было полным описанием, по которому опознавали с первого слова. Свист в будке дал длинную трель, перерыв кончился, и дальше мы работали молча, по-целински, и трелей в мой адрес больше не было.

Заняло всё четыре часа вместо трёх, и вернулся я после полудня, в хорошем настроении, с байкой в запасе и с намерением дописать вчерашний день в тетрадь.

Трап был тот же, пирс тот же, борт стоял как стоял. Никаких примет, ни одной. Я поднимался, прокручивая в голове байку бригадира и прикидывая, чем докормить тетрадь, обычный человек с обычной послеобеденной головой, и по всем внешним данным день собирался стать вторым погожим подряд, что уже тянуло бы на статистическую аномалию, но кто же отказывается от аномалий в свою пользу.

Мири заговорила, когда я поднялся по трапу. Не в каюте, не при сверке, а сразу, в наушник, ровным своим голосом, и от первых же слов у меня остановились руки, потому что этих слов я не слышал шесть лет, с самой той ночи, когда мы с ней писали правила на двоих:

– Доложить надо было раньше. Не получилось. Докладываю сейчас.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю