444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Гизум Герко » Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ) » Текст книги (страница 16)
Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)
  • Текст добавлен: 17 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"


Автор книги: Гизум Герко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Глава 16
Отказ

Тон упал на полтона, и я уже бежал.

Это неправда, что человек сначала понимает, а потом действует. Понимал я на бегу, частями, как читают документ, который выхватывают из огня: шина просела, компрессорные циклы совпали, просадка вышла за штатную, автоматика начала сбрасывать второстепенных потребителей по списку, которого никто не проверял на совпадение со словом «второстепенный». Всё это я рассказал сам себе двое суток назад, вслух, при свидетелях, в предстартовом совещании, пункт за пунктом. Теперь борт зачитывал мой доклад обратно. С выражением.

Ошибка пришла по расписанию. Я сам его составил.

В машинном было ровно то, что я ждал, и от этого не легче, а хуже: когда прогноз сбывается, сбывшееся не перестаёт гореть. Маршевая пара выла на манёвре, забирая своё, шина держала маршевую, потому что так собран борт, а всё, что висело на шине рядом, начало проседать волной, от носа к корме. Волна шла к переборке двадцать два. За переборкой стояли девятнадцать серых контейнеров, и у каждого из них кабель питания уходил в небазовую шину через обход, мимо штатных датчиков, чтобы борт снаружи выглядел скучным.

Скучным он больше не выглядел.

Наушник ожил раньше, чем я добежал до щита.

– Просадка на кормовом сегменте. Циклы компрессоров совпали. До срабатывания защиты термостатов от сорока до пятидесяти секунд. Считаю вслух по десять.

Мири засекла биение в четверть герца ещё на перегоне и дежурила по моему контуру без разрешения. Эти секунды форы были её. Полсекунды мои, остальные её. Мы шли ноздря в ноздрю с каскадом, и я не знал, кто впереди.

– Капитан, механик, – сказал я в общий канал, уже открывая щит. – Отказ шины питания груза. Перебрасываю вручную на резерв. Резерв мал. Нужен сброс манёвра.

Ответ пришёл через секунду, ровный, как строка ведомости.

– Керро, гаси манёвр по возможности. Форк, работай. Дага, к грузовому посту. Костыль, к механику, руки.

Ни одного лишнего слова. Ни одной лишней доли секунды. Распоряжения встали в воздух, как хорошо пригнанные детали, и каждый пошёл в свой паз.

Переброс питания вручную выглядит так: ты знаешь борт лучше его чертежей, потому что чертежей нет, а есть твои схемы в рабочей тетради, снятые за полгода руками. Ты знаешь, что резервная ветка возьмёт треть, не больше, что дублирующий преобразователь легально не существует и потому не связан с защитами, что краники второй биографии позволяют запитать кормовой сегмент в обход просевшего плеча, если пожертвовать всем, что не термостаты. Я жертвовал. Освещение кормы, циркуляция воздуха жилой палубы, подогрев воды, половина маневровых кормовой группы. Я резал потребителей, как режут такелаж при пожаре, не глядя, что чьё.

– Тридцать, – сказала Мири.

Костыль возник рядом без звука. Я не слышал, как он пришёл, я услышал, что кабель, который я собирался тащить сам, уже пополз по палубе в нужную сторону. Тяжёлый силовой хлыст, сорок метров, из аварийного комплекта, который я сам укомплектовал во вторую неделю и который Дага тогда провёл по ведомости со скрипом. Костыль тащил его молча, быстро, точно, разложил бухту так, чтобы не пережать на комингсе, и встал у разъёма раньше, чем я подал команду.

– Двадцать.

Резервная ветка взяла нагрузку, просела, выровнялась. Треть. Я говорил: треть. Термостаты кормы получили питание, но не все. Дальняя группа, за вторым шпангоутом «лишнего» объёма, сидела на участке, куда мой обход не доставал: чужой монтаж, чужой замок не судового стандарта, отдельный контур, к которому меня не подпускали всю стоянку у верфи. Допуск, расширенный во все стороны, кроме внутрь.

– Капитан, – сказал я. – Дальняя группа груза без питания. Доступ закрыт. Вскрываю аварийным.

Пауза была короче вдоха.

– Вскрывай.

Топор аварийного доступа висит у каждой герметичной двери, на пломбе, и пломба та проходит по листу допуска, где стоит подпись механика. Моя подпись. Я сорвал пломбу, которую сам же и опечатывал, и подумал коротко, без слов, одним толчком: допуск кончился, начались люди. Чужой замок не судового стандарта держался на двери честно, на совесть, у страшного была квалификация. Дверь держалась хуже замка. Я бил в петли.

Борт качнуло: Керро гасил манёвр. Гасить манёвр коррекции на середине импульса нельзя, это знает любой пилот, поэтому он его не гасил, он его перекладывал, размазывая импульс на плоскость, где просадка по питанию была не смертельна, и компенсируя увод той половиной кормовых маневровых, которую я ему оставил. Я слышал это руками через палубу: борт шёл, как человек с подвёрнутой ногой, которого ведёт под локоть кто-то очень сильный и очень спокойный. Виртуозная работа. На неё некому было смотреть, и она от этого не стала хуже.

Топор аварийного доступа не то, что о нём думают. Это не оружие и не символ. Это инструмент с рукояткой из диэлектрика, с бойком на обухе и с лезвием, заточенным под пластик и лёгкий сплав, и висит он на каждом борту по регистровым правилам, и на большинстве бортов ржавеет всю свою жизнь на кронштейне, ни разу не тронутый. Я снимал его с кронштейна дважды в жизни: один раз в Академии на зачёте и один раз теперь. На зачёте норматив был двенадцать секунд до первого удара. Я уложился тогда в девять. Теперь я не засекал.

Пломба на кронштейне лопнула под пальцами, как ей и положено, с одного движения. Лист допуска, по которому она числилась, я заполнял сам, в третью неделю, своим почерком, и в графе «ответственный за сохранность средств аварийного доступа» стояла моя фамилия. Выходило, что я вскрывал имущество, вверенное мне же, и по всем правилам должен был потом составить об этом акт. Я его потом составил. Это самый короткий акт в моей биографии и единственный, который я писал с ненавистью к бумаге как к явлению.

Дверь поддалась на четвёртом ударе.

За дверью был холод, иней и два ряда серых контейнеров, и часть индикаторов на торцах горела зелёным, а часть уже нет.

Холод в запретном объёме был не морозильный, а точный: столько-то градусов, сколько положено процессу, который здесь термостатировали. Иней лежал на рёбрах контейнеров ровным слоем, как лежит пыль в помещении, куда давно не заходят, только этот слой наращивали, а не забывали. Между рядами оставался проход в ширину плеч. Чужой монтаж был сделан на совесть: кабельные трассы уложены в лотки, лотки закреплены с шагом по норме, маркировка своя, не судовая, цифробуквенная, без единого слова. Я читал эту маркировку на бегу, как читают чужой почерк: смысла не понимаю, систему вижу. Система была. По системе выходило, что дальняя группа запитана последней и от самого слабого плеча, и я успел подумать, что тот, кто проектировал этот монтаж, распределял риск не поровну, а по какой-то своей таблице, и в таблице той у мест был порядок. Кто-то заранее решил, какие четыре окажутся дальними. Эту мысль я тогда отложил, потому что она мешала рукам, а руки были нужны. Она дождалась меня позже, ночью, и с тех пор приходит по расписанию.

Дальше я работал, и работу эту я помню всю, каждый разъём, и пересказывать её здесь буду коротко, потому что длинно её пересказывает моя память сама, без запроса, обычно между тремя и четырьмя часами борт-ночи. Кабель Костыля дошёл до дальней группы. Разъёмы чужого монтажа не подходили к нашим, и я резал, зачищал и сращивал напрямую, на скрутки, замотанные так, как не учат нигде, кроме мест, где нет времени. Мири вела счёт циклов по каждому термостату отдельно, голосом, ровно, без единой оценки, только цифры и адреса. Я переключал по её списку, от худшего к лучшему. Пятый. Девятый. Второй. Одиннадцатый.

Один раз в списке случилось переключение, которого я не командовал. Ветка, до которой я не успевал, ушла с просевшего плеча сама: перекрытие прошло по силовой автоматике, которой борт не имел, а Мири имела. Она действовала в рамках пункта, подписанного голосом полтора месяца назад: если меня нет, решает она. Меня не было в той ветке. Она решила. Решение было правильное, и я узнал о нём из строки счёта, где адрес просто сменил статус, без комментария. Комментария не было и после. Есть работа, которую делают, не оборачиваясь за подтверждением, и я впервые видел, чтобы так работал не человек.

Дага появлялся на границе зрения дважды. Оба раза он делал ровно то, что положено по ведомости грузового поста: снимал показания торцевых панелей, фиксировал время, вносил в планшет. Когда я рявкнул ему подержать хлыст, он не двинулся, пока не договорил в планшет строку. Человек-прейскурант в аварии оказался человеком-прейскурантом. Хлыст подержал Костыль, успевший к тому времени дважды обжечь ладони о клеммы и ни разу об этом не сообщить.

Лоран за эти часы прошёл через корму трижды. Он не мешал. Он вообще не делал ничего из того, что делают плохие капитаны в аварии: не стоял над душой, не требовал сроков, не спрашивал «ну что». Он смотрел на картину целиком, забирал у неё решения, которые были капитанскими, и принимал их сразу: сброс хода до минимального устойчивого, изменение точки маршрута на запасную, запрет любых передач в эфир, вода и питание аварийной партии через Костыля. Каждое решение было точным. Я ловил себя на том, что мне легче работать, когда он рядом, и это было самое страшное из всего, что я узнал за ту вахту. Он умел. Умеющий вёз.

– Восьмой держит цикл, – говорила Мири. – Четырнадцатый держит цикл. Третий: питание подано, цикл не восстановился. Наблюдаю.

Про третий я уже понимал. Про третий, и про шестой, и про два номера из дальней группы, которые получили питание позже всех, потому что дверь держалась хуже замка, но всё-таки держалась. Термостат не чайник. У процесса, который он ведёт, есть коридор, и у коридора есть стены, и когда цикл выходит за стену, подача питания больше не аргумент. Индикация на торце меняет зелёный на серый и больше не меняется. Никакого звука. Ничего. Серый цвет, и всё.

Я переключил все, до которых дотягивались руки, кабель и схема борта. Пятнадцать контейнеров держали цикл. Четыре не открылись бы уже никогда, и слово «открыться» здесь моё, не техническое: техническим языком это называлось «невосстановимое нарушение режима», и в такой формулировке было всё, за что я не люблю язык, придуманный в обход штатных датчиков.

Успеть переключить все. Успел пятнадцать.

Девятнадцать минус четыре. Я механик. Я всю жизнь за то, чтобы арифметика не имела запаха.

Сколько всё это длилось, я узнал позже из журнала: от падения тона до восстановления питания по последнему адресу прошёл час сорок одна минута. Изнутри это время не имело длины. Внутри аварии время устроено иначе: оно состоит не из минут, а из операций, и считается операциями. Сорок метров хлыста. Одиннадцать скруток. Четыре удара в петли. Шестьдесят восемь переключений по списку Мири, от худшего к лучшему. Одно переключение не моё. Список операций я могу восстановить весь, в порядке исполнения, и не могу восстановить ни одной собственной мысли за этот час сорок одну, потому что мыслей не было. Было ухо, были руки и был счёт. Я много лет считал, что это и есть я в лучшем виде. В ту вахту лучший вид впервые не совпал с достаточным.

Запахи в корме стояли слоями и расходились потом ещё двое суток: перегретая изоляция от просевшего плеча, палёный флюс от моих скруток, и поверх всего тонкий, химически чистый, ни на что не похожий запах криогаза из линий дальней группы, где при просадке стравило предохранительные клапаны. Криогаз не пахнет, так пишут в справочниках. В справочниках не пишут, что не пахнет он по-особенному: нос ищет запах, не находит и запоминает само отсутствие, как запоминают паузу в разговоре. Я теперь знаю эту паузу из тысячи.

Потом стало тихо.

Тишина после аварии особенная: борт остывал и щёлкал, металл отдавал набранное, и щелчки я считал. Надо было что-то считать. Керро вывел борт на ровный ход, маршевая пара пела штатно, резервная ветка держала свою треть и ещё немного сверху, скрутки мои держали, я проверял их каждый час, хотя знал, что держат. Руки просили работы, и я им её выдавал, потому что понимал, что будет, когда закончится.

У четырёх контейнеров не было имён. Была нумерация. Я запомнил номера. Больше у меня о них ничего нет.

Лицо, которое я видел на погрузке в протаявшем окошке, повернувшееся на съехавший луч, я не стал искать среди номеров. Не потому, что не мог сопоставить ряд и место: мог, память у меня такая, она хранит и то, о чём не просили. Я не стал.

Ужина в тот вечер не было ни у кого, и не потому, что кусок не лез: кусок у работавших людей лезет, тело своей арифметики не стесняется. Просто никто не пошёл на камбуз. Я разогрел себе банку прямо в машинном, на кожухе преобразователя, старым целинским способом, и съел, не отходя от щита, и это была первая еда на этом борту, вкус которой я не запомнил вообще. Стол на камбузе, который я чинил и за которым мы сидели втроём в другую, спокойную жизнь, стоял пустой. Я знал это, не заходя. Некоторые вещи знаешь через две переборки.

Костылю я замазал ладони гелем из аптечки. Он сидел на бухте кабеля, смотрел на свои руки и молчал, и молчание у него было новое, я такого не слышал: не тихое настроение и не слишком весёлое, а третье. Я не стал подбирать ему название. Керро один раз прошёл через корму, посмотрел на серые торцы столько, сколько смотрят, когда считают, и ушёл, не сказав ничего. Спина у него была прямее обычного. Дага закончил ведомость. Про Дагу мне сказать нечего.

Горячей воды на борту в те сутки не было: подогрев я срезал первым, вместе с циркуляцией жилой палубы, и назад не вернул, потому что резервная ветка держала треть и лишнего на ней не было. Экипаж мылся холодной. Никто не сказал ни слова, и это было правильно: на борту, который вёз то, что вёз, холодная вода лишением не считалась.

Костыль нашёл выход, и выход был мой. Я увидел это с порога машинного в ту же ночь, часом раньше обхода: он сидел на корточках у кожуха преобразователя, там, где я грел банку, и грел банку. Большую, из-под смазки, вымытую, с водой, тем самым способом, на кожухе, который отдаёт столько, сколько нужно, чтобы вода стала тёплой, но не горячей. Ладони у него были перемотаны, и банку он держал через ветошь. Дождался, пока вода возьмёт тепло, снял и понёс. Не к себе. Я пошёл следом, потому что коридор был мой и потому что хотел видеть. Он поставил банку у двери Керро, на палубу, без стука, и ушёл. Через полчаса я увидел вторую банку у складской двери закутка, где теперь жил Дага. К своей двери он не поставил ничего.

На третьей банке он меня заметил. Посмотрел, не разгибаясь, с кожуха, и сказал:

– Твой способ. Не считается.

Один переворот, и тот не про цену. Я ответил, что способ не мой, целинский, и что за него не берут. Костыль сказал: вот и я не беру. И понёс третью банку туда, где, как я понял по направлению, жил Лоран. Я вернулся в машинное и посмотрел на кожух. Преобразователь отдавал тепло, как отдавал всегда, и за эту ночь на нём согрели три банки воды для трёх человек, которые ели врозь чаще, чем вместе, и согрел их тот, у кого на борту был талант отдыхать внутри работы и у кого теперь, после аварии, появилась работа, которую не выдавали нарядом. Воду под дверью у Керро я утром не нашёл. Нашёл пустую банку, поставленную на то же место, вверх дном, как ставят, когда вернули.

Ночью после аварии я сделал обход. Не по регламенту, регламентный был закрыт часом раньше, а второй, лишний, который делают руки, когда голове нельзя оставаться без наряда. Борт шёл ровно. Резервная ветка держала. Маршевая пела в своей ноте. Пятнадцать зелёных индикаторов горели за вскрытой дверью, и дверь я прикрыл на времянку из стяжек, потому что чужой замок после топора не подлежал восстановлению, а свой ставить на чужое я не стал. У кормовой переборки я остановился, положил ладонь на металл и держал свои десять секунд, только теперь их было не десять. Тепло за переборкой было прежнее, ровное, дежурное, тепло систем, которые ждут. Систем стало на четыре меньше, а тепло не изменилось. Термостатирование считает по объёму, не по содержимому. Я убрал руку и пошёл дальше, и в коридоре поймал себя на том, что иду тише обычного, как ходят по жилой палубе ночью, когда за дверями спят.

Мири молчала правильно. Она умеет молчать так, что тишина в наушнике отличается от выключенного наушника, и в ту ночь она держала именно эту тишину, часами, ровно, и один раз, ближе к утру, сказала только:

– Скрутки в дальней группе рекомендую продублировать до сдачи. Список подготовлен.

Я продублировал. Список был хороший.

Про её самостоятельное перекрытие мы не говорили. Ни в ту ночь, ни после. Полтора месяца назад я подписал голосом пункт, по которому она решает, когда меня нет, и в тот час сорок одну пункт сработал ровно один раз, там, где должен был, так, как должен был. Разбирать сработавшую защиту на благодарности всё равно что разбирать её на запчасти: работала, не трогай. Мы оба это понимали одинаково.

Костыль на вторые сутки перегона пришёл в машинное с перемотанными ладонями и молча встал к верстаку. Наряда у него не было. Я выдал ему перебирать аварийный комплект: перемотать хлыст, доукомплектовать расходники, проверить пломбы на том, что осталось опломбированным. Работа была на час, он делал её четыре, тщательно, как делают, когда работа нужнее результата. Уходя, он задержался у двери и сказал, не оборачиваясь:

– Хороший кабель. Тяжёлый только.

Это всё, что на этом борту было сказано вслух о той вахте до самого терминала. Я ответил, что кабель казённый. Больше мы к теме не возвращались.

Тетрадь я в ту ночь открыл и закрыл. Не потому, что нечего было записать: записывать было столько, что не помещалось в формат, а формат у тетради жёсткий, она берёт дефекты, происхождение и способ устранения, и по всем трём графам у меня выходили ответы, которые тетради не предъявляют. Дефект: люди. Происхождение: посчитано и подписано. Способ устранения: неизвестен исполнителю. Я закрыл тетрадь, положил на неё ладонь, как кладут на кожух работающего механизма, и посидел так. Тетрадь была тёплая от моей же руки.

Сдавали мы через сутки с небольшим. Место сдачи: описывать нечего, и это описание точное. Глухой терминал: причальный рукав без табличек, освещение ровно такое, чтобы работать, ни одного окна, за которым угадывалась бы контора, и люди, которых я не запомнил лицами, потому что лица у них были устроены так, чтобы не запоминаться. Их было восемь. Они пришли со своим оборудованием, со своими тележками под контейнерный габарит и со своим порядком, и порядок был хороший, я оцениваю порядок автоматически, эту функцию во мне не выключить.

Пятнадцать контейнеров с зелёной индикацией они приняли быстро, по одному, с проверкой цикла на своём приборе и отметкой в своём планшете. Принимали, как принимают груз. Я уже знал, что это не метафора, а тариф.

Четыре серых они приняли тоже. Тем же прибором, с той же отметкой, той же скоростью. Разница была одна: серые повезли не к рукаву, а к другому проёму, дальнему, и у проёма не было освещения. Я смотрел, пока их не увезли. Десять секунд на каждый. Сорок секунд. Личный регламент, заведённый на мёртвом борте, пригодился, и я предпочёл бы, чтобы не пригождался.

Пока шла приёмка, я стоял у своего конца рукава, потому что питание контейнеров до момента передачи оставалось на борту, на моих скрутках, и переброс на причальную сеть надо было вести по одному, вслед тележкам. Это была последняя работа рейса, и я сделал её так же, как первую: по списку, от худшего к лучшему. Один из восьмерых, старший у них, наверное, хотя знаков различия там не носили, посмотрел на мои скрутки в дальней группе. Посмотрел так, как смотрит специалист: две секунды на исполнение, секунда на вывод. Потом посмотрел на меня. Ничего не сказал, ничего не записал, повернулся и ушёл к своим тележкам. Я не знаю, что стояло в его выводе. Знаю, что скрутки держали час сорок одну плюс сорок часов перегона и отдали питание по всем пятнадцати адресам без единого сбоя. Если в его таблице была строка про руки, она сошлась. Про остальные строки я стараюсь не думать, и у меня не получается.

Никто из восьмерых не задал ни одного вопроса. Ни нам, ни друг другу. Подпись с нашей стороны ставил Дага, и я не смотрел, в какой графе.

Пятнадцать. Я держался за это число все сорок часов перегона и держусь до сих пор. Пятнадцать индикаторов горели зелёным, пятнадцать циклов шли в коридоре, пятнадцать раз чужой прибор на причале мигнул подтверждением, и куда их повезли дальше и что у них впереди, я не знаю, и знаю, что ничего хорошего, и знаю, что живое впереди лучше неживого, и на этом моя арифметика заканчивается. Механику положено сдавать работу с итогом. Итог у меня был такой: я успел пятнадцать. Все, кто считает, что это итог со знаком, пусть сначала постоят час сорок одну там, где стоял я.

Когда рукав отстыковали, я стоял у малого шлюза, потому что должен был стоять кто-то из машинной команды, так положено, а из машинной команды на этом борту я один. В дальнем конце терминала гасли огни чужих тележек. Лоран вышел из грузового шлюза, остановился рядом и постоял со мной с минуту, глядя туда же, куда и я. От него пахло чаем. Он выглядел устало и спокойно, как человек после длинной, тяжёлой, хорошо сделанной работы, и я знал, что ровно так он и думает о прошедших сутках, и знал, что моя собственная спина выглядит сейчас точно так же, и не знал, что мне делать с этим знанием.

– Отдохни, Форк, – сказал он дружелюбно. – Ты сегодня лучший. Разбор завтра.

Он ушёл наверх, не оборачиваясь, лёгким шагом хозяина, у которого борт цел, груз сдан и все живы, кто проходит по ведомости живых.

Слово «разбор» на этом борту прозвучало впервые. И звучало как цена.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю