Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
Жанр:
Космическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
Глава 12
С борта, который не хватится
Доукомплектация выглядела так: на вторые сутки маршрута Керро увёл «Ласку» с прокладки в сторону, в мёртвый сектор старого транзитного поля, и там, среди ничего, нас ждал борт.
Я увидел его в обзорный экран ещё на подходе и сначала прочитал по-механически, как читаю всякое железо: транспорт среднего класса, серия старая, но добротная, из тех, что клепали ещё при Конкордате и что переживают по три перепродажи, обводы целые, обшивка без пробоин. Потом пришло второе чтение, и оно было хуже. Борт стоял тёмный. Не аварийно тёмный, когда что-то отказало и экипаж борется, а тёмный по-другому: ровно, давно, насквозь. Ни ходовых, ни габаритных, ни того слабого служебного свечения, по которому даже спящий борт опознаётся как спящий. Здесь не спали. Здесь кончились.
Шли мы к нему тоже по-особому. Керро вёл «Ласку» последнюю сотню километров ломаной, с двумя лишними коррекциями, и я узнал манеру: походка. Та самая, которой борта без транспондеров представляются друг другу на перевалках, траектория вместо позывного. Только здесь представляться было некому, мёртвый не запрашивает, и я спросил у Керро, зачем. Керро ответил в своём тарифе, четыре слова: «Мало ли кто смотрит». Я осмотрел в экране мёртвый сектор, где на сутки пути не было ничего, кроме нас и покойника, и понял, что «мало ли» в этих местах не оборот речи, а полноправный участник движения. С «мало ли» здесь здороваются походкой даже там, где никого нет. Особенно там, где никого нет: раз сектор пуст, а борт цел и не разобран, значит, кто-то этот сектор бережёт, а бережёный сектор пустым не бывает. Логика окраины: отсутствие наблюдателя есть примета наблюдателя.
Костыль на подходе развлекал палубу по-своему. У него на каждый мёртвый сектор имелась байка, обкатанная до гладкости, и здесь он выдал главную: будто в таких пустотах стоят не одни списанные. Будто попадаются и такие борта, которых никто не списывал, потому что и списывать было некому, и висят они с тех времён, когда людей в этом рукаве ещё не завели. Древние, значит. Рассказывал он весело, подробности менял на ходу и первым же смеялся.
– И что, брали с них?
– Кто брал, тот не рассказывает. – С удовольствием человека, добравшегося до любимой строки. – А кто рассказывает, тот не брал.
Дага, не поднимая головы от списка, попросил перенести жанр на после смены. Не из суеверия: у него сбивался счёт.
Мы встали борт к борту, и стыковка была самой обычной, штатной, с касанием мягче некоторых причальных, Керро умел. Вот эта обычность меня и резанула первой: так же мы вставали к перегрузочным платформам, к заправщику, к пирсам. Процедура не делала различия между живым и мёртвым. Процедуре было всё равно.
Лоран собрал нас у шлюза, и объяснение-ступень прозвучало там, по канону: одна фраза про порядок, одна про экономику, одна с шуткой, чтобы швы не были видны.
– Он списан. Реестр закрыт, владелец расторгся, страховая выплатила. Мёртвому железу всё равно, где служить. Лучше у нас, чем ржаветь: мы хотя бы ценим.
Сказано было обаятельно, с той его тёплой интонацией, от которой безупречная логика приходит быстрее вопроса. И я честно ждал привычного эффекта: сутки покоя, потом послевкусие. Эффекта не случилось. Впервые за три с лишним месяца формула Лорана не сработала на мне ни минуты. Я стоял у шлюза, слушал красивую фразу про мёртвое железо и слышал только одно: за переборкой стоит борт, у которого был экипаж, и где этот экипаж, в объяснении не было ни слова. Видимо, у моей веры в его формулы кончился ресурс, как у всякой детали. Или формулы были рассчитаны на заказы, а не на покойников. Про покойников у меня своя приёмка, старой школы, и она в тот день вышла на смену без приглашения.
Работа называлась просто: снять узлы по списку. Список был у Даги, хороший, грамотный список, кто-то со знанием дела прошёлся по серии этого борта и отметил всё, что имеет цену и снимается без варварства: преобразователи, блоки маневровой автоматики, два насоса высокого давления, навигационный вычислитель, банк запчастей маршевой группы. Я читал список и узнавал логику: так комплектуют ремонтный фонд. На «Дятле» я сам писал такие списки, и от этого узнавания начиналась главная неприятность тех суток.
Первым на мёртвый борт ушёл кабель, за ним воздушный рукав и гирлянды, и полчаса мы ждали в переходнике, пока прибор не согласится, что воздух внутри можно считать воздухом. Холод там стоял такой, что дыхание шло паром. Мы перешли на мёртвый борт втроём: я, Костыль, Дага со списком. Керро остался на «Ласке» держать сцепку, Лоран, по своему обыкновению, руководил из тепла.
Борт был исправен. Вот это, может, самое тяжёлое. Я готовился к развалине и не получил её. Системы стояли холодные, но целые, магистрали держали остаточное давление, на щитах не было ни одной сработавшей защиты. Борт не погиб. Борт остановили. Разница между «погиб» и «остановили» для механика такая же, как для врача, и я её увидел в первые же полчаса, и дальше видел непрерывно, в каждом отсеке.
Потому что отсеки были обжитые. В кубрике четыре койки, заправленные три: четвёртая смята, как встают по тревоге. В камбузе кружки на штатных местах, сушилка с посудой. На переборке у поста управления календарь, бумажный, самодельный, с вычеркнутыми днями: кто-то считал дни до чего-то, и вычеркивание обрывалось, не дойдя до последней отметки. Я в этот календарь не всматривался. Специально. Есть даты, которые нельзя обводить взглядом, потом не разобведёшь.
У бортов не бывает «не хватится», сформулировал я себе там, между кубриком и камбузом. Бывают люди, до которых не дошли руки закона. Полстроки, и я оставил её полстрокой, потому что вторая половина этой строки лежала где-то в реестрах, страховых актах и молчании диспетчерских, и добывать её у меня не было ни полномочий, ни храбрости.
А потом я встал к работе, и работа пошла.
Руки работали хорошо. В этом всё дело. Я снимал преобразователь, как положено снимать преобразователь, который ещё послужит: стравил остатки, промаркировал разъёмы, отсоединил в правильной последовательности, законсервировал контакты, уложил в транспортное положение. По-дятловски. Бережно. Сарма бы приняла эту работу без единого замечания, и от этой мысли меня повело так, что я на минуту остановился посреди чужого машинного. Школа работала. Школа не спрашивала, на кого. Всю жизнь я думал, что мастерство и совесть закреплены на одной раме, что хорошие руки сами знают, где им работать нельзя. Выяснилось: не знают. Руки исполняют. Мастерство обслуживает всё, как электричество: и лампу, и то, что под напряжением делать не положено. Совесть идёт отдельной поставкой, и монтаж её не автоматический.
На «Дятле» из двух мёртвых делали одного живого. Я эту фразу собрал в чужом машинном, стоя над снятым преобразователем, и договорил до конца: делали для владельца. Владелец приходил, расписывался, уводил борт, и в этом расписывании была вся разница. Здесь мы потрошили мёртвого, у которого владелец «не хватится», и работа была та же самая, тот же крепёж, те же разъёмы, та же бережность. Разница между ремеслом и мародёрством оказалась не в руках. Разница между ремеслом и мародёрством была накладная. Одна бумага, которой здесь нет. Вся моя цеховая этика, как выяснилось, висела на документе, а документы на этом краю мира ходят медленнее железа, мне это объясняли ещё на первой ходке.
Перед началом работ Дага на пороге машинного зачитал нам порядок: снимаем по списку, лишнего не берём, следов не оставляем. На слове «следов» я поднял голову. Мы стояли внутри чужого борта с инструментом, какие тут следы, о чём речь. Оказалось, о буквальном: работа должна выглядеть так, будто узлы отсутствовали всегда. Не вырвано, не спилено, а «конструктивно не предусмотрено»: крепёж вернуть на место, магистрали заглушить штатными заглушками, маркировку снять. Кто-то когда-нибудь, может быть, войдёт сюда с описью, и опись должна споткнуться не о грабёж, а о недоумение. Здесь умели не просто брать, здесь умели редактировать прошлое железа. У Костыля это называлось красиво: «чтобы борт не жаловался». Мёртвый борт, которому отредактировали комплектацию, жаловаться действительно не мог. У него теперь и слов таких не было: слова мы тоже увозили, вместе с вычислителем.
Экипаж работал буднично, и будничность эта была вторым слоем тяжести. Костыль шёл по списку весело и споро, как по рынку: у него к каждому узлу находилось слово, этот хороший, этот устал, этот «на любителя». Дага сверял, вешал бирки, вёл ведомость: приход есть приход. По сторонам не смотрел никто. Смотреть по сторонам здесь вообще привычка людей, которым есть что увидеть впервые, а они всё видели не по первому разу: и тёмные борта, и заправленные койки, и календари. Для меня шла ступень, для них вторник. Я работал среди них, внешне неотличимо, узел за узлом, и считал не узлы. Считал, сколько вторников нужно, чтобы ступень стала вторником. По Керро выходило, что счёт идёт на годы. По Костылю, что можно быстрее.
В середине первой смены Костыль вынес из кубрика мёртвого борта кружку, хорошую, толстостенную, с чьей-то фамилией, процарапанной по глазури, показал мне и сказал со знанием дела: на рынке такие идут как «посуда с историей», надбавка тридцать процентов, история прилагается устно. Я сказал: положи. Сказал без нажима, тем голосом, каким прошу подать ключ, но что-то в этом голосе было устроено не как обычно, потому что Костыль посмотрел на меня внимательно, две секунды, унёс кружку обратно и до конца смены про сувениры не заговаривал. Узлы по списку я снимал сам, теми же руками, и не сказал никому «положи». Кружка с фамилией была на этом фоне мелочью, самой безобидной из взятого. Но у меня, выходит, где-то проведена черта: железо без имени отдаю, вещь с фамилией нет. Черта нелогичная, произвольная, инженерно не обоснованная. Я ей обрадовался, как радуются последнему целому предохранителю: не тому, что он последний, а тому, что цел.
В обед, если это слово применимо к перерыву на мёртвом борте, я сделал то, что делаю в непонятных положениях: ушёл в работу поглубже. Взял самый сложный узел списка, навигационный вычислитель, который снимается с юстировочного стенда только с полным пониманием, что делаешь, и два часа не существовал нигде, кроме крепежа и допусков. Помогло, как всегда помогает. Работа лечит, в том числе от того, чем сама и является. Замкнутый контур. На таких контурах, я знал по железу, система может работать долго. Годами. До первого вопроса, который руки себе задают, а дальше см. почерк позднего Шила.
Вторая смена вышла короче и хуже. Короче по списку: остались лёгкие позиции. Хуже потому, что к утру у меня пропала защита первого дня, то оглушение, которое милосердно выдаётся человеку на новом тяжёлом месте. Второй день на мёртвом борте был уже не потрясением, а работой, и я ловил в себе ростки той самой будничности, которой накануне ужасался в других. Привыкание шло со скоростью, которую я не заказывал. В какой-то момент я поймал себя на том, что прошёл мимо календаря на переборке, не заметив его, просто мимо, как мимо трубопровода, и вернулся, и посмотрел специально, усилием, как делают упражнение. Смотреть было тяжело. Я и смотрел, сколько выдержал, секунд десять. Это упражнение я вписал себе в личный регламент между делом, но всерьёз: на объектах, у которых был экипаж, находить след экипажа и смотреть десять секунд. Зачем, я тогда не формулировал. После упражнения руки работали так же, а привыкание шло медленнее. Действующее средство, побочные эффекты уточняются.
Мири была со мной всю смену, парой, в наушнике, и вела диагностику снимаемого: что живо, что на границе, что тащить не стоит. Работала штатно и молчала сверх обычного. А ночью, при сверке, сказала одну вещь, и сильнее в те сутки не сказал никто:
– Борт-донор. Поправка: донор, это когда согласие. Термин подобрать не могу. Оставляю прочерк.
Я не прокомментировал. Есть прочерки, которые комментариями только портят. У неё в журнале появилась незаполненная графа, у меня в тетради стоял пустой заголовок про жёлоб, и, похоже, мы с ней вели уже не только одну бухгалтерию на двоих, но и один архив недостающего.
Тетрадь своё в ту ночь всё-таки получила. Кормление, и рука на нём была тяжелее обычного.
Кормление: разница между ремеслом и мародёрством это накладная. Происхождение: измерено лично. Точность измерения меня не устраивает.
Последняя строка нарушает мой же формат: тетрадь у меня для выводов, а не для отношения к выводам. Но вывод я проверил на себе, как проверяют на себе средство защиты, и средство защиты показало: под нагрузкой держит бумага, а не человек. Такое записывают с пометкой.
Ночёвка между сменами была на «Ласке», и за ужином, который прошёл на камбузе, за столом, гадюшник был как гадюшник: Костыль рассказывал про узел, который «на любителя», Дага уточнял у Лорана порядок оприходования, Лоран разливал своё настроение по каютам компании, как чай.
В тот вечер он рассказал байку, вторую за месяц целиком, и рассказал её без смеха, чего я за ним не знал: Лоран обычно подавал байки, как подают чай, с улыбкой у края.
Был у него, сказал он, на гильдейском узле диспетчер по имени Ведель, и Ведель вёл разгрузку голосом девять лет. Голос был такой, что его слышали через три палубы без громкой связи, и артели читали по нему, как читают по трели: вира, майна, стоп, и ещё сорок слов, которые знали только на том узле. На десятый год голос сел. Совсем, за одну ночь, по болезни, которую Лоран назвал и которую я не запомнил. Узел поставил на будку свиста, как ставят везде, и свист выдавал трели по всем правилам, а артели их не читали: они девять лет читали Веделя. Две недели разгрузка стояла. Тогда Ведель сел в будку рядом со свистом, без голоса, с доской и мелом, и переводил. Трель в слово, мелом, на доске, артели читали доску, и так шло месяц, пока артели не выучили трели сами и доска не стала не нужна. «И тогда, – сказал Лоран, – голос у него вернулся. Врачи сказали, бывает. А он уже не хотел. Выучил узел на свист и ушёл на другой, где голос не нужен».
Никто за столом не засмеялся, и Лоран этого не ждал. Костыль покивал, как кивают прогнозу. Дага сказал, что доску, надо полагать, не оприходовали. Лоран сказал, что доска до сих пор висит в будке, на гвозде, и что он видел её лично, два года назад, с остатками мела. Я ел и думал о том, что байка была про человека, который научил других обходиться без себя и обошёлся без себя сам, и что рассказана она на мёртвом борте механику, который сегодня узнал цену накладной.
Один раз он поймал мой взгляд и сказал, персонально мне, негромко, поверх общего разговора:
– Тяжёлый день, Форк. Бывают и такие. Зато завтра короткий.
Он видел. Из всего экипажа один Лоран разглядел, что у механика день тяжёлый, и нашёл ровно те слова, какие находят хорошие капитаны, две фразы, по делу, без давления. Месяц назад меня бы это согрело. Теперь я смотрел на это умение с другой стороны: человек, читающий людей с такой точностью, читал и то, что формула про мёртвое железо на мне не сработала. Прочитал, замерил, внёс в свой учёт и подал утешение точно в раскрытие, как подают смазку в трущуюся пару. Забота была настоящая, вот что самое трудное. У Лорана всё настоящее: и забота, и сталь, и та коробка передач между ними. Я поблагодарил, доел и ушёл к себе с чувством, что меня обслужили по первому разряду.
Замок случился раньше тетради, ещё на борту, посреди смены, и был не решением, а рефлексом, отчего я ему и верю.
Я вернулся на «Ласку» за переходником, спустился в машинное, к своему ящику, и на автомате отметил то, что отмечал уже месяц и месяц же не давал себе труда осознать: ящик стоит незапертый. Латунный замок, тот самый, из комплекта каюты, который я в первый же вечер повесил на ящик из вежливости к местным нравам, а с третьего дня запирал на два оборота, я снял давно, когда борт стал своим: обжитость, у обжитости свои приметы, на «Дятле» незапертый ящик был правильной приметой, там от инструмента до людей всё стояло открытым, потому что закрываться было не от кого. Здесь я прожил с открытым ящиком месяц, и месяц этот, если по-честному, был хорошим месяцем, лучшим на этом борту.
Я взял переходник. А потом рука сама, без доклада голове, нашла на полке замок, продела дужку в проушины и защёлкнула. Звук был маленький, латунный, аккуратный, и в машинном он прозвучал громче маршевой пары. Я постоял, послушал, что сделала рука. Голова оформила задним числом, как здесь принято оформлять всё: тело поняло раньше. Тело провело эти двое суток на борту, у которого не заперли ничего, потому что верили, что не от кого, и тело сделало выводы своим порядком, минуя инстанции. Спорить с ним я не стал. Месяц назад мы с «Лаской» друг другу шли. Теперь между нами висел замок, и висел правильно. Обжитость кончилась не потому, что борт стал хуже. Она кончилась потому, что я разглядел, чем он обживается.
К концу вторых суток список был закрыт. Узлы перекочевали в наш трюм, легли по местам, принайтованные по худшему сценарию, и дорогу их я знал наперёд: через месяц они лягут в крумийском каталоге под графой «происхождение смешанное», и кто-нибудь такой же, как я, будет щупать их руками у дальней стены перевалки, и Дага свёл ведомость довольный: приход сошёлся до позиции. Мёртвый борт остался за кормой ещё мертвее прежнего, теперь и приборно: выпотрошенный по грамотному списку, он уже не подлежал тому единственному, что я умею делать с мёртвыми бортами по своей школе. Из него больше нельзя было сделать живого. Мы забрали не узлы. Мы забрали возможность, и это легло в тетрадь на поля, без номера: хуже, чем убить машину, только одно, сделать её несобираемой.
Оплату этой доукомплектации Дага провёл отдельной строкой, и строка называлась «работы по консервации объекта». Я прочитал и оценил слог: мы не сняли с мёртвого борта узлы, мы его законсервировали, а узлы, надо понимать, приняли на ответственное хранение, чтобы не пропали. Бумага снова делала своё дело, то самое, про которое было ночное кормление: превращала. По эту сторону строки мародёрство, по ту сторону консервация, а строка одна, и подпись под ней, между прочим, стояла и моя, в графе исполнителей, потому что наряд есть наряд. Я подписал не колеблясь. Колебание у меня в тот момент уже кончилось, израсходовалось на замок и тетрадь, а подпись шла по разделу механики: работа выполнена, исполнитель расписался. Четыре сотых от этой строки, кстати, тоже были мои. Совладелец процесса, как было сказано при вербовке. Процесса, а не груза: теперь я знал, какого.
Находка случилась в последний час, и по-хорошему она отменяет всё, что было за те двое суток, и начинает другое.
Я снимал последний узел списка, резервный блок гидравлики, в дальнем техническом отсеке, куда, судя по пыли, экипаж заходил редко. Блок стоял чиненный. Я увидел это по крепежу раньше, чем по чему-либо ещё: крепёж был перебран, посадочные места обжаты, и на кожухе, у нижнего фланца, стояла метка ремонта. Краска-карандаш по металлу, дата, подпись узла, манера подчёркивать номер двойной чертой снизу.
Я знал эту руку. Я месяц жил внутри её работ, я разбирал её почерк по слоям, я отличал её раннюю гордость от поздней безличности, я повесил её щётку на гвоздик у щита. Шило. Никакой вероятностной оценки, никаких «похоже»: механик не путает почерк, с которым прожил месяц. Поздняя манера, быстрая, крепкая, безличная. И дата стояла такая, что сомнений не оставляла: задолго до того, как этот борт стал тёмным.
Шило чинил этот борт. Живым. До того, как тот стал «не хватится».
Я сидел перед фланцем на корточках дольше, чем требовала работа, и пересчитывал версии, как пересчитывают крепёж после чужой сборки. На повышение, говорил Лоран. Запил, говорил Дага. Жадный был, говорил Костыль с уважением. Дочитал вторую биографию до конца, говорил металл. Четыре версии ухода механика, и все четыре не объясняли одного простого факта: почему рука, которой я месяц дышал в затылок, встречает меня на мёртвом борте, в секторе, куда не ходят, на железе, которое «не хватится».
Четыре версии получили пятую, которую никто не рассказывал. Пятая была написана от руки и не мне.
Мири в наушнике молчала всё это время, хотя видела через мой фонарь то же, что я. Потом, когда я уже поднимался, сказала одно:
– Метку в архив взяла. К почерку приобщила.
К почерку. У неё, стало быть, велось дело, и в деле теперь лежали: манера сварки, характер крепежа, школа разводки, отношение бирок, щётка на гвоздике, поздняя безличность и вот эта метка с мёртвого борта, с датой. Когда она завела это дело и почему без доклада, я не уточнял: ответ был бы из её нового жанра, записываю без выводов. А выводы там уже были, просто лежали в графе, название которой скрыто. Рабочее.
Блок я снял. По списку. Метку сфотографировал в память так, как фотографирует механик: запомнил до штриха. И уже на «Ласке», задраив за собой шлюз и сдав Даге ведомость по снятому, поймал себя на том, что впервые за месяц иду по своему борту, читая его не как дом и не как машину.
Как продолжение того почерка. Аккуратные бирки, грамотные жгуты, уставшие посадочные места. И где-то впереди, по ходу чтения, страница, на которой почерк обрывается, а борт продолжает идти.
Я эту страницу ещё не открывал.




























