Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
Жанр:
Космическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)
Глава 8
Доля
Большой заказ пришёл сразу после стоянки, и слово «большой» в нём было не оценкой, а единицей измерения.
Заказчик, тот же, вечный, безымянный, свёл в один пакет серию ходок: шесть перегонов подряд, три узла, жёсткая сцепка сроков, когда опоздание на первом плече съедает люфт всех остальных. Лоран объявил пакет на грузовой палубе, второй раз за контракт собрав всех разом, и по одному этому можно было понять масштаб: общее построение на «Ласке» случалось реже стола. Дага зачитал график. График был составлен человеком, который верил в лучшее: стыковочные окна впритык, погрузки ночные, резерва ноль. Керро посмотрел на график одним глазом и сказал, что летабельно, если никто не будет болеть, ломаться и думать. Все посмотрели на меня. Ломаться по моей части было двум третям борта.
Следующие две недели я работал так, как не работал со времён «Дятла», и об этих неделях мне рассказывать легче всего, потому что в них не было ничего, кроме работы, а работа была честная. Что бы ни лежало в контейнерах, машина, которая их везла, болела обыкновенными болезнями, и лечил я их обыкновенными руками.
Погрузки на пакете шли ночами. На Целине грузили днём и с разговорами. В Академии по регламенту и с ведомостью в трёх экземплярах. Здесь грузили молча и быстро, в свете двух прожекторов из четырёх, потому что четыре это уже иллюминация, а иллюминация привлекает. Докеры работали артелью, слаженной, как хороший редуктор, половину артели держали грунды, которым ночной режим тишины шёл как родной, потому что грунд и днём тратит на смену меньше слов, чем человек на приветствие, бригадир объяснялся с Дагой пальцами и планшетом, места считал на собственных пальцах, а на двадцатом снимал перчатку и начинал сначала, уже по голой руке, чтобы не сбиться, и за всю погрузку произносилось вслух меньше слов, чем у нас в деревне тратили на покупку одного гуся. Моя роль на погрузках была проверять крепёж и питание, и я проверял, по своей схеме на четыре точки, которую к тому времени знал наизусть весь док: механик со своими узлами, говорили обо мне пальцами, и в этом было, не поверите, уважение.
На третьей погрузке меня учили узлам.
Я крепил место у кормового люка, по своей схеме, четыре точки, узлы Стропа, и крепил, как всегда, с запасом. Бригадир грундов, тот самый, что считал места по пальцам, подошёл сзади и встал. Грунда за спиной не услышать нельзя, палуба отвечает ему ниже, чем человеку, и я обернулся. Он смотрел на мой узел. Долго, как смотрят на чужую работу, которую не станут хвалить и не станут ругать, потому что ни то ни другое здесь не принято. Потом присел, насколько грунд может присесть, взял свободный конец стропа и завязал рядом с моим свой.
Узел был в полтора оборота, с перехлёстом внутрь, и я его не знал. Строп показал мне все узлы, какие ходят на Целине, и ещё два, какие не ходят, и этого среди них не было. Он держал лучше. Это было видно без нагрузки, по тому, как лёг строп: мой узел держал рывок, а этот держал рывок и ещё не давал стропу перетираться на ребре, потому что перехлёст уводил трение с ребра на себя. Я попробовал повторить. Не вышло: перехлёст уходил наружу, и узел складывался в обычный, мой. Я попробовал второй раз. Бригадир дождался, пока я запутаюсь окончательно, положил свою руку поверх моей и повёл. Рука была как шлифованный бетон, тёплая, и вела без нажима, только показывая, куда идти пальцам. Три движения. Узел лёг. Он снял руку, глянул на результат, и за всё это время не сказал ни слова, и я тоже.
Сверху, с аппарели, Дага, у которого на планшете, надо полагать, шло время погрузки, сказал одно слово:
– Принял.
Я до сих пор не знаю, к чему оно относилось: к месту, к узлу или к тому, что механик борта теперь вяжет не по своей схеме. Бригадир ушёл к следующему месту. Костыль, пробегавший мимо с тележкой, остановился на секунду, посмотрел на узел и сообщил, что узел этот на узле зовут грундским, что держит он лучше всего, что вяжут люди, и что вязать его человеку считается неприличным, потому что у человека для него не те пальцы, и выходит, будто человек хвастает чужими руками. Я спросил, кто так считает. Костыль сказал: грунды. И побежал дальше.
Узел я с тех пор вяжу. На тяжёлых местах, где ребро, и только там, и стараюсь вязать его, когда никто не смотрит, по приличию, которому меня научили за одну погрузку, не сказав ни слова. Бригадир на следующих погрузках смотрел на мои места так же, как на первой, долго и без оценки, и один раз, у ребра, где стоял грундский, кивнул. Второй раз грунды не знакомятся. Этот, по-моему, и не знакомился. Он проверял.
На первом плече полетел насос подкачки топливной магистрали, штатно, по возрасту. Замена по регламенту заняла бы восемь часов со сливом контура, и восемь часов у нас в графике не было. Я не сливал контур: отсёк участок перепускными краниками второй биографии, которые сам же и описал в тетради во время археологии, поменял насос по месту за два сорок и вернул контур в работу до конца вахты. Экономия пять часов с копейками. На втором плече посыпался подшипник вентилятора наддува, и вот тут пригодилось то, что я слышу: посыпался он для приборов ещё через неделю, а для меня в среду. Я поменял его на стоянке погрузки, в законное окно, не потратив ни минуты хода. По старой жизни я бы гордился. По нынешней записал в тетрадь цифрой: минус ноль часов простоя, и подчеркнул.
Дальше пошло мельче, но гуще: капризный клапан наддува гидравлики аппарели, который я вылечил регулировкой вместо замены, потому что слышал, что он не умер, а обижен; стык шинопровода, гревшийся под нагрузкой, найденный ладонью на обходе раньше, чем его нашла бы термопара; и венец программы, разъём управления маршевой парой, который начал бы чудить на манёвре торможения третьего плеча, а вместо этого был перебран за сутки до, потому что мне не понравился его голос на прозвонке. Голос разъёма, я понимаю, как это звучит. Мне всё равно, как это звучит. Это звучит как минус двое суток возможного простоя, и вот эту арифметику здесь понимали без перевода.
Ритм этих недель был новый. Обычная ходка «Ласки» дышала вольно: перегон, стоянка, люфт, в люфте жизнь. Пакет дышал как компрессор на номинале, без пауз между тактами. Ночная погрузка на втором узле переходила в предстартовую проверку, проверка в вахту, вахта в разгрузку на третьем, и между ними не было ничего, кроме еды по расписанию и сна по остаточному принципу. Я похудел, судя по ремню, на одну дырку и разговаривал в основном с машиной, потому что люди на такой сцепке экономят слова наравне с топливом. Керро на четвёртом плече провёл в кресле шестнадцать часов подряд и вышел из рубки походкой человека, которому кресло стало родственником. Дага спал, по-моему, с ведомостью. Костыль, единственный, выглядел свежим: у него был талант отдыхать внутри работы, науке пока неизвестный.
Мири на пакете работала со мной в паре, штатно, как в лучшие времена: диагностика по ночам, когда борт спал и фон был чистый, утренняя сводка по узлам на границе ресурса, приоритеты на день. Один раз она сняла с термограммы разгонного контура аномалию в четверть градуса, которую я бы сам ловил неделю, и когда я вскрыл кожух, там обнаружился хомут, ослабший ровно настолько, чтобы через месяц стать историей с эвакуацией. Мы починили его за двадцать минут против будущих суток. Она сказала в наушник:
– Соотношение двадцать минут к суткам считаю лучшей рекламой профессии. Рекламу никому не показываю.
Пакет мы закрыли досрочно. На двое суток.
Сдача последнего плеча прошла ночью, буднично, приёмщик, как всегда, не смотрел в лицо, зато Дага, подписывая ведомость, произвёл губами движение, которое я сначала не распознал, потом понял: он считал вслух. Что-то приятное. По борту в тот вечер разлилось настроение, которого я на «Ласке» ещё не видел: не праздник, праздники здесь назначались сверху, а именно настроение, самодельное. Костыль насвистывал и ни к чему не приценивался. Керро в кают-компании разложил карты, игральные, не рабочие, и никто не сел с ним играть, но сам жест был человеческий. Гадюшник в лучшей своей версии, отметил я в тетради, почти дом, если не спрашивать, что в трюме.
Наутро Лоран позвал меня к себе. Не вызвал. Позвал. Разница между этими глаголами на «Ласке» была тарифицирована: вызывают на разбор, зовут в гости, и Костыль, мимо которого я проходил по коридору, оценил глагол мгновенно, поднял бровь и сделал лицом движение, означавшее не то поздравляю, не то соболезную. Позже я выяснил, что у Костыля эти два выражения вообще не различались, и был в этом свой реализм.
В капитанской каюте я до того не был ни разу, дела решались в рубке, на палубе, через переборку. Я шёл и, признаюсь, ждал чего-то в жанре борта: полумрак, сейф, стол с двойным дном. Ошибся по всем позициям.
Каюта Лорана была гостиной умного человека. Светло, просторно ровно настолько, насколько бывает просторно на курьере, и ни одной лишней вещи, причём было видно, что нелишние отобраны не бедностью, а решением. Полки: каталоги, лоции, справочники тарифов за десять лет, подшитые переплётчиком, регламенты двух гильдий, включая ту, что его, по легенде, съела. Ни сувениров, ни оружия на ковре, ни фотографий. Единственной роскошью в каюте был чай: настоящий, листовой, из сектора, где я не бывал, Костыль, видевший банку, называл его столичным, и запах его стоял в воздухе, как отдельный предмет мебели. Каюта человека, который знает цену объёму, записал я потом. И цену всему остальному тоже.
Чай он заваривал сам, при мне, не спеша, и это тоже была часть разговора, хотя не было сказано ни слова. Человек, который на борту с графиком впритык тратит семь минут на заварку, сообщает собеседнику две вещи: что время у него есть и что собеседник этого времени стоит. Я сидел, смотрел на его руки, руки были хорошие, я это отмечал ещё в первый день, на кожухе второго контура, и думал, что из всех инструментов на этом борту самый точный он держит в голосе, а руки так, вспомогательная оснастка.
Он налил две кружки, сел не через стол, а наискось, вполоборота, грамотная посадка, без фронтальной геометрии допроса, и минуты три говорил о пакете. Говорил точно. Не общими словами, не «молодец, выручил», а по узлам: подкачка без слива контура, подшипник до приборов, разъём за сутки до манёвра. Он знал все пять эпизодов, в правильной технической формулировке, с цифрами сэкономленных часов. Кто-то ему доложил, и доложил грамотно, а скорее всего, никто не докладывал, а он сам умел читать судовой журнал так, как я читаю сварные швы. Я слушал собственную рабочую неделю в чужом изложении, и изложение было лучше оригинала. Это, между прочим, отдельное умение: пересказать человеку его работу так, чтобы он сам её зауважал. У Сармы это получалось цифрами. У этого получалось голосом.
Потом он поставил кружку и сказал:
– Двое суток, Форк. На окраине двоими сутками время не меряют, ими меряют маржу. Твои руки в этом пакете заработали борту больше, чем весь мой опыт. Мне не нравится, когда так. Я привык, чтобы вклад и расчёт сходились.
Пауза у него была рассчитана, как стыковочное окно.
– Я не буду поднимать тебе оклад. У оклада есть потолок, а ты не для потолков. Я предлагаю долю. Четыре процента с маржи борта. С этого пакета и дальше, пока контракт живой.
Я молчал, и он дал мне помолчать ровно столько, сколько надо, а потом добавил вторую ступень, и вот она была настоящая:
– Наёмным платят за время. Своим платят с результата. Ты какой, Форк?
Я помню, что в этот момент подумал о технике вопроса. Вопрос был собран как ловушка с одним выходом: любой ответ, кроме «свой», означал бы, что я работаю время, а моё время на этом борту и так было куплено, тут и обсуждать нечего. Я видел устройство. Я его даже мысленно похвалил. И это ничего не изменило, потому что дальше он сказал третье, уже без техники, глядя в кружку:
– На чужом корабле ты никто, какие бы у тебя ни были руки. Наёмный. Строка расходов. А в доле ты совладелец процесса. Хозяин, пусть и на четыре сотых. Разница не в деньгах, Форк. Разница в том, кем просыпаешься.
Не знаю, где он это взял. Досье у него на меня не было, а если и было, то в досье такое не пишут, такое не формулируется в третьем лице. Скорее всего, он просто много лет нанимал людей с окраинных пирсов и знал, что у каждого второго под ветровкой дыра одной и той же формы: все они когда-то стояли на чужой палубе и понимали, что не хозяева здесь ничему, включая собственную усталость. Он бил не в меня. Он бил по площадям, по среднестатистической ране среднестатистического наёмного. Попал в мою. Моя была свежая, ей не исполнилось и года, и на дне её лежал целый борт, который я собрал руками и по которому в последний раз спускался, считая трапы.
Здесь полагается сказать, что я всё взвесил. Скажу иначе, честнее.
Я умею слышать машины. Про людей я в какой-то момент решил, что это то же самое, только тише: те же контуры, те же напряжения, те же уставшие уплотнения, слушай внимательно и не ошибёшься. В той каюте я слушал внимательно. Я слышал, что чай настоящий, что цифры честные, что четыре процента это много и что человек напротив действительно уважает мою работу, всё это было правдой, приборы не врали. Я не слышал только одного: что правда бывает несущей конструкцией у неправды, и что именно такую правду отбирают тщательнее всего. Про людей мой слух давал не картину, а фрагмент, и я принимал фрагмент за картину. Дорогое решение.
Один вопрос я всё-таки задал, из уважения к ремеслу. Спросил, была ли доля у кого-нибудь до меня. Он ответил без паузы, что доля у него на борту вторая за семь лет, первая была у штурмана, который давно списался с бортов и держит теперь контору на приличном узле, и что долю он предлагает не за должность, а за разницу, которую человек делает в марже, а разницу делают редкие. Ответ был гладкий, скруглённый по всем кромкам, и проверить его было нельзя, о чём я подумал уже на своей палубе. Про Шило в ответе не было ничего, и я обратил внимание, что не спросил про Шило сам. Не решился портить разговор, вот честная формулировка. У хорошего разговора на этом борту была своя цена, и я начинал её платить, ещё не подписав ни одной бумаги.
Я сказал, что согласен.
Рукопожатие было правильное, сухое, на полсекунды дольше формального, как тогда, у трапа, в первый день. Рука тёплая. Про тёплые руки я знал всё хорошее и ничего нужного.
Дага оформил долю в тот же день, буднично, дополнением к контракту, одна страница, две подписи, и в этой странице, отмечу, всё было чисто: проценты прописью, база расчёта определена, порядок выплат понятен. Ни одной серой графы. Самый честный документ, какой я подписывал на этом борту, оформлял самое серое, что со мной на нём случилось. Тогда я просто расписался и почувствовал себя, не совру, хорошо.
После подписания я вернулся в машинное и час работал без наряда, так, руками, для головы: перебрал и смазал замки инструментальных шкафов, дело медитативное, ни на что не влияющее. Голове было о чём пожужжать. Она пробовала на зуб слово «совладелец» и выдавала мне результаты. Совладелец процесса, выходило у неё, это когда тебе принадлежит четыре сотых от «везём» и ноль сотых от «что». Я предложил ей заткнуться до вечера. У нас с ней это называлось отложить на осмотр.
Вечером случилась церемония. По-гадюшному.
Никто ничего не объявлял, но к ужину все всё знали, птичья почта работала и внутри борта. Керро, наливая, долил мне первому, молча, не глядя, и это был жест, по здешним меркам, почти торжественный. Дага за ужином сообщил в пространство, что расчётная маржа пакета выше плановой на одиннадцать процентов, и посмотрел на меня так, как смотрят на удачно купленный актив, но без прежнего холода: теперь мы с ним были по одну сторону ведомости. А Костыль дождался конца ужина, отвёл меня в коридор и торжественно, как вручают награду, занял у меня до получки.
– Раз ты теперь свой, – мелочь он уже прятал, – займи. У чужих не занимаю. Принцип.
Я дал. Во-первых, это было смешно. Во-вторых, это было точно: на этом борту так выглядела прописка.
Сама Мири при разговоре о доле не присутствовала: капитанская каюта была чужой территорией, наушник там молчал по нашим же правилам, и о содержании я пересказал ей после, коротко, по пунктам. Она выслушала, помолчала свои две секунды и сказала:
– Статус изменён: доля. Перечитала контракт и дополнение. Графа ответственности не изменилась. Запись оставляю.
– Что значит «оставляю»?
– Запись оставляют, когда вывод не готов, а забыть нельзя. Я не стал развивать. У меня в тетради была своя такая запись, о взгляде на трапе, и она тоже лежала оставленная.
Был в тот вечер и ещё один жест. У трапа, когда узел притушил свет к ночной смене, Костыль передал Керро мелочь. Молча, глядя при этом на меня, и Керро принял её, тоже глядя на меня, и оба ничего не объяснили, как не объяснили и в первый раз, месяцы назад. Тогда я решил, что это какой-то местный тотализатор, и решения своего с тех пор не менял, только теперь направление передачи было обратным: в первый раз платил Костыль, во второй, выходит, платил бы Керро, если бы я разбирался, кто на что ставил. Я не разбирался.
Ещё через день меня догнало последствие, которого я не ждал: изменился мой собственный обход. Я шёл вечером по борту привычным маршрутом, корма, машинное, грузовая, и поймал себя на том, что смотрю на грузовые крепления чуть иначе. Не как механик, который отвечает за то, чтобы держало. Как человек, у которого четыре сотых от того, что оно держит. Разница была микронная, на глаз не видна, но я всю жизнь работаю с микронными разницами и знаю про них главное: они не остаются микронными под нагрузкой. Я записал наблюдение в тетрадь и попробовал его закрыть формулой, что доля у меня с маржи, а не с груза, и что маржу делают мои руки, а не трюм. Формула встала на место со второго раза. То, что со второго, я тоже записал.
Первая долевая выплата пришла через два дня, с расчётом за пакет.
Ведомость на этот раз была даже разговорчива, по своим меркам: кроме итоговой строки в ней имелась расшифровка, маржа пакета, база, четыре процента, арифметика на два действия, проверяемая в столбик. Я проверил в столбик, по привычке принимать работу. Сошлось до единицы. На этом борту до единицы сходилось всё, что было в бумагах, я это давно отметил.
Двести семьдесят. Чистыми, одной строкой, без вопросов со стороны ведомости, у нас с ней давно был договор о взаимном молчании. Три моих оклада разом, если считать окладами то, что я получал за ходки. Я сидел над цифрой дольше, чем над любой цифрой этого года. Деньги, которые приходят быстрее, чем успеваешь понять, за что, имеют особый вкус, и я этот вкус узнал не сразу, зато, узнав, вспомнил, откуда помню. На Целине такие деньги называли чужими. Чужие деньги, говорила мать, это не те, что украл, а те, за которыми не видишь дней. За своими деньгами человек видит дни: вот этот заработан в жару, этот в поломку, этот в ссору с бригадиром. Чужие приходят гладкие, без дней. Я посмотрел на свои двести семьдесят и дней не увидел. Увидел проценты с маржи, а из чего маржа, я к тому времени уже почти умел не. Я отвык от целинского словаря, вот что я записал в тетрадь. Отвыкать оказалось не больно. Это, собственно, и есть плохая новость про отвыкание.
Часть выплаты я в тот же вечер пустил по назначениям, которые не требовали раздумий: перевод Марку в счёт старого долга кубрика, который никто, кроме меня, долгом не считал, и пополнение ремонтного запаса, своего личного, не судового, потому что механик без личного запаса это пассажир с инструментом. Осталось всё равно больше, чем у меня когда-либо оставалось. Остаток лежал на счету и излучал, я чувствовал его сквозь переборку, как чувствую работающий преобразователь. Деньги без назначения это ненагруженная мощность, а ненагруженная мощность, любой механик подтвердит, штука вредная: греет, изнашивает и просится в дело, в любое, лишь бы в дело. Назначение надо было дать, и дать быстро, пока его не дал кто-нибудь другой, у окраины на этот счёт полный рынок предложений.
Ночь после выплаты была тихая, стояночная, и в эту ночь я сделал вещь, которой у меня в планах не стояло.
Я достал рюкзак, вынул со дна жестянку. Номер два, пустую, лёгкую, с той самой вмятиной. Она проехала со мной два борта и полтора сектора, и всё это время лежала на дне как факт биографии: деньги из неё ушли по назначению, до последней монеты, и с тех пор я её не открывал, потому что открывать было незачем. Я повертел её в руках. Жесть отозвалась знакомо, тем самым звуком, из кухни с земляным полом. Класть двести семьдесят в неё было можно. И было нельзя, я это понял пальцами раньше, чем головой: у этой жестянки было назначение, и оно исполнилось, а класть новые деньги в исполненное назначение всё равно что варить новый шов по закрытому клейму. Не по ремеслу.
Я убрал её обратно на дно, и укладывалась она туда со звуком, который я не возьмусь передать буквами, но который всякий поймёт, кто хоть раз убирал на место вещь, закончившую службу с честью. Пустых жестянок в моей биографии было две, и обе пустели правильно: первая в кассе перелёта, вторая в окошке клиники. По жестянкам моя жизнь читалась лучше, чем по документам, четыре признака почерка тут были ни при чём, хватало одного: на что человек копит, тем он и является в сухом остатке. Кем я являлся сейчас, я в ту ночь формулировать не стал. Формулировать должна была следующая банка.
А потом пошёл в машинное, взял из шкафа пустую банку из-под смазки, широкую, с плотной крышкой, и принёс к себе. Вымыл её горячей водой с песком, дважды, до исчезновения запаха, вытер, поставил сушиться у решётки вентиляции. Банка сохла, я сидел и смотрел на неё, и оба мы молчали. Потом я взял маркер, которым подписываю контуры на щите, снял колпачок, подержал банку в руках ещё раз, примерился.
И подписал.
Что я на ней написал, я в ту ночь не сказал даже тетради.




























