444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Гизум Герко » Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ) » Текст книги (страница 11)
Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)
  • Текст добавлен: 17 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"


Автор книги: Гизум Герко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Глава 11
Третьи руки

Атака не повторилась.

Первой строкой, потому что весь остаток тех недель я прожил в ожидании второй, а второй не случилось. Ходка началась в срок, борт ушёл с узла штатно, грузовой порт стоял замурованный, с моим суриком по резьбе, и каждый обход я первым делом смотрел на сурик, целы ли следы, и сурик каждый раз был цел. Кабель жил под курткой слева, обвязку диагностики я пересобрал за двое суток до выхода: буфер, развязка, ручная проверка раз в десять суток по её же поправке. Всё держало. Никто не ломился, не стучал, не пробовал. Тишина.

Тишину я знаю в двух исполнениях. Есть тишина исправной машины: под ней слышно, как всё работает, и она успокаивает. И есть тишина после первого звонка, когда ты уже знаешь, что звонить умеют, а второго звонка нет и нет, и с каждым днём его отсутствие звучит громче. Наша была вторая. Я жил внутри неё, как живут внутри отсека с плановой проверкой на герметичность: дышать можно, но про давление помнишь каждым вдохом.

Слово «паранойя» я себе сказал один раз и отвёл: паранойя это когда без причины. У нас была причина, девять минут длиной, задокументированная по секундам. А меры, принятые по причине, называются регламентом, с регламентом я живу всю жизнь, сработаемся. Больше я к этому не возвращался.

Хуже регламента была арифметика, и вот её я гонял по кругу дольше, чем следовало.

Кто заказал. Задача на три неизвестных, и я честно перебрал все три. Дага: мотив в наличии, взгляд в упор в архиве, окно совпадает, доказательств ноль. Скупщик с того узла: видел рюкзак, прошёлся по нему сканером, профессионально любопытен, доказательств ноль. Кто-то выше, кого я не видел и не увижу: мотивов не знаю, возможностей не знаю, доказательств, по традиции, ноль. Три версии, как учил меня этот борт ещё на примере Шила, это ноль версий с запасом. Я гонял эту тройку по кругу вечера три, пока не понял, что решаю не ту задачу.

Настоящая новость тех недель была не в том, кто заказал, а в том, что оценка состоялась: прейскурант пополнился. Где-то в чужом учёте появилась строка про терминал целинского механика с борта «Ласка», и пусть в строке пока стоит скучная цифра, снятая с нашей легенды, строка существует. А цена, единожды названная, уходит в оборот, здесь это устроено так, я видел на рынке: вещь с цифрой уже на рынке, хочет она того или нет. Отменить публикацию нельзя. Птичья почта без редакции: опровержений не печатает, номеров не отзывает, архив у неё вечный, а тираж растёт сам.

Где-то на маршруте птичьей почты лежала теперь моя Мири с ценником. Я не знал адреса склада. Знал только, что склады оборачиваются, и оборачиваются в две стороны: к оценщикам, которые платят за цифру, и дальше, туда, где за такое не торгуются. Адрес второй стороны я знал с тех же обедов у жаровни, одним словом, и слово было Тортуга.

Здесь ничего не делается первыми руками. Заказчик не приходит сам: приходит представитель. Пакет не пишется под заказ: покупается готовый, с рынка, где его написали третьи люди для неизвестно кого. Оценка заказывается через прокладку, оплата идёт через прокладку, и даже вопрос «что у механика в рюкзаке» задаётся не голосом, а девятью минутами чужого кода, у которого нет автора, есть только цена. Вся окраина стояла на этом принципе, как борт на шпангоутах: любое действие разложено на столько рук, что ни на одной паре не остаётся отпечатков. Я раньше думал, что это про трусость. На тех неделях понял: это про технологию. Ответственность здесь не прячут, её конструктивно исключают, как исключают в хорошей схеме единую точку отказа. Спроектировано грамотно.

А ещё я понял, чем меня так царапнуло слово «купленный» в её докладе про почерк. Купленный почерк это почерк без человека. Всю жизнь я читал по железу руки: сварка рука, крепёж характер, разводка школа. Методика стояла на том, что за всякой работой кто-то есть. Третьи руки отменяли «кто-то». Работа была, человека за ней не было, вместо человека была транзакция. Железо, сделанное никем, я уже видел на этом борту, слой ноль, грубый. Теперь я увидел атаку, сделанную никем. Прогресс, сказал бы Дага. Я говорил иначе, но про себя.

В тетрадь это не пошло, тетрадь такое не берёт. Я пошёл работать.

Работа, к её чести, была. Ходка после стоянки выдалась длинной, с двумя перегонами и промежуточным узлом, груз шёл обычный по здешним меркам, то есть с документами, которые догонят, и борт жил своим устоявшимся расписанием. Я обнаружил, что расписание меня держит. Руки на обходе делали своё, и я впервые заметил, что запоминаю борт не глазами, а ладонями: температуру кожуха второго контура на четвёртом часу хода, дрожь настила у резервной ветки, запах масла из вспомогачей, который к концу вахты становился гуще. Тело вело обход раньше головы, и голове это было на руку. Вахта, обход, регламент, сон: четыре опоры, на которых стоит человек, когда внутри у него ведётся неприятная арифметика. На «Дятле» я этими опорами лечился от одного, здесь от другого, но механика та же: руки, занятые исправным делом, оттягивают кровь от той части головы, где крутится нерешаемое. Микроцель на ту ходку у меня была скромная: вернуть рабочий режим. Я его вернул. Режим вернулся другим, с кабелем под курткой и суриком на резьбе, но вернулся, а что режимы не возвращаются прежними, я знал задолго до этого борта.

Костыль на промежуточном узле сходил на рынок и вернулся с товаром, а вечером зашёл в машинное коммерсантом, у которого для меня приготовлено эксклюзивное предложение. Предложение лежало в промасленной тряпице и оказалось щётками. Щётки для коллектора, четыре штуки, приличные. Мои. Те самые, которые я на прошлой стоянке списал по износу и выложил в утиль, а утиль у нас, как я теперь понимал, впадает не в пустоту, а в Костыля.

– Щётки. Почти новые. Тебе со скидкой.

– Это мои.

– Тем более. – Не моргнув. – Проверенные.

Я стоял и смотрел на круговорот имущества в природе, дошедший до второго витка. Экономика замкнулась: вещь, списанная мной, съездила на рынок, получила там цену у варрана-оценщика, вернулась на борт и предлагалась мне же как проверенная временем. Поверх рыночного ценника на тряпице стоял ценник Костыля, написанный его рукой, и ценник Костыля был выше. На вопрос, за что надбавка, Костыль ответил с достоинством: за подбор.

– За подбор. – Я прочитал это вслух.

– Ты бы сам не нашёл. Ты их выкинул.

Хорошую вещь, сказал он, надо уметь найти, а он нашёл. Я купил одну щётку, не из нужды: за такую формулу торговли положено платить, это тоже цеховая солидарность, только вывернутая. Щётку я потом поставил в запас, и она, к моему тихому неудовольствию, подошла идеально. Ещё бы. Подбирал я.

Вечером того же дня стол впервые заработал без повода сверху и без ремонта снизу, просто потому, что так вышло.

Керро пришёл на камбуз первым, что само по себе было событием, разложил на выправленной столешнице игральные карты, те самые, с которыми после пакета никто не сел, и принялся раскладывать их с тем же лицом, с каким раскладывает лоцию: ровно, без надежды, по счислению. Костыль возник на второй минуте, как возникает на запах. Сел напротив, посмотрел на расклад, объявил, что в эту игру на его причале играли на гвозди, что гвоздей у него с собой нет, но есть щётка, моя, та, которую я не выкупил. Керро кивнул на градус. Это означало, что ставка принята.

Играли молча, по-здешнему, и это было первое молчание на борту, которое я слушал с удовольствием: в нём щёлкали карты, скрипел под Костылём ящик, и раз в минуту Керро выкладывал карту так, что Костыль крякал. Дага зашёл за своим судком, остановился, посмотрел на стол, достал планшет и, не садясь, открыл в нём что-то новое. Я заглянул через плечо, проходя мимо: графа. Две колонки, имя и число, без денег. Он вёл счёт партиям, как ведут счёт местам, и ему, судя по лицу, этого хватало. Процесс.

Третью партию Костыль проиграл с шумом, и щётка переехала через стол к Керро. Керро взял её, повертел, посмотрел щетину против света и сказал, не меняя лица и не поднимая глаз: «Износ сорок процентов. По лоции выходит, что ты её уже продал дважды. Третий раз не считается». Костыль открыл рот, закрыл и грохнул. По-настоящему, с ящика, на весь камбуз, так что в коридоре что-то отозвалось. Дага, не поднимая головы, произвёл в лице перерасчёт и внёс строку. Я смеялся тоже, и это был первый раз на этом борту, когда за одним столом смеялись трое, четвёртый считал.

Расходились по вахтам. Костыль уходил последним и ворчал уже из коридора, через переборку: что щётку ему всё равно вернут, потому что у штурмана всё лежит, как у слепого, и штурман найдёт её в темноте, а Костыль найдёт её раньше. Керро убрал карты в один карман, щётку в другой. Стол остался ровным. Три кружки на сушилке стояли, не качаясь.

Кабель тем временем обживался на мне со скоростью, которой я не ожидал. К концу первой недели он перестал ощущаться грузом и начал ощущаться частью комплекции, как часы у тех, кто их носит смолоду. Появился жест: тыл ладони к левому боку, на ходу, не глядя. Появилась и обратная сторона: однажды в душевой, сняв куртку, я поймал себя на секунде беспокойства, куда дел, и это была секунда из репертуара людей, которых я раньше не понимал, тех, что дважды проверяют запертую дверь. Теперь понимал. Дверь у них не заперта, вот в чём дело. У них когда-то была не заперта дверь, и с тех пор они проверяют не замок, они проверяют тот день. Я проверял свой: одиннадцать сорок две, порт, девять минут. Жест снаружи выглядел как привычка аккуратного человека. Изнутри это был обход поста. Разница не видна никому, кроме часового, а часовой у меня в штате один и увольнительных не просит.

Мири к жесту отнеслась со свойственной ей точностью. На третьи сутки, в наушник:

– Частота проверки кабеля: четыре целых две десятых раза в час. Предлагаю считать не тревожностью, а тактовой частотой.

– Тактовую частоту держат стабильной.

– Держим.

К концу второй недели я перестал замечать, что проверяю, и Мири сообщила, что частота упала до трёх, а потом перестала сообщать.

Вахты у нас с Керро сходились нечасто: пилоту на перегоне положена рубка, механику машинное, пересечение по графику короткое. Но на втором перегоне легли долгие спокойные часы, трасса шла чистая, Мири в моём наушнике молчала по-рабочему, и я поднялся в рубку с чаем, потому что чинил там накануне кресло и хотел спросить, как спина. Про спину Керро не ответил, то есть ответил по-своему: откинулся на третий градус, кресло промолчало, и это был отчёт. Я собрался уходить. И тут Керро заговорил сам, что случалось, по моей статистике, реже метеоритной опасности.

Говорил он про борта. Перечислил, на чём летал: два имени я знал по справочникам, одно нет, четвёртое он назвал не именем, а «тот, после которого сюда». Говорил без тоски и без гордости, тоном человека, листающего бортовой журнал, где сам он проходит как оборудование.

– На третьем ещё спрашивал. Что везём, куда, кому.

– И что отвечали?

– Одинаково. – Он смотрел в свою пустую трассу. – А вопросы дорогие. На четвёртом перестал.

Я стоял с остывающим чаем и понимал, что мне сейчас рассказывают биографию формулы. Той самой, со стажем: я везу, что везётся. У формулы было детство, и в детстве она была вопросом.

– Я не всегда вёз, что везётся. Просто однажды посчитал, что дешевле не выбирать. У тебя счёт другой. Пока другой.

– Пока?

– Пока считаешь.

Он не поворачивался, не проверял, дошло ли, не добавил морали. Добавил только, помолчав, что кресло теперь молчит, а он двенадцать лет думал, что так и надо, чтобы скрипело.

– Так не надо.

– Теперь знаю.

Чай к тому времени остыл совсем, и я его выпил, холодный, потому что уходить с полной кружкой было бы невежливо, а Керро на невежливость отвечал ещё меньшим числом слов. И всё, дальше вахта, приборы, его градусный кивок мне на выход.

Я спустился в машинное и там, среди своего исправного хозяйства, сформулировал то, что поднялось во мне ещё в рубке, между второй и третьей его фразой. Керро был мной. Не похож на меня, а был мной, через десять лет такого тарифа: те же руки, слышащие машину, тот же короткий словарь, тот же личный регламент, вынесенный из хорошей школы, и внутри всего этого исправного человека тихо, как выработанный реактор, лежал вопрос, который он однажды посчитал слишком дорогим и списал. Списал грамотно, по всем правилам, с оформлением. Двенадцать лет полёта со списанным вопросом. Кресло скрипело, он думал, так и надо.

Мне двадцать один год, и я умею смотреть в зеркала, жизнь тренировала. Но зеркало обычно показывает, что есть. Это показывало, что будет, если счёт, о котором сказал Керро, у меня однажды сойдётся с его счётом. Не упаду, не сопьюсь, не озлоблюсь, ничего драматического: буду вот так же грамотно вести борт сквозь чистую трассу, чинить чужие крепления, говорить «принято» и не помнить, куда списал вопрос. Снаружи не отличить. Снаружи даже лучше: спокойнее, дешевле, без простоев.

Зеркалам не хамят. От зеркал уходят.

Глагол я отметил и убрал, как убирают в ящик инструмент, назначения которого пока не понимаешь, но по весу ясно, что не безделушка. Уходят. Не спорят, не воюют, не перевоспитывают отражение. Выходят из кадра. Куда, я в тот вечер не додумывал: не был готов к ответу, а неготовому задавать себе вопросы всё равно что дёргать горячий разъём, узнаешь много, но потом менять контакты.

Тетрадь в ту ночь получила короткую запись, без номера, потому что это было не кормление, а заметка на полях: почерк Керро в кресле был выправлен под другого человека, и сам Керро выправлен под другого человека, и я теперь знаю, под какого. Дальше я вывел было вторую строку, про то, под кого выправляют меня и каким инструментом, но остановил руку на середине. Строка знала больше, чем я был согласен знать в ту ночь.

Про Дагу за все эти недели сказать почти нечего, и это «почти нечего» само по себе было показанием. Дага был ровен. Не ровнее обычного и не менее ровен: точно такой же, до градуса, и в этой воспроизводимости было своё сообщение. Человек, которому есть что скрывать, обычно даёт помеху: лишний взгляд, лишнее отсутствие взгляда, сдвиг интонации. Дага не давал ничего. Либо скрывать было нечего, либо передо мной работал учёт такого класса, что помех не бывает по построению. Обе гипотезы объясняли наблюдения полностью, и я оставил их висеть парой, как висят у диагноста две равновероятные причины при недостатке замеров. Замеров не предвиделось. Мы здоровались, сверяли грузовые ведомости, он торговался со мной о глаголах в актах, всё штатно. Только про терминал он больше не заговаривал. Ни разу. Человек, который трижды находил повод помянуть занятный терминал, поводов больше не находил. Тема была закрыта.

Остаток ходки прошёл, как проходит здесь всё: ровно и с приветом от второй биографии. На плановом обходе я нашёл в дальнем жгуте кормового сегмента свежую скрутку, не мою и не Шилову, почерк третьей школы, торопливый, с герметиком поверх, и полчаса просидел над ней с фонарём, выясняя, когда. Выяснил: старая, ей годы, просто жгут при последнем манёвре повело и скрутка вылезла на свет. Переделал по-человечески. Но полчаса, которые я просидел, выясняя, чья это рука и не была ли она тут вчера, были новые полчаса. Раньше я в чужом почерке читал биографию борта. Теперь первым делом читал угрозу, и только вторым биографию. Порядок чтения сменился, вот что сделали с моим ремеслом те девять минут, и я не уверен, что порядок вернётся.

Мири всю ходку работала со мной парой, штатно, и была, если это слово к ней применимо, сосредоточенна. Почерк того пакета она держала в архиве и на мой вопрос, зачем хранить, ответила без паузы: почерк храню, пригодится не здесь. Где «не здесь» и когда, я не выяснял. У неё появлялись ответы с дальним прицелом, я это замечал уже не первый раз. Прицелы у нас с ней были направлены, подозреваю, в одну сторону, а два прицела в одну сторону не обсуждают, чтобы не сбивать друг другу наводку.

Один раз за ходку мы с ней позволили себе то, что у нас сходит за отдых: два часа плановой диагностики маршевой пары, которую можно было гнать автоматом, а мы гнали вручную, по старинке, я со стетоскопом, она с спектром, и сверяли ощущения, как сверяют часы. Пара шла ровно, форсированные клапаны пели свою верхнюю ноту в пределах допуска, и на сорок какой-то минуте Мири сказала в наушник:

– Расхождение между твоим ухом и моим спектром за семь лет сократилось с четырёх процентов до полутора.

– Кто из нас сдвинулся?

– Оба. Направление сближения оценке не подлежит.

Это была шутка. У неё редкие, сухие, по спецзаказу, и я эту запомнил к остальным восьми, за семь лет девять штук.

Выводов она не делала принципиально. Это стало у неё стилем: сводки без заключений, наблюдения без рекомендаций, цифры, выложенные на стол, как та газета нужной страницей вверх.

В конце ходки, уже на подходе к узлу, борт узнал новость, и новость сменила на борту погоду.

Лоран собрал всех на камбузе, что само по себе было событием: обычно распоряжения ходили по одному, каждому в его отсек, каждому его порция. А тут все, и стол, мною чиненный, впервые после ремонта работал по назначению на полном составе, и я отметил, что Лоран стоит во главе его, как стоят во главе стола, а не во главе совещания. Он умел и это: мебель при нём сама выстраивалась в декорацию.

Заказ он приберёг. Начал с байки, и я впервые услышал одну из них целиком, без оглавления. Про грундскую артель, которая переставила катер без крана.

– Был у меня узел, Форк, где кран стоял один на четыре пирса и ломался по расписанию, которое знал весь узел, кроме начальника крана. И была артель, восемь грундов, ровно восемь, бригадир с именем, которое я не выговорю трезвым. Поспорили они с диспетчером, что катер, двенадцать тонн, ровно, переставят с третьего пирса на первый за ночь, без крана, за сорок кредитов, ровно сорок. Диспетчер согласился, потому что смеялся. Утром катер стоял на первом. Ни царапины, ни следа, ни одного слова о том, как. Диспетчер заплатил и спросил. Бригадир сказал: «Руками». И больше за семь лет никто от них ничего не добился.

Стол смеялся, Костыль громче всех, Керро одним углом рта, и я смеялся тоже, потому что байка была хорошая, а грунды в ней были настоящие: восемь молчащих существ, которые спорят делом. Только числа я по привычке отметил на слух: восемь, двенадцать, сорок, все ровно, все литые. Тогда, за столом в день второго рождения борта, я только подозревал. Теперь слышал. Смеяться это не мешало. Литьё тоже бывает красивым.

Заказ, сказал Лоран. Большой. Месяц работы, конец сезона, маршрут дальний, с догрузкой по пути.

– Оплата такая, – пауза, своя, фирменная, – что забудешь, как считал.

Про сам заказ он сообщил ровно столько, сколько сообщал всегда, то есть контур без содержимого: маршрут дальний, груз сборный, заказчик серьёзный, стороны договорились. На слове «серьёзный» Костыль, судя по лицу, вспомнил своих серьёзных заказчиков, но промолчал, что для Костыля было формой глубокой аналитики. Я слушал и вёл привычный подсчёт: какая по счёту ступень. Выходило, что лестница, по которой нас вели от «документы догонят» через пломбы, транспондер и серые узлы, подошла к пролёту, которого я ещё не видел, и пролёт был заявлен как парадный. Месяц работы, оплата, от которой забывают арифметику. На этом борту хорошими деньгами не платили ни за что лёгкое, это я уже выучил твёрдо, здесь тариф честный: чем глаже объявление, тем интереснее груз. Объявление было очень гладкое.

Гадюшник отреагировал по-гадюшному: Костыль немедленно спросил про аванс, Дага сказал, что маржу считать до подписания плохая примета, но у него посчитано, Керро кивнул на градус. Настроение на камбузе встало предвкушающее, как перед той жаровней, и я честно пытался в него попасть. Не попал. Внутри у меня, где положено быть предвкушению, сидела прикушенная нота, та самая, которую я в первый день услышал в корме этого борта и с тех пор научился слышать в себе.

И была ещё одна строка в этом объявлении, которую Лоран провёл легко, между оплатой и сроками, как проводят мелкий пункт: по дороге доукомплектация. Слово было гладкое, из его лучших. Доукомплектация. Я его поймал на слух, как ловлю посторонний призвук на разгоне, и отложил, потому что спросить в лоб значило испортить Лорану мизансцену, а мизансцен он не прощал. Что комплектуют по дороге, где по дороге берут комплектующие и на какой склад оформлен этот приход, предстояло узнать, когда узел уже будет стоять на месте и гудеть.

После камбуза я по дороге в машинное произвёл в уме операцию, за которую мне до сих пор неловко. Я посчитал долю. Четыре сотых от заказа, при котором забывают, как считали, это была цифра, от которой у жестянки в рундуке улучшался прогноз, и первый инстинкт мой был именно жестяночный: сколько ляжет на дно. Поймал я себя на середине умножения. Стоял в коридоре собственного борта, только что услышав слово «доукомплектация» с непроверяемым содержимым, и умножал. Вот так это и делается: не тебя покупают, ты сам себе продаёшь, внутри, заранее, в коридоре, и сделка закрывается раньше, чем ты дошёл до каюты. Умножение я остановил, результат не запомнил. Остановил не в начале, а в середине, вот что было неприятно. Тетрадь потом взяла и это, без номера, на поля: середина умножения, точка, в которой я пока ещё останавливаюсь. Слово «пока» тетрадь вывела сама, я не диктовал.

Вечером Мири вывела мне маршрут заказа, она сняла его с навигационного расчёта, который Керро уже вёл. Прокладка была ломаная, некрасивая, с двумя углами, которых не объяснить ни топливом, ни трафиком. Я смотрел на неё минуту, и Мири дала подпись под кадром, сухую, как весь её жанр того месяца:

– Маршрут построен от досмотров. Топливо в расчёте, вторым приоритетом. Записываю без выводов.

Я поглядел на ломаную ещё раз. Красивой она не становилась. Углы стояли там, где стоят, когда дорогу выбирает груз, а соглашается не только Керро.

– Сохрани. Без выводов.

– Сохранила. Без.

Я погасил экран и пошёл в машинное проверить сурик на резьбе. Сурик был цел.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю