Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
Жанр:
Космическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)
Глава 15
Грузоместа
Четыре часа до утра я потратил на расчёт. Не на решение, решение состоялось ещё у иллюминатора, между девятнадцатым контейнером и погасшим прожектором, и не оформлялось словами: я пойду и скажу. Слова понадобились на другое. Я готовил не речь. Я готовил дефектную ведомость.
Потому что говорить я собирался не о том, о чём кричало всё во мне с ночи. Про лицо за инеем на этом борту говорить было не с кем, я это понимал трезво: категория груза здесь была решением, а решения тут принимались не в машинном. Но у груза, каким бы он ни был, есть сторона, которая принадлежит мне по всем контрактам, включая этот: питание. И вот с питанием дело обстояло так, что молчать о нём не имел права уже не человек с «Дятла», а просто механик с допуском.
Девятнадцать контейнеров запитали не от базовой шины. Базовая, штатная, с полным резервированием, со своей строкой в судовой сети, осталась в стороне: груз посадили на вторую, небазовую, из другой биографии борта, ту самую, что шла в обход штатных датчиков. Логику я понимал: базовая светится, каждый её ватт виден в сети, а сеть читается на любом досмотре. Небазовая для документов не существовала, как не существовали объёмы, кабели и сам груз. Красивое решение. У него был один недостаток, и я снял его руками за ночь, по нагреву кабельных трасс и по паспорту сечений, который помнил наизусть: шина не держала пиковую нагрузку при манёвре. На маршевом режиме запас был, честный, процентов пятнадцать. Но при манёвре, когда маневровая группа берёт своё и просадка по борту штатная, девятнадцать термостатов с их компрессорами оставались без запаса вовсе. Резерв значился по накладной. По факту резервом была надежда, что манёвры будут короткие, а компрессоры не совпадут по циклам. На бумаге такое совпадение называется маловероятным. В машинном оно называется вторником.
И было ещё одно, о чём я думал те четыре часа отдельно. Это не риск. Риск это когда неизвестно. Здесь было известно: не выдержит не «если», а «когда», вопрос только в числе манёвров до совпадения циклов. Это не риск. Это график.
В семь утра я пошёл к Лорану, и получилось при свидетелях, чего я не планировал, но менять не стал. Лоран стоял в кают-компании над разложенной лоцией, рядом Керро с маршрутными листами, у переборки Дага со своим планшетом: предстартовое совещание, на которое меня не звали. Я вошёл и сказал, что у меня доклад по питанию груза, на три минуты, и что доклад до, а не после, потому что после не будет иметь смысла.
Лоран поднял голову, посмотрел на меня внимательно, и я увидел, что он понял всё раньше, чем я открыл рот: и про ночь, и про иллюминатор, и про то, что механик считал. Он кивнул на стол: докладывай.
Я доложил по-целински, цифрами, без единого прилагательного. Небазовая шина, сечение такое-то, пиковая нагрузка манёвра такая-то, просадка по борту штатная, запас на маршевом пятнадцать процентов, запас на манёвре ноль и ниже ноля при совпадении циклов компрессоров. Штатные датчики обойдены, значит, просадку никто не увидит, пока она не станет отказом. Резерв по накладной есть, по факту его нет. Вероятность совпадения циклов на перегоне в двое суток я оценил честно, с вилкой, и вилка была такая, что её не показывают пассажирам. Закончил я той фразой, которую собрал ночью и которая была самым точным из всего мной сказанного на этом борту: это не риск. Это график.
Лоран слушал не перебивая. Слушал он хорошо. Не изображал, слушал, с вниманием профессионала, дважды взглядом переспросил цифру, один раз кивнул, когда сошлось с чем-то его собственным. Слушал он лучше всех, кого я знал. Слушание тоже было услугой борта, входило в пакет, как климат и как чай с семью минутами заварки. Меня выслушали полностью, до дна, со всем уважением. Услуга была оказана безупречно. Дальше начался тариф.
Лоран выпрямился над лоцией и ответил. Спокойно, дружелюбно, глядя мне в глаза:
– Здесь платят за руки, Форк. За мнения здесь вычитают.
И дал этой фразе отстояться ровно столько, сколько нужно, чтобы она дошла до всех присутствующих, включая меня. А потом, мягче, добром, как объясняют своему:
– Маршрут короткий. Шина выдержит. Я вожу такое седьмой год.
Семь лет. Вот с этим спорить было нечем, и он это знал. У меня была физика, у него была статистика, и статистика его была настоящая, не дутая: семь лет он возил на этой шине, на этих сечениях, и борт стоял перед нами живым доказательством. Я знал цену такой статистике, любой механик знает: она безупречна ровно до первого совпадения циклов, и чем длиннее ряд, тем оно ближе, а не дальше. Но это знание не переводится на язык людей, у которых семь лет получалось. Тем страшнее мне было: я спорил не с жадностью и не с глупостью. Я спорил с опытом, а опыт непобедим изнутри, его побеждает только отказ.
Я сделал вторую попытку, потому что первая была констатацией, а механик обязан приходить с решением. Решение у меня было, готовое, просчитанное за ночь до последнего разъёма: переключить груз на базовую шину, штатную, с резервом, а чтобы не зависеть от автоматики, я готов стоять у неё ручным дежурством весь перегон, лично, без смены. Сутки, двое, сколько нужно. Питание держит базовая, я держу базовую, груз доезжает.
Лоран дослушал и это. И отказал, и в отказе была самая честная механика этого борта, безо всякого обаяния, голое устройство:
– Твоя базовая светится в сети. Сеть читается на досмотре. Один запрос на любом узле, и груз найден. Твоя честная шина, Форк, это два года каторги всем. Включая груз.
Включая груз. Он прикрылся грузом, и сделал это без цинизма: в его арифметике это было правдой. Найденный груз означал трибунал не только экипажу. Девятнадцати местам он тоже ничего хорошего не означал, там, откуда их везли, и там, куда, найденных не жалели. Мой аргумент за их жизнь был одновременно аргументом против их жизни, и Лоран взял мой же груз и выложил его на свою чашу, спокойно, как гирю. На это у меня ответа не было. На это, я подозреваю, ни у кого нет ответа, кроме того единственного, который начинается со слов «не возить», а эти слова на борту в предстартовом режиме весят меньше воздуха.
Была в том разговоре ещё одна минута. После «семи лет» я не ушёл сразу. Я сделал третью попытку, уже не инженерную. Я сказал: там люди. Два слова, без цифр, впервые за три контракта не по-целински. И Лоран не сделал вида, что не понял, надо отдать ему это: он выдержал мои два слова спокойно, не мигнув, и ответил на них так же коротко. Знаю, сказал он. Поэтому и шина такая, и маршрут такой, и молчим все. Довезём тихо, и они доедут. Начнём шуметь, не доедут наверняка. Ты предлагаешь надёжность, Форк, а здесь работает незаметность. Это разные дисциплины. И добавил, помолчав, последнее, что я от него услышал в то утро: в моей дисциплине, Форк, семь лет без потерь. Найди мне вторую такую. Я не нашёл что ответить: у меня в дисциплине надёжности тоже нет семи лет без потерь, у меня есть жёлоб, и течь, и статистика короче его статистики. Разница между нами была не в арифметике. Разница была в том, что он свою арифметику выбрал сам и давно, а мне мою сегодня выдали без права подписи. Я стоял и молчал, и моё молчание сошло за согласие, как здесь заведено.
Я вышел из кают-компании с полным поражением, оформленным по всем правилам. Керро за весь доклад не сказал ни слова и не посмотрел на меня ни разу: смотрел в маршрутные листы, и по неподвижности его спины я понял, что спина всё слышала и всё знала заранее. Дага у переборки один раз шевельнулся, на слове «вычитают», коротко, как вздрагивает счётная машина, проводя операцию. Оба они теперь были свидетелями: механик доложил, капитан решил. На этом борту такие протоколы не записывались, но я уже знал, что здесь ничего не пропадает. Всё учитывается. Просто не нами.
Перебор я провёл полностью, в тот же день, между докладом и отходом. Дверей не было.
Перебирал я без паники, инженерно, как перебирают схему в поисках обхода. Молчать и работать: этот вариант был уже не вариант, а соучастие с квалификацией, после моего собственного расчёта я знал график и становился его частью. Чинить самовольно, ночью, перекоммутировать втихую: некуда, шинный шкаф кормы стоял за чужим замком, а чужие замки на этом борту означали не железо, я видел, что стало с бортом, который «не хватится». Сойти: рейс объявлен, борт в предстартовом, стоянка глухая, и человек, сходящий на безымянной верфи без объяснений, объясняться будет всё равно, только позже и с другими людьми, у которых другие инструменты. Сообщить: кому. Закона в этих секторах не было, была цена, и по этой цене девятнадцать мест покупались и продавались, а сообщивший становился строкой в чужой ведомости, не более. Я перебрал все двери по очереди, дважды, зная заранее, что заперты, и заставив себя тем не менее подёргать каждую ручку, потому что незапертую дверь находят только те, кто дёргает. Не нашёл. И последней, дёрнув, я потрогал ту, о которой не хочется писать: доля. Четыре сотых с маржи. Молчание было куплено заранее, оптом, с церемонией и доливом первому, и я сам расписался в ведомости, аккуратным почерком, дорогое решение, цена объявлялась позже. Вот она, позже. Я поискал в себе человека с «Дятла», того, который при Сарме сказал бы всё это вслух и хлопнул дверью. Человек был. Человек никуда не делся, стоял внутри, всё видел. Права голоса по контракту не имел.
Именно в тот день слово доросло во мне до своего полного размера. Грузоместа. Я знал его всю жизнь, честное складское слово, я сам писал его в сотнях ведомостей, и оно ни разу ни в чём не было виновато. Слово как слово, единица счёта. Но в тот день я увидел, как оно работает с другой стороны: оно было не единицей счёта. Оно было единицей несмотрения. Девятнадцать грузомест: произнеси, и можно жить дальше, грузить, стропить, подписывать, слово всё выдержит, оно для того и отлито. Внутри слова не было окошка. В этом его конструктивное назначение, я понял это с той же ясностью, с какой читаю схему: язык здесь был инженерным сооружением, как шина, и точно так же спроектированным в обход штатных датчиков. Датчик у человека один, и слово «грузоместа» ставилось ровно перед ним, заглушкой, по резьбе, с суриком.
У меня против заглушки был один инструмент, самодельный, как всё моё на этом борту. Я завёл его на мёртвом борте, месяц назад: десять секунд смотреть на след экипажа, не отворачиваясь, против привыкания. Тогда это было упражнение, теперь стало регламентом. Раз в вахту, проходя грузовой коридор, я останавливался напротив кормовой переборки и десять секунд, по счёту, держал перед глазами не слово, а то, что видел в прожекторе: стекло, наледь, протаявшее посередине, и живое, повернувшееся на свет. Десять секунд, ни секундой меньше. Это было всё, что я мог сделать для девятнадцати мест, и я отдаю себе отчёт, как это мало: упражнение не грело их термостаты и не держало их шину. Оно держало другое. Оно держало во мне того, кто потом, когда счёт кончится, будет обязан помнить, что считали не места.
Отошли мы в полдень, штатно, мягко, Керро вывел борт с касанием нежнее причального, как всегда. Первый прыжок лёг чисто. Борт шёл хорошо, лучше обычного даже: чужая бригада знала своё дело, маршевая пара пела ровно, и в этой ровности была для меня отдельная издёвка, которую я к тому времени научился глотать не жуя.
Часа через два после отхода ко мне в машинное заглянула ещё одна делегация, из одного человека: Дага. Пришёл он официально, с планшетом, и я напрягся, ожидая продолжения утреннего протокола, но Дага молча показал мне экран. На экране была строка из ведомости работ перегона, свежая: «вахтенное наблюдение за состоянием энергосистем, внеразрядное, исполнитель Форк». Я прочитал дважды. Моё самодельное дежурство, о котором я никому не докладывал, было уже учтено, оформлено и, судя по графе рядом, оплачивалось. Я спросил: зачем. Дага убрал планшет и ответил своим бесплатным фондом, вторая выдача за месяц: «Неучтённая работа хуже неучтённого груза. Груз хотя бы молчит». И ушёл. Я остался соображать, что произошло, и сообразил: меня легализовали. Мой протест, переведённый в надзор, вписали в структуру рейса отдельной строкой, и теперь даже моё несогласие имело инвентарный номер и тариф. Этот борт не умел одного: оставлять вещи ничьими. Всё, что появлялось на нём, немедленно приходовалось, включая совесть механика. Совесть по ведомости шла как вахтенное наблюдение, внеразрядное. Я бы оценил юмор, если бы у меня в ту неделю работал соответствующий контур.
Своё дежурство я себе всё-таки назначил, вернее, подтвердил уже назначенное. Не у базовой шины, к базовой меня не подпустили. У небазовой, снаружи, по эту сторону чужого замка, там, где её трасса шла транзитом через мой коридор и была, по всем документам, просто кожухом. Запретить мне находиться в собственном коридоре не мог даже этот борт. Запретить слушать мне не могли даже здесь. Я собрал за два часа то, что в тетради назвал контуром контроля, а по-человечески это был самодельный щуп-отвод на кожух трассы, механика и слух, ни одного электрона в судовую сеть: латунный стержень с площадкой под ладонь и под ухо, старейшая диагностика в мире, стетоскоп. Шину было слышно. Тон её я снял за первую вахту и выучил, как учат голос: рабочий фон, циклы компрессоров, наложение, биения. Девятнадцать термостатов дышали за переборкой каждый в своём ритме, и я слушал их часами и знал, что слушаю не шину.
Мири несла дежурство со мной, о чём мы не договаривались. Я обнаружил это на вторую вахту, когда она прислала поправку к моей карте циклов: два компрессора я вёл как один, у них биение в четверть герца, поправка была верная и снята она была с того же кожуха, через мой же щуп, вибрационным каналом, о котором я не подумал. На мой вопрос, с каких пор она в этом контуре, пришла одна строка: «Дежурю по твоему контуру. Разрешения не спрашиваю». Пункт, подписанный голосом после оценки, работал. Я не стал ни благодарить, ни комментировать: у нас обоих в ту неделю было туго с лишними словами, а этот обмен и был разговором. Двое на одном контуре. Больше у нас ничего не было, и это было не мало. Это было всё.
Экипаж на перегоне работал, как работает хорошо смазанный механизм, у которого демонтировали всё лишнее, а лишним оказались люди. Вахты стояли безупречно. Керро вёл борт ломаной, от досмотров, с той экономной точностью, за которой я месяц назад ещё видел мастерство, а теперь видел стаж. Дага дважды в сутки уходил в кормовой коридор со своим планшетом и возвращался через двадцать минут: снимал показания с торцевых панелей, я понял по маршруту и по времени. Груз обслуживался. По регламенту, аккуратно, только регламент этот шёл мимо меня, единственного на борту человека, в чьи обязанности входит слово «обслуживание». Лоран был ровен, приветлив и невидим: появлялся на постах, говорил положенное, один раз спросил меня, как несётся вахта. Я ответил: штатно. Он кивнул и не стал уточнять, у какой именно шины я её несу, хотя знал, конечно, знал с первого часа. Мы соблюдали договорённость, которой не заключали: я не произношу мнений, он не замечает моего стетоскопа. Каждому оставили его угол. На этом борту это называлось уважением, и страшно то, что к концу вторых суток я почти был готов принимать это по номиналу.
Ночью первых суток, между двумя и тремя по судовому, Лоран пришёл к кожуху.
Я услышал его раньше, чем увидел: шаги хозяина, лёгкие, без звука подошвы, по коридору, где кроме меня никого не бывало. Он не спросил ничего. Поставил рядом с площадкой моего щупа кружку, свою, с чаем, который заваривал семь минут, я знал это по запаху, и встал рядом. Молча. Положил ладонь на кожух, рядом с моей, не касаясь, и слушал. Минуту, может, две. Я не знаю, что он слышал: шину, циклы, девятнадцать термостатов или то, что слышу я, когда кладу ладонь на то, что работает. Лицо у него было спокойное, усталое и ровное, как у человека посреди длинной работы, которую он умеет. Потом убрал ладонь, посмотрел на кружку, на меня, кивнул и ушёл. Ни одного слова за всю сцену. За эти двое суток он сказал мне ровно одно, днём, про вахту, и ночью добавлять не стал.
Чай я не пил. Гордость тут ни при чём, гордость я на этом борту давно сдал в опись. Просто руки были на кожухе, и снимать их ради кружки было бы нарушением моего же регламента, а регламент у меня остался один. Кружка остыла рядом. К утру её не было: Лоран забрал, так же, не спрашивая, пока я ходил проверять скрутки. На кожухе осталось кольцо, мокрое, и я его не вытер, и оно высохло само к полудню. Это была забота. Настоящая, как всё у него, оказанная безупречно, молча, тому, кому он в то утро отказал, и принятая мной так же молча, потому что иначе я бы не смог. На этом борту, насколько я успел понять, это и называлось доверием.
Костыль за весь перегон подошёл ко мне один раз, на исходе первых суток, в машинном, куда пришёл без дела, с каким-то мотком изоленты, который якобы мне возвращал, хотя я ему изоленты не давал. Постоял, посмотрел, как я слушаю кожух, и спросил, не глядя: слышно чего? Я сказал правду: слышно, что работает. Костыль покивал, как кивают прогнозу погоды, и уже от двери, в переборку, не мне, выдал: «Раньше тут один тоже всё слушал». И ушёл раньше, чем я успел ответить. Чем кончилось, я знал. Двойной чертой под номером, поздней манерой, на резервном блоке чужой гидравлики.
Ночью между первыми и вторыми сутками я поймал себя на том, чего не делал: я не умножал. Раньше, весь этот год моей жизни, при слове «оплата» рука сама тянулась к арифметике, четыре сотых с маржи, маржа с такого рейса, я доходил до середины умножения и останавливался, и гордился этой серединой, как чертой. Теперь я прислушался к себе и обнаружил тишину. Умножение не начиналось. Не из благородства: просто цифра, которая должна была получиться, заранее пахла, и обоняние оказалось сильнее арифметики. Забудешь, как считал, обещал Лоран про этот заказ. В известном смысле он не обманул: я действительно забыл, как считал. Разучился. На вырученные от этой забывчивости средства я и содержал свои десять секунд у переборки.
Сутки прошли. Начались вторые, и шли они до ночи так ровно, что ровность сама стала раздражителем: я ловил себя на том, что жду. Не боюсь, а именно жду, как ждут поезда по расписанию, которое сам же и составил. Худший режим для механика. В нём притупляется всё, кроме того единственного, что притупляться не должно. Я боролся с ним по-целински, работой: перепроверил карту циклов, обновил у Мири пороги по вибрационному каналу, дважды прогнал в голове порядок действий на случай просадки, от первого движения руки до последнего. Порядок был короткий и упирался в чужой замок на шинном шкафу, о чём я знал заранее и что прогонял всё равно.
Вечером вторых суток я сделал последний обход по своему листу и на строке «корма» задержался дольше регламента. Переборка была тёплая, ровно, с обычным своим дежурным дыханием, и за ней, в четырёх тоннах чужого монтажа, шли девятнадцать холодных снов, если то, что там шло, называется сном, я не знаю и узнавать не хочу. Я стоял, держал ладонь на металле и проводил ревизию того, что сделано, потому что перед тяжёлой ночью механик обязан знать своё хозяйство. Сделано было: расчёт, точный и публичный. Доклад, до, а не после, по всем правилам обеих моих школ. Предложение с решением, отвергнутое мотивированно. Контур контроля, поставленный и обжитый, с картой циклов и поправками Мири. Десять секунд, отбытые без пропусков. Негусто против графика, я понимал. Но это был весь инвентарь, который мне оставили, и он был исправен, и содержался в порядке, и если от механика в эту ночь что-нибудь будет зависеть, то зависеть оно будет вот от этого короткого списка и от двух рук. Руки я, уходя, вытер насухо. Примета старой школы: к тяжёлой работе приходят с сухими руками.
Спать я не ложился. Прилёг на два часа по арифметике усталости, не раздеваясь, и не спал, а провёл эти два часа в том пограничном состоянии, где голова гоняет по кругу одни и те же контуры. Крутилось, помню, дурацкое: как назывался бы этот рейс в судовом журнале, если бы судовые журналы писали правду. Рейс специального назначения. Перевозка грузомест. Девятнадцать единиц, температурный режим, особые отметки: одна единица повернулась на свет. Особых отметок в настоящих ведомостях не будет, я знал. В настоящих ведомостях всё уже стояло ровно, Дага снял показания в двадцать два ноль-ноль, торцевые панели штатно, подпись. Самая документированная ночь моей жизни не оставит в документах ничего. Всё, что она оставит, она оставит во мне, и я уже догадывался, по весу, с каким ложились туда последние сутки, что места там осталось меньше, чем было.
Манёвр коррекции стоял в маршрутном листе на четыре двадцать по судовому. Я знал это заранее и к четырём был на месте, у кожуха, ладонь на площадке, ухо на площадке, Мири на вибрационном. Керро начал манёвр секунда в секунду, маневровая группа взяла нагрузку, просадка пошла по борту штатная, я слышал её всем корпусом, и шина под моей ладонью потянула пик.
И за мгновение до того, как приборам стало бы что показывать, если бы им было куда показывать, под рукой, в латуни, знакомое: тон шины пошёл вниз. На полтона. Шины не жалуются. Они меняют голос.
Я ещё успел подумать, что ненавижу свой слух.




























