Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
Жанр:
Космическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)
Глава 4
Не мой отсек
Второй заказ приехал на борт в виде контейнера, и я разглядел его так, как разглядывают вещественные доказательства.
Контейнер был стандартный, малый, четвёртого типоразмера, без маркировки груза. На обеих запорных штангах стояли пломбы: серые, литые, с витым тросиком, шестизначный номер, и это были не портовые пломбы. Портовую пломбу я знаю в лицо, она казённая, небрежная, её ставят, чтобы была. Эти были поставлены, чтобы держать: тросик пропущен через обе проушины с обжимом в две точки, литьё свежее, номер читался, как читается гравировка на хорошем инструменте. Кто-то относился к этим пломбам серьёзнее, чем империя к своим печатям.
Инструктаж по контейнеру Лоран провёл лично, коротко и один раз.
– Груз пломбированный, Форк. Не вскрывать. Ни при досмотре, досмотра не будет, ни при крене, ни при течи по соседству. Даже при пожарной тревоге.
Я споткнулся именно там, где споткнулся бы любой человек моей профессии. Не на досмотре, который «не будет», хотя это отдельная фраза с отдельным дном. На пожарной тревоге.
Пожарная тревога это граница, за которой кончаются все «нельзя». Так устроен любой регламент из всех, что я читал, а читал я их больше, чем художественной литературы: при пожаре открывается всё, что заперто, ломается всё, что не открывается, и списывается всё, что сломано, и ни один инспектор в обитаемом космосе не спросит с человека за вскрытый при пожаре ящик. Пожар это верхний предел. Выше пожара в судовой иерархии стоит только гибель борта.
Здесь граница проходила выше пожара. Я запомнил высоту.
Крепил контейнер я сам, и крепил по своему разряду, то есть с запасом по худшему варианту. Штатное место ему отвели в среднем трюме, не в кормовых объёмах, что я отметил с интересом: были, выходит, грузы для кормы и грузы для трюма, и сортировал их не размер. Я взял контейнер на четыре точки вместо штатных двух, подложил демпферы, прозвонил натяжение по всем тросам и записал схему найтовки в рабочую тетрадь, потому что схемы я теперь записывал все. Пока работал, успел изучить соседство: в среднем трюме ехали ещё шесть мест, все с документами, все скучные, запчасти и расходники, и среди них пломбированный стоял, как стоит в общем ряду шкафчиков один запертый на два оборота: ничем не выделяясь и притягивая весь свет.
Масса у контейнера, кстати, была указана в сводке, без имени груза, одной цифрой, и цифра эта с моей оценкой по прогибу демпферов не сходилась. По сводке выходило легче, чем по подошвам. Немного, процентов на десять, но я грузы чувствую подошвами с «Пеликана», и десять процентов это не погрешность, это правка. Кто-то вписал массу не с весов, а из головы, округлив в удобную сторону. Я доложил Керро уточнённую цифру, для центровки, без комментариев. Керро принял цифру, тоже без комментариев, и внёс в расчёт мою, а не сводочную, из чего следовало, что пилот про качество здешних сводок знал всё задолго до меня.
Вопрос я всё-таки задал. Первый вслух, и не о бумагах.
– А что в нём?
Лоран посмотрел на меня с удовольствием, с которым смотрел на все мои вопросы, и выдал объяснение номер два. Нумерацию я к тому времени уже вёл.
– Чужие письма не читают, Форк. Мы почтальоны. Самой честной профессии борт: носим и не читаем. Почтальон, который читает письма, называется цензор, а цензор это уже государственная служба, туда без экзамена не берут.
Смешно было. Честно: смешно. И убедительно, на срок около суток, я замерил. Объяснения Лорана вообще имели срок действия: сутки формула «мы почтальоны» грела, потом остывала, и из-под неё проступало то, что было под всеми его формулами, а именно ничего. Красивый кожух на пустой раме. Но сутки она работала, а ходка состоит из суток, и если получать по формуле в день, дотянуть можно до любой перевалки.
Цена у вопроса всё-таки была, и предъявили мне её наутро, без слов.
На дверце шкафа расходников висел лист. Опись. Полная, по позициям, в столбик, почерком Даги, который я уже отличал от любого другого на борту по тому, что цифры в нём стояли ровнее букв. Фильтры, прокладки, ремкомплекты, всё, что лежало в три слоя и месяц назад выдавалось мне словами «бери что хочешь, никто не спросит». Внизу листа одна строка: «Со вчерашнего дня по описи. Д.» И графа для подписи берущего.
Я стоял перед дверцей дольше, чем стоят перед шкафом. Никто ничего не объяснял. Лоран утром поздоровался так же тепло, как всегда, Дага прошёл мимо машинного, не повернув головы. Мне не сказали, за что. Здесь не говорили за что, здесь вывешивали лист, и лист был красноречивее капитана: единственная свобода, которую борт выдал мне в первый день, не глядя, была снята так же, не глядя, назавтра после слов «а что в нём».
Я взял с полки прокладку, которая была мне нужна, расписался в графе и закрыл дверцу. Подпись вышла ровная. Внутри ровно не было, и не из-за прокладки, прокладка копеечная, а из-за того, что я теперь знал курс. Вопрос о грузе стоил описи на шкаф, то есть доверия, и доверие здесь оказалось вещью учитываемой, с графой, как паёк.
Больше я о контейнере не спрашивал. Не потому, что испугался листа. Потому, что лист был ответом, и ответ был честнее почтальонов.
Формулу дня мне в тот раз выдал не только капитан. Керро тоже поучаствовал, и его вклад я оценил выше, потому что он был короче и без кожуха.
Пока он вносил мою цифру в расчёт, я, стоя рядом в рубке, спросил, не мешает ли ему ходить с грузом, которого нет в сводке по имени. Спросил без нажима, по-цеховому, как спрашивают о неудобном инструменте.
– Я везу, что везётся.
Сказал он это, как здороваются. Без паузы на подумать, без взгляда на собеседника, готовой формой, обкатанной до зеркала. У формулы был стаж. Вот что я отметил тогда: не смысл, смысл был простой, а стаж. Такую гладкость фраза набирает годами ежедневного употребления, как набирает блеск ручка инструмента, которым работают каждый день. Керро этой формулой не отвечал мне. Он ею жил, и жил давно, и по блеску ручки можно было прикинуть срок.
Формулы со стажем это вообще отдельный жанр, и я в те сутки перебрал по памяти свои. У каждой моей службы была своя. В Академии говорили «так точно», и это была формула вертикали: смысл поставлялся сверху, снизу поставлялось исполнение. На «Пеликане» говорили «тариф есть тариф», формула горизонтали: смысла нет ни у кого, есть расценки. На «Дятле» говорили «не для отчёта», и это была единственная формула из всех, которая расширяла сказанное, а не сужала. «Я везу, что везётся» встраивалась в этот ряд на особое место: она не отменяла смысл и не заменяла его, она объявляла смысл чужим имуществом. Везётся кем-то, кому виднее. Аккуратная формула. С её помощью можно везти что угодно и остаться при этом человеком, который лично ничего не решал, а такие люди, по моим служебным наблюдениям, самые долгоживущие в любой системе и самые бесполезные на любом разборе.
А потом я поймал формулу у себя.
Дело было на третьи сутки ходки. Крепёж контейнера полагалось проверять по вахтам, крепёж был мой, тут без вопросов, найтовка любого груза входит в перечень моих отсеков с первой строки. Я проверял узлы, тросы, натяжение, и в какой-то момент обнаружил, что стою вплотную к пломбе, смотрю на витой тросик и думаю не «что под пломбой», а «узел держит, остальное не мой отсек».
Не мой отсек. Формула пришла сама, без вызова, обкатанная, тёплая ещё с «Пеликана», где она была ежедневной, где ею дышали, где она означала простую и честную вещь: не лезь в чужую епархию, у каждой епархии свой хозяин, порядок держится на границах. Я прожил с этой формулой год, и она меня не подводила ни разу.
Поймал я её у себя только к вечеру, с опозданием на полдня, и вечером же, в каюте, провёл с ней очную ставку. На «Пеликане» это было смирение. Здесь получалось соучастие. Формула одна. Тариф разный.
Дальше эту мысль я не повёл. Я умел вести мысли дальше, меня учили, я просто впервые за долгое время выбрал не вести. У молчания была скидка, у формулы был стаж, у меня был аванс. Экономика сходилась вся, кроме одной графы, а одну графу всегда можно перенести на следующий период.
Ходка сама по себе шла хорошо. Машинное в те недели стало моим единственным помещением без второго дна.
Форсированная пара работала ровно, расход держался на моей регулировке, и я между вахтами занялся тем, что давно откладывал: полной ревизией аварийных постов. Ревизия дала результат, характерный для этого борта. Всё, что касалось живучести машины, было в образцовом порядке: огнетушители свежие, аварийный инструмент по местам, заглушки и пластыри в полном комплекте. Всё, что касалось живучести людей, было в порядке формальном: дыхательные аппараты с истекающими сроками, аптечка первой очереди укомплектована по списку пятилетней давности, носилки отсутствовали как явление. Борт готовили к спасению борта. Люди в перечне спасаемого шли справочно. Я составил заявку на пополнение, отдал Даге. Дага пробежал список, вычеркнул носилки и подписал остальное.
– Чем тебе носилки помешали?
– Куда здесь нести. – Дага не поднял головы.
Я хотел возразить и не нашёл чем. На «Ласке» действительно некуда было нести: медпункта нет, до ближайшего стационара от любой точки маршрута сутки минимум. Носилки на этом борту были бы не средством спасения, а мебелью для выноса, и Дага, как всегда, просто раньше меня довёл арифметику до конца.
Заявку, за вычетом носилок, исполнили на следующей же стоянке, без напоминаний, в полном объёме. Это тоже было в характере борта: всё, что можно купить, покупалось мгновенно. Не покупалось здесь только то, что не продаётся.
На перевалке в середине ходки случилось касание номер два, и я его засёк по специальности.
Перевалка была проходная, мелкая: сдали два места, взяли одно, час стоянки. Из часа стоянки сорок минут занял торг Даги с приёмщиком, и торг я послушал с профессиональным интересом, потому что торговались они не о цене, цена стояла в накладной, а о формулировке. Приёмщик хотел записать «принято с осмотром», Дага настаивал на «принято по счёту мест». Разница между этими формулировками для постороннего уха нулевая, а по существу это разница между «я видел, что внутри» и «я считал ящики». Приёмщик уступал по полслова в десять минут, Дага стоял, как стоит хороший фундамент, без видимых усилий, и к сороковой минуте в накладной значилось «по счёту мест». Сорок минут двое взрослых людей делили не деньги, а глагол, и оба знали зачем: глагол в этих краях был единственной вещью, которая потом предъявляется. Я записал метод. У аппарели работал скупщик-крум с ручным сканером в верхней левой, обычная фигура местного пейзажа, он просвечивал сдаваемые места для своих скупщицких надобностей, и никто ему не мешал, потому что мешать скупщику здесь всё равно что мешать мошке на целинской жатве: фауна.
Я шёл мимо него с рюкзаком на плече, в рюкзаке ехал питбой, запертый в чехле на латунную классику. Сканер вёл по мне фоном, как ведёт по всем, и на рюкзаке задержался.
На полсекунды дольше.
Полсекунды я умею взвешивать. Научили. Пять лет службы, из них год под особым отделом, ставят этот навык намертво: ты знаешь, сколько длится казённый взгляд, казённый сканер, казённая пауза перед вопросом, и любое превышение нормы регистрируешь раньше, чем успеваешь решить, регистрировать ли. Сканер скупщика прошёл по моему рюкзаку не как по багажу. Как по позиции.
Я не изменил шага, дошёл до борта, и вечером мы с Мири разобрали событие: время, место, продолжительность, полсекунды сверх фоновой. Второе касание за месяц. Первое было словесное, Дага. Второе инструментальное, чужой сканер. Интерес переходил из устной формы в приборную, а приборная форма интереса на этой ветке называлась оценкой.
И тут Мири сделала то, чего не делала семь лет.
Она дополнила правила. Сама. Наши правила безопасности писались всегда одним порядком: я предлагал, она уточняла формулировки, потому что формулировки у неё выходили чище. Порядок этот стоял с самой Академии и был из тех вещей, которые не замечаешь, пока они не изменятся. В тот вечер в журнале появился новый пункт, и появился он не проектом на согласование, а готовой записью с номером и датой:
«Докладывай до. Теперь в обе стороны. Я тоже докладываю. Начинаю с этого доклада: сканер на перевалке вёл рюкзак на полсекунды дольше фона. Зафиксировано. Доложено. До».
Я прочитал пункт дважды. «Докладывай до» было моим правилом, старым, выстраданным: любое действие, которое может кончиться вопросами, докладывается напарнику до, а не после. Правило всегда смотрело в одну сторону, от меня к ней, потому что действия совершал я, а она была той, о ком докладывают. Теперь оно стало двусторонним. Она записала себя в действующие.
Я принял дополнение кивком, буднично, как принимают у сменщика исправную вахту. Отмечать словами было нельзя, торжественность испортила бы запись, а запись была правильная. Просто я понял: моя напарница провела границу собственной инициативой, потому что мир вокруг начал интересоваться ею приборно, и она сочла, что защищаться в одностороннем порядке больше не арифметично.
Семь лет назад в подвале свалки я собирал питбой из утиля и думал, что собираю инструмент. Инструменты не дополняют правил. Я стараюсь пореже трогать эту полку, на ней лежит слишком много выводов, и все дорогие.
К двустороннему порядку прилагался и первый обмен по новому регламенту, в ту же ночь. Мири доложила «до» свои наблюдения за судовой сетью «Ласки», в которую она не совалась, но которую слышала с обвязки, как я слышу машину через переборку. Наблюдений было два, оба точные. Первое: судовая сеть борта сегментирована нештатно, кормовые объёмы отрезаны от общей шины физически, не настройкой, а железом, и в отрезанном сегменте есть свой трафик, редкий, служебный, чужого протокола. Второе: за месяц в сети не появилось ни одной записи о ней самой или о моём терминале, и вот это, доложила Мири, «информативнее наличия: у млекопитающих запись о ценном имуществе не заводится в двух случаях: когда имущество не заметили и когда учёт ведётся не здесь». Не заметили отпадало, полсекунды сканера лежали в протоколе выше строкой. Оставалось «учёт не здесь», и мы оба посмотрели на этот вывод: делать с ним ночью в ходке было нечего.
Костыль развил тему двух настроений в полноценную службу мониторинга: теперь он здоровался со мной утром и по результатам приветствия объявлял в пространство прогноз, «маг сегодня ясный» или «маг сегодня с осадками», и точность его прогнозов меня оскорбляла, потому что была выше, чем у моего собственного самонаблюдения. На «с осадками» он ко мне до обеда не подходил ближе трёх метров, и это была самая деликатная форма заботы, какую я встречал на гражданке. Однажды я попробовал обмануть прибор и поздоровался бодрее, чем чувствовал. Костыль посмотрел, объявил «маг сегодня с осадками, но врёт, что ясный» и отошёл на свои три метра.
Керро выдал лекцию по навигации окраины, всю целиком уместившуюся в два предложения. Я спросил, можно ли верить местным картам, потому что поправки в них шли пачками и противоречили друг другу. Керро сказал:
– Карта врёт. Но врёт стабильно.
И вернулся к прокладке, как возвращаются, поставив точку. Я полвахты думал над этим: мне изложили основы всей местной жизни, а не только навигации.
Выяснилось, что на «Ласке» есть свои приметы, и приметы были не морские и не лётные, а бухгалтерские. Нельзя пересчитывать деньги до расчёта, спугнёшь ведомость. Нельзя хвалить ходку, пока не сдан груз, подорожает. Нельзя спрашивать, когда придём, придём дороже. Всё местное суеверие сводилось к одному божеству, и божество это было пугливое, с прейскурантом вместо заповедей. Костыль в эти приметы верил истово и по обряду плевал через плечо на каждое нарушение, а поскольку нарушал в основном он сам, то и плевал практически безостановочно, и его окрестности приобрели из-за этого дурную санитарную славу.
У Костыля обнаружилась гордость. Я при нём назвал его должность, матрос-универсал, как стояло в судовой роли. Костыль поправил меня с достоинством, с каким поправляют учёную степень: не универсал, а универсальный. Универсал это который всё умеет одинаково, пояснил он, а универсальный это который за всё берётся. Разницу он считал принципиальной и был, если вдуматься, прав: точность самоописания у него была выше, чем у всей остальной судовой документации.
Третью примету я нарушил лично, на шестые сутки, в ходовую вахту, и нарушение было задокументировано.
Я спросил в переговорник, когда приходим. Спросил по делу: подогреватель топливной магистрали шёл на пределе, и мне нужно было знать, дотянет ли он до стоянки или менять в ходу, а «когда приходим» самый короткий способ получить число. Ответил не Керро. Ответил общий канал, голосом Костыля, которому на общем канале делать было нечего, потому что стоял он в это время у аппарели и к переговорам рубки с машинным отношения не имел.
– Нарушение. – Торжественно, как объявляют результат жеребьёвки. – Третья примета. Механик спросил, когда придём. Засчитано. Откуп по тарифу.
– Какой ещё откуп.
– Обычный. На этом борту откуп работой. Деньгами за примету не берут, примета денег не понимает. Починишь мне одну вещь, и ведомость тебя простит.
Я хотел спросить, какую вещь, и не успел, потому что в канал вошёл Керро. Он сказал одну фразу, ровно, без выражения, тем голосом, которым сообщают курс:
– Придём дороже.
И вышел из канала. А Костыль плюнул через плечо, по обряду, и плюнул он, не отходя от переговорника, так что звук прошёл по всему борту во все динамики разом, сочный, с отзвуком, как выстрел пробки, и следом за ним из капитанской каюты в тот же канал пришёл смех. Лоран смеялся недолго, секунды три, и смех у него был такой же, как всё остальное: тёплый, ровный, с хорошим запасом, и выключился он так же, как включился, без хвоста. Я стоял у щита с ключом в руке и понимал, что впервые слышу, как на этом борту смеётся капитан, и что смеётся он не над Костылём. Над приметой. Над тем, что она работает.
Вещь Костыль принёс вечером. Это был замок с его собственного рундука, сломанный так, как ломают замки только изнутри: язычок погнут, пружина растянута, на корпусе следы отвёртки, которой открывали, не имея ключа. Я спросил, кто его так. Костыль сказал, что он сам, в прошлом месяце, когда искал одну вещь и забыл, что рундук заперт.
– А зачем тебе замок. У тебя же ничего не пропадает. У тебя находится.
– Запирать буду от себя. – Костыль был серьёзен. – От других пока не требовалось.
Замок я починил за полвахты, выправил язычок, поставил пружину от запасного, и Костыль унёс его, как уносят закрытую ведомость. Примета была оплачена, и борт, судя по всему, это зачёл: подогреватель дотянул до стоянки, и на стоянке я его поменял. Когда приходим, я больше не спрашивал. Суеверие тут ни при чём. Просто я понял, что на этом борту число всегда есть, его знают трое, и получить его можно только от самого борта, по звуку, как и всё остальное.
Разгрузка второго заказа состоялась на терминале побольше прежних, и вот там я увидел человека, которого не забуду, хотя видел его в тот раз минуты полторы и на дистанции в двадцать шагов.
Контейнер сошёл по аппарели, и принимать его вышел не приёмщик. Приёмщик как раз стоял в стороне, а к контейнеру подошёл человек в плаще, и плащ был по погоде не этого узла, здесь стояла жара от плохой вентиляции, а плащ был рассчитан на холод чистых, кондиционированных помещений. Человек проверил обе пломбы, не касаясь их, одними глазами, по номерам, кивнул, и контейнер уехал.
За эти полторы минуты на разгрузочной площадке изменился звук. Я не сразу понял, чего не хватает: не хватало диспетчера. Диспетчер терминала, свист, который до того момента вёл разгрузку через громкую связь безостановочно, с руганью и прибаутками, как ведут все диспетчеры во всех портах обитаемого космоса, замолчал. Не сделал паузу. Замолчал совсем, на все полторы минуты, и заговорил снова, только когда человек в плаще ушёл с площадки. Диспетчеры не молчат. Диспетчера не заставит замолчать ни начальство, ни авария, ни конец света, на конец света у диспетчера есть отдельная ругань, а у свиста ещё и отдельная трель, от которой ноют зубы через три палубы. Здесь молчание стояло служебное, выученное, со стажем, как формула Керро.
Лоран, стоявший рядом со мной у аппарели, проследил мой взгляд и представил мне фигуру. Два слова, и в этих двух словах было больше информации, чем во всех его объяснениях за месяц:
– Заказчик. Постоянный.
Пломбы человек в плаще проверял так, как я проверяю сварной шов: не глазами туриста, а глазами приёмки, с известными заранее точками контроля. Номер, обжим, целость тросика, вторая пломба тем же порядком. Четыре точки, восемь секунд, ноль лишних движений. У этой проверки был регламент, и регламент был писаный, я такие движения отличаю: по писаному регламенту двигаются иначе, чем по опыту, экономнее и мертвее.
Лица я не запомнил, и это отдельная странность: лицо у человека было, обыкновенное, но не запоминалось, как не запоминается номер чужого наряда. Запомнил я другое. Руки без колец и без мозолей, руки, которые ничего не поднимают, должность такая. И главное: у человека не было багажа. Совсем. Ни сумки, ни кейса, ни планшета в руках. Человек пришёл на грузовой терминал чужого узла с пустыми руками и ушёл с пустыми руками, и всё, что он здесь взял, уехало отдельно от него, а всё, что он здесь оставил, не имело упаковки.
Люди с багажом приезжают и уезжают. Люди без багажа не уезжают. Они присматривают.
На обратном перегоне Костыль, единственный из экипажа, прокомментировал фигуру с разгрузки, и комментарий его я привожу целиком, как привожу показания: «Видал? Вот при таких, маг, главное правило: смотри на груз. На груз смотреть можно сколько хочешь, груз не обижается». Сказано было весело, с обычной костылёвской придурью, и только руки его в этот момент перевязывали найтовочный узел, который в перевязке не нуждался. Руки у людей вообще откровеннее лиц, это мне ещё Сарма показала, не словами, показом. У Костыля при всей его шумности руки были тихие и напуганные, и напуганы они были не вчера, а давно, привычно, как бывает напугано железо, отработавшее срок при передозах: снаружи блестит, внутри усталость по всей решётке.
Вечером борт снялся со стоянки, ведомость принесла расчёт, точный до единицы, и я сидел над тетрадью в четвёртой каюте и раскладывал ходку по полкам. Пломба сдана. Формулы каталогизированы, все три. Опись на шкафу висела. Полсекунды сканера разобраны. Правило стало двусторонним.
И поверх всего этого, последней записью дня, лежали два слова: заказчик, постоянный. Постоянный заказчик с пустыми руками, при котором молчат диспетчеры. У всякой почты, даже самой честной профессии, есть отправитель, и в тот вечер я впервые увидел его край. Край был одет не по погоде, и погоду эту возили, судя по плащу, с собой.
Последней эта запись не осталась. Правило было двусторонним с той ночи на перевалке, и второй доклад по нему Мири выдала, когда я уже закрывал тетрадь, голосом, не журналом, и так ровно, что ровность сама была частью доклада:
– Докладываю до. Лицо заказчика в архив не записано. Не по сбою: он стоял углом к камере терминала и углом ко мне, оба угла рабочие, оба выдержаны. Зафиксировано не лицо. Зафиксировано умение не записываться. Раздел под него завела новый. Название подберу, когда станет ясно, кто в нём будет вторым.




























