Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
Жанр:
Космическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)
Глава 21
Есть куда
Грузопассажирский до Целины назывался «Простор», и это было честное имя в том смысле, в каком бывают честными имена, выданные с точностью до наоборот. Простора на нижней палубе не было, была только она сама, нижняя палуба, длинный отсек с рядами криокапсул эконом-класса, проход в полтора человека шириной, потолок в вытянутую руку и освещение того казённого сорта, при котором всё выглядит инвентарём, включая пассажиров.
Посадку на нижнюю палубу проводили отдельно от верхних, через грузовой тамбур, и очередь туда стояла соответствующая: люди с мешками, люди с ящиками, люди с детьми, один человек с клеткой, в которой сидело что-то пернатое и ехало, судя по документам в прозрачном кармане на прутьях, легальнее половины очереди. Досмотр был быстрый и грамотный: смотрели не на лица, а на габариты и крепёж, и вахтенный на контроле дважды завернул чей-то багаж не потому, что запрещённый, а потому, что плохо увязан. Я оценил. Борт, который заворачивает плохо увязанное, думает о манёвре, а борт, который думает о манёвре, думает о живом. Мои ящики прошли контроль без замечаний, и узлы Стропа получили ещё одну отметку в своём послужном списке, о которой никогда не узнают.
Пока очередь втягивалась в тамбур, я успел послушать «Простор» снаружи, ладонью через поручень трапа. Борт был старый, честный и усталый в допустимых пределах: маршевая группа держала ноту ровно, вспомогательные подвывали на четверть тона выше паспорта, где-то в средней части налегке дребезжало что-то из палубного хозяйства, давно и никому не мешая. Обычный трудяга пассажирской линии, у которого всё по регламенту и ничего сверх. После полугода на борту с двумя биографиями это звучало как колыбельная. Я поймал себя на том, что диагностирую судно, на котором еду пассажиром, у которого есть свой механик и свой журнал, и ничего из услышанного мне не принадлежит. Не мой отсек. Формула, о которую я спотыкался две эпохи подряд, впервые встала на место без усилия: вот теперь действительно не мой. Весь. От носа до кормы. Целый корабль чужой ответственности, и моя подпись не держит в нём ни одного узла. Свобода оказалась устроена проще, чем о ней рассказывают: это когда твоя подпись едет в ящике и ничего не держит.
Я спустился туда с ящиками по трапу в четыре пролёта, предъявил жетон вахтенному, получил номер капсулы и место под багаж и пошёл вдоль ряда, читая палубу так, как читаю любое помещение, куда меня привезли жить: сначала магистрали, потом крепёж, потом люди.
Магистрали были хорошие. Я поймал себя на этой мысли на третьем шаге и дальше уже не сопротивлялся: шёл вдоль своего ряда и читал шину питания, как читают долгожданное письмо. Штатная. Базовая. Сечение по норме, разводка по схеме, ответвления через сертифицированные коробки, маркировка свежая, и каждая капсула, судя по индикации, висела в судовой сети отдельным учтённым абонентом, со своим адресом, со своим резервом, со своей строкой в вахтенном журнале. Всё это светилось в сети как ёлка, открыто, для любого проверяющего. Никогда не думал, что буду радоваться казённому учёту. Полжизни я считал его серым шумом, из которого состоит скука мира. Оказалось, скука мира бывает роскошью. Спросить об этом стоит у тех, кого везли без адреса в сети, только спрашивать у них уже нечем.
Я проверил свой ряд ещё раз, руками, там, где можно было без нарушения: кожухи, разъёмы в доступе, крышку ближайшей распределительной коробки, опломбированную по всей форме. Пломба была скучная, серийная, с читаемым номером. Прекрасная пломба. Лучшая из всех, что я видел за полгода.
Сосед по ряду обустраивался через две капсулы от меня: переселенец с окраины, из тех, кого узнаёшь по багажу раньше, чем по лицу, мешки, увязанные внахлёст, ящик с инструментом попроще моего, и двое детей, которых он паковал в дорогу так же обстоятельно, как мешки. Старшему объясняли про капсулу, и старший слушал с недоверием человека лет восьми, у которого уже есть опыт по части взрослых обещаний. Люди ехали за жизнью тем же тарифом, каким её теряют. Тариф не выбирает. Выбирают люди, у которых есть план, и у этого, с мешками, план был, я видел это по узлам на мешках: слабину такие узлы не держат, отчаяние тоже.
Младшая, лет пяти, смотрела не на капсулу, а на индикаторы над рядом, на зелёные ровные огоньки, и что-то про себя решала. Потом решила и успокоилась. Я её понимал: зелёный ровный огонёк это лучший ответ на большинство детских вопросов о технике, да и на взрослые, в сущности, тоже. Вся моя профессия, если ужать её до одного предложения, состоит в том, чтобы этот огонёк не врал.
Мы кивнули друг другу, как кивают на нижних палубах, без знакомства. На три недели сна знакомство не нужно, а на той стороне у каждого своя разгрузка. Дальше по ряду укладывалась крумийская семья, и багаж у них был увязан вчетверо аккуратнее моего, по числу рук; в самом хвосте палубы стоял грунд, и капсулу ему собрали из двух, спаренных по чертежу, который рисовали явно не на этом рейсе и не в первый раз. Нижняя палуба возит всех одинаково. Это её единственное достоинство, и оно немаленькое.
Достоинство это, впрочем, нуждалось в механике раньше, чем борт отошёл.
Крышка спаренной капсулы у грунда не закрывалась. Я услышал это из своего ряда: петля шла с перекосом, и створка на третьем такте привода упиралась и возвращалась, упиралась и возвращалась, с тем звуком, с каким машина делает то, что ей не нравится. Вахтенный пробовал вручную, навалившись, и створка не давалась. Он вызвал по связи судового механика; механик ответил, что наверху, на отходе, и что будет через полчаса. Грунд стоял рядом и ждал. Грунды ждут так, как ждут опоры, и это ожидание было, по-моему, единственным спокойным предметом на всей палубе.
Я подошёл. Не по должности: должности у меня на этом борту не было, только билет. Сказал вахтенному, что посмотрю, если он не против. Вахтенный посмотрел на мои руки и отошёл на шаг, что на нижних палубах означает согласие. Петля была в порядке. Перекос сидел в направляющей: при спаривании двух капсул направляющую нарастили, и наращённая часть стояла на полмиллиметра выше родной, и створка на этом полумиллиметре спотыкалась. Чертёж, по которому спаривали, был хороший. Исполнение торопилось. Я вынул из кармана ключ, тот, академический, с клеймом и с меловым крестом верфи на рукоятке, за который варран полгода назад назвал цифру, ослабил два крепления наращённой части, посадил её вровень, ладонью, по звуку, и затянул. Створка прошла. Три минуты. Ни одной пломбы я не тронул, ни одной крышки сверх той, что уже была открыта: впервые за полгода я чинил чужое и ничего при этом не нарушил.
Грунд посмотрел на створку, потом на меня, сверху вниз, долго, как смотрел бригадир на узел. Потом положил ладонь мне на плечо. Тёплую, как бетон на солнце, тяжёлую так, что я почувствовал, сколько в ней сдержано. Подержал секунду и убрал. У них это и есть вся благодарность, и вся она мне досталась. Вахтенный что-то отметил в планшете, грунд лёг в капсулу, створка закрылась с первого такта, и я пошёл к своему ряду, где у меня стоял ящик, который надо было найтовать по худшему.
Ящик я нашёл и принайтовал в багажной нише с запасом по худшему. Худшее теперь считалось по новой шкале, я перетряхнул её этим летом всю, от «болтанка на манёвре» до пунктов, которые не выговариваются, и найтовка вышла соответствующая: вахтенный, проходя, посмотрел на мои концы с уважением и что-то отметил у себя в планшете. Наверное, «пассажир с опытом». Привычки извещены о новой шкале и возражений не имели.
Вахтенный по палубе оказался разговорчивым, из тех, кому смена длинная, а собеседников по штату не положено. Проверяя мою нишу, он кивнул на ящик:
– Механик?
– Механик.
– На Целину по контракту или как?
– Или как.
– Понял. – С уважением к формулировке. – У нас полборта таких. – Он глянул на индикацию ряда, доверительно: – Капсулы не бойся, техника надёжная. За шесть лет ни одного замечания.
– Знаю. Я шину смотрел.
– Чего смотрел?
– Шину питания. Хорошая. Учтённая.
Вахтенный посмотрел на меня внимательнее, что-то прикинул и решил не выяснять. Правильно решил: объяснять, почему пассажир нижней палубы читает шину питания как гарантийное письмо, мне пришлось бы через истории, которые не рассказывают на первой вахте. Он ушёл дальше по ряду, а я остался с лучшим комплиментом, какой мог выдать этому борту, и борт его даже не услышал. Ничего. Хорошие борта комплиментов не ждут. Им хватает учёта.
До погружения оставалось часа три судового времени. Их полагалось потратить на еду, санблок и бумаги, и я потратил их на еду, санблок и бумаги, только бумаги у меня были свои.
Еда на нижней палубе выдавалась сухим пайком перед погружением, по счёту мест, и я съел свой на откидной скамье у багажных ниш, рядом с соседом-переселенцем, который кормил детей из своего, домашнего, не доверяя казённому. Мы обменялись за едой десятком слов, ровно тем количеством, которое положено по здешнему этикету. Откуда он сам, он сказал одним словом, названием узла, которое я слышал в очереди на перевалке, и добавил, что там теперь талоны, а на талоны не улетишь, вот он и улетел, пока ещё брали кредиты. Потом он спросил, бывал ли я на Целине. Я сказал, что родился. Он помолчал, пережёвывая эту информацию вместе с пайком, и спросил то единственное, что спрашивают в таких случаях люди с мешками и детьми:
– Жить можно?
Я подумал. За этим вопросом у него стояло всё: проданное жильё, три недели сна, двое детей и узлы на мешках, которые не держат отчаяния. Врать было нельзя, пугать бессмысленно.
– Работать можно, – сказал я. – Жизнь из этого собирается. Не сразу и руками.
– Руками умеем, – сказал он, и по тому, как он это сказал, я понял, что доедет и соберёт.
Больше мы не разговаривали. Куда он летит, от каких талонов к каким, я ему объяснять не стал: человек с двумя детьми имеет право узнать это по прибытии. Всё существенное было передано, а несущественное на нижних палубах не возят: перевес.
Сначала письмо.
Писал я его на терминале в хвосте палубы, казённом, обшарпанном, с клавиатурой, на которой чаще всего нажимали кнопку отправки: буквы на ней не осталось вовсе. Письмо шло Марку, на кубрик, как всегда, и я в кои-то веки знал заранее, что в нём будет, потому что составил его ещё на вокзале, в уме, между инвентаризацией и посадкой.
Получилось три строки. «Жив, здоров, с борта ушёл сам, бумаги чистые. Планы появились. Подробности при встрече. Ставку в тотализаторе не менять».
Я перечитал и оставил как есть. Кубрик заслуживал длинного. Про полгода, про долю, про девятнадцать мест, про то, почему «с борта ушёл сам» весит в этом письме больше всех остальных слов вместе. Длинное не в письме. Или не в этой эпохе. Есть вещи, которые рассказываются только с ногами на чужой койке, когда Дэйв требует подробностей и заодно делает вид, что чинит приёмник, а Марк молчит так, что рассказывать можно. Вопрос остался открытым и поехал со мной. Открытые вопросы, как выяснилось за семь лет, самый прочный багаж: не бьются, не текут, веса не имеют.
Кнопку отправки я нажал сразу, без утреннего пересмотра, который завёл на «Ласке»: пересматривать в трёх строках было нечего, отбор правды произошёл ещё на стадии состава. Терминал мигнул, письмо ушло в очередь пакетной связи и полетит теперь от узла к узлу, обгоняя меня недели на полторы. Кубрик узнает, что я жив и с планами, раньше, чем я проснусь. Правильный порядок: хорошие новости должны приходить раньше своих авторов, у авторов всегда найдётся, чем их испортить.
Строку про ставку Марк поймёт. Новый тотализатор кубрика на меня стоял с выпускного, и логика Дэйва «ставки замерли, это к возвращению» получала теперь подтверждение расписанием: борт до Целины, три недели, нижняя палуба. Я возвращался. Не туда, откуда уехал, на Целину, а не в кубрик, но по меркам тотализатора это была одна и та же ставка. Пусть стоит.
Отход я не увидел, на нижней палубе нет иллюминаторов, зато услышал весь, от первого щелчка захватов до выхода маршевой группы на крейсерский режим, и прослушал его лёжа, с закрытыми глазами, как слушают музыку люди, которым не досталось билета в зал. «Простор» отчаливал грамотно и скучно: подработка маневровыми строго по нормативу, разгон по пологой кривой, переходы между режимами без единого рывка. Пилот там сидел немолодой и равнодушный к красоте, то есть лучший из возможных. В какой-то момент палубу мягко повело, компенсаторы съели остальное, и узел, гадюшник, галерея с человеком в плаще, вербовочные конторы, кассы без вывесок, всё это начало отваливаться от меня со скоростью, которую я знал по сводкам: крейсерская, средняя для класса, безнадёжная для погони, если бы за мной кому-то было нужно гнаться. За мной не гнались. Меня отпустили с улыбкой, и это по-прежнему было самой странной частью всей истории: я увозил в себе знание, за которое в плохих романах убивают, и знал при этом, что оно надёжно обесценено моей же подписью в журнале. Система защиты у этих людей была встроена в делопроизводство. Патронов она не требовала вовсе.
Эпохи пахнут, я знал это давно. Целина пахла землёй и горячим металлом, Академия озоном и казармой, «Дятел» работой, «Ласка» оборотом. «Простор» не пах ничем, кроме вентиляции и чужого пайка, и это был правильный запах для перегона между эпохами: нейтральный носитель, транспортная тара. Эпоха, в которую я ехал, запаха ещё не имела. Точнее, имела, но по памяти: земля, горячий металл и ветер, в котором за километр слышно, что у соседей сеялка опять идёт с перекосом. Через три недели проверю память на точность.
Потом тетрадь.
Я достал её в последний час, когда палуба уже угомонилась, соседи попаковались в свои капсулы, и вдоль ряда осталось только дежурное освещение да ровный шум вентиляции, самый честный шум в мире: воздух по норме, без фокусов, для всех абонентов сети поровну.
Кормление шестьдесят пятое. Я вывел номер, как положено, и дальше писал медленно, потому что запись была итоговая, а итоговые записи не любят скорости.
«Чужих кораблей было три. Первый научил, что систему не переспоришь. Второй научил, что она не виновата. Третий научил, что бывает хуже системы: человек без неё. Вывод по совокупности: свой. Происхождение вывода: посчитано на трёх бортах. Оплачено не мной».
Я посидел над последней строкой. Она была самой точной в записи и самой тяжёлой, и смягчать её я не стал. Вывод действительно оплачивали другие: бригада, которой не хватило таблицы, девятнадцать мест, которым не хватило шины, механик, который ушёл между двумя записями и теперь пишет мелко на Ронде-узле. Моя доля в оплате была самой маленькой, полгода и одна подпись, и именно поэтому запись полагалось хранить, как хранят чужие квитанции: не тебе выбрасывать.
Ниже итога я сделал то, чего формат тетради не предусматривал, и оговорил нарушение прямо в тексте, как уже делал однажды: приложение к кормлению, опись немашинного. Люди по бортам, столбиком, без фамилий, по должностям и урокам. Капитан, которая считала людей и оставила мне таблицу как эталон: таблица должна защищать живых, иначе это не таблица, а надгробие с графами. Старший бригады, чьи узлы держали мой ящик прямо сейчас, двумя палубами ниже его науки. Механик, чей щуп ехал в том ящике инвентарной передачей через два борта. И вторая колонка, короткая: капитан, который научил меня читать обаяние как техпроцесс. Суперкарго, который показал, что точность бывает формой равнодушия, а бывает формой ярости, и снаружи их не различить. Пилот, который двенадцать лет возил «что везётся» и сумел четырьмя словами завещать мне не свой счёт. Опись заняла полстраницы. Я перечитал её и увидел то, ради чего затевал: вторая колонка не отменяла первую. Обе ехали со мной, и пользоваться предстояло обеими, потому что на кладбище кораблей, куда я направлялся, торгуют не только корпусами, и читать людей там придётся с точностью до сотых.
Рука, закончив, сама потянулась ниже, к строке, которую тянуло записать с «Пеликана». Про руки, которые надёжнее всего состава. Я подержал карандаш над бумагой и в последний раз не записал. Не из суеверия. Из методики: вывод по-прежнему не имел базы, одни руки на моей памяти уже подвели состав, мои собственные, когда подписывали журнал за бортом с двумя биографиями. На своём корабле проверю. База начинается через три года, с первого дня, с первого моего борта, где руки и состав наконец совпадут в одном лице, и посмотрим, что покажет длинная серия. Тетрадь приняла отказ спокойно. Мы с ней давно договорились, что незаписанное тоже учитывается, просто по другой ведомости.
Кормление вышло длинным, с приложением, и тетрадь приняла его, как показалось мне, с удовлетворением инструмента, которым наконец поработали по полному профилю. Шестьдесят пять кормлений за три борта. Негустая статистика, если считать по головам, и очень густая, если по весу: в этой тетради не было ни одной строки, которая не была бы оплачена. Кем оплачена, я записал сегодня честно.
Жестянка ехала в ящике, я не стал её доставать, но пересчитал план перед сном, коротко, по-целински, как проверяют найтовку перед манёвром: доступ есть, маршрут начат, до корыта три года. Цифры сходились. Банка ехала багажом, а весила планом, и я слышал этот вес через переборку ниши, как слышу всё остальное: не ухом, составом.
Перед тем как убрать тетрадь, я пролистал её назад, всю эту эпоху, от первой записи до шестьдесят пятой. Листал быстро, по диагонали, как листают журнал обслуживания при приёме дел, и видел то, что видно только на пролистывании, а не при чтении: динамику. В начале записи были частые и жирные, дефект на дефекте, машина с двумя биографиями кормила тетрадь щедро. К середине пошли пустые заголовки, дни, где было слишком много не железа. К концу записи стали редкие и короткие, и последние из них были уже не про машину вовсе. Тетрадь честно отработала прибором и показала кривую, которую я в реальном времени не видел: кривую того, как из моей работы полгода уходило железо и приходило то, чему в тетради не было граф. Прибор показал. Оператор посмотрел. Вывод оператор уже записал выше, шестьдесят пятым номером.
Пустые заголовки я трогать не стал, хотя рука чесалась хоть теперь, задним числом, заполнить. Нельзя. Пустые заголовки были самыми точными записями за эти полгода, точнее цифр: они показывали места, где инструмент упёрся в предел применимости. Хороший механик такие места не закрашивает. Он их размечает и обходит по другой ветке. Другая ветка у меня теперь была, пятью шагами, с одной честной дырой.
Оставалось последнее, и оно пришло само, как приходило всегда.
«Раздел „Ласка“ закрыт, – сказала Мири, тихо, по-ночному, хотя ночь на нижней палубе понятие условное. – Итог по разделу: отрицательный. Итог по периоду: положительный. Пояснение расхождения: появилось слагаемое».
Я лежал в открытой капсуле, слушал вентиляцию и ждал, будет ли продолжение. Продолжение было.
«Дополнение к итогам, – продолжила она, не дождавшись от меня вопроса, потому что вопросов у меня не было, а сводка была. – Период: шесть лет, из них три борта. Начальное состояние: курсант, ноль опыта, один питбой. Конечное состояние: механик высшего разряда, три характеристики, инвентарь укомплектован, план утверждён, первое слагаемое внесено. Динамика положительная по всем графам, кроме одной. Графу не называю. Она не считается в этой системе единиц».
Какая графа, мы оба знали. Есть графы, которые не заполняются от руки и не считаются ни в какой системе единиц, и лежат открытыми через всю бухгалтерию, и правильно делают, что лежат: закрытая, она означала бы, что я согласился. Я не согласился. Я просто научился везти её так, чтобы не билась.
«Формулу продолжаю. До».
«До» вместо прощания я услышал второй раз в жизни. Первый был полгода назад, на другом вокзале, между эпохами, и тогда я полдня разбирал, что это было: обрыв связи, сбой, оговорка машины. Теперь я знал, что это. Это было её слово из одной буквы алфавита обещаний. До связи, до встречи, до корабля, до всего, что стоит в плане после запятой. Самое ёмкое слово в моём словаре, и не мной придуманное. Хорошие слова вообще редко достаются нам от нас самих.
– До, – сказал я вслух, тихо, потому что понятое не дублируют, но на обещания это правило не распространяется: обещания полагается подтверждать голосом.
Инструктаж по капсуле шёл по палубной трансляции, записанным голосом, бодрым и стёршимся от повторов: займите ложемент, пристегните, не ешьте за час, при пробуждении не вставайте до сигнала. Я слушал его, как слушают знакомый регламент, сверяя с тем, что знал сам, а знал я про это устройство больше, чем голос из трансляции, и знание моё было с двух сторон крышки. Изнутри, как пассажир, дважды за жизнь. Снаружи, как механик, одну ночь на тёмном причале, при двух прожекторах из шести, когда такие же капсулы, только серые и без адреса в сети, принимались по счёту мест. Я дал этому знанию пройти сквозь себя, не задерживая и не гоня. Оно теперь было частью состава, как изолента в ящике, и держать его следовало, как держат сухой запас: не трогать без надобности, а надобность впереди предвиделась.
Разница между мной и теми девятнадцатью не была разницей устройства. Устройство то же: ложемент, контур, крышка, иней. Разница была в трёх строках учёта: моя капсула значилась в судовой роли, мой адрес светился в сети, и на той стороне меня ждал план, а не накладная. Всё. Три строки. Я запомнил размер этой разницы навсегда, потому что механику положено знать допуски: между пассажиром и грузоместом зазор не толще листа ведомости, и держится он не железом, а тем, кто и как ведёт бумаги. Поэтому свою я решил вести сам. Вся длинная дорога к этому решению уместилась теперь в короткое действие: я ехал его исполнять.
Вахтенный прошёл вдоль ряда, проверяя крышки. Сосед с мешками уже спал в своей капсуле, и его дети спали в своих, уменьшенных, и индикация над всеми тремя горела ровной зелёной строкой, учтённая, штатная, с адресом в сети. Изморозь понемногу схватывала смотровые окошки соседних капсул снаружи, обычная, честная изморозь пассажирского класса, у которой все документы в порядке.
Я закрыл тетрадь, убрал её в пенал под подушку капсулы, куда положено класть ценное, и лёг как следует. Крышка пошла вниз с мягким гидравлическим выдохом, система опроса пробежала по мне зелёными строчками, температура, состав, давление, пассажир один, учтён, адрес в сети присвоен.
Засыпание в капсуле похоже на затопление отсека, только тёплое. Шесть лет назад, уходя в такой же сон, я слышал чужой голос, который обещал мне на той стороне много работы, и это была правда, и работа была чужая. Теперь голосов не было. Была вентиляция, ровная, по норме, и за ней, дальше, за три недели хода, лежало то, что я впервые в жизни выбрал сам, окном, не глядя на первое.
На той стороне Целина. Кладбище кораблей. Мой корабль, который меня ещё не знает.
Билет в один конец. План на три года. Свой корабль. Работай.




























