Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
Жанр:
Космическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)
Глава 5
Свой человек
Перегон шёл через жёлоб. На приличных ветках такого сооружения не существует.
Жёлобом здесь звали технологический коридор в старом рудном поле: два десятка километров пространства, вычищенного горнодобытчиками ещё при конкордатской разметке сектора, узкий прямой проход сквозь гряду, где по обе стороны висит невыбранная порода, а по оси когда-то ходили рудовозы. Рудовозы ушли вместе с рудой, разметка осталась, и разметкой этой пользовались те, кому двадцать километров тени дороже двухсот километров открытого обхода. Обход простреливался диспетчерскими радарами соседнего узла насквозь, а заодно и патрульным ретранслятором на буфере. Вышку того узла держали свисты, а свистов с диспетчерской не сгоняет ни начальство, ни война: слышат они всё равно лучше начальства. Жёлоб не простреливался ничем, кроме здравого смысла, и здравый смысл в здешних тарифах шёл по самой низкой ставке.
Зачем мы шли жёлобом, мне не объясняли, а я после описи на шкафу не спрашивал. Груз шёл штатный, с документами, по крайней мере в той сводке, которую видел я. Возможно, дело было не в этом грузе, а в привычке борта: маршрут прокладывается не под ходку, а под ремесло, и ремеслу тень нужна всегда, даже когда везёшь прокладки. Тропа протаптывается заранее, чтобы в нужный день быть тропой, а не приключением.
Керро вёл жёлоб на ручном, по маякам старой разметки, из которых горела едва половина. Скорость он держал выше, чем держал бы я на его месте, и ниже, чем хотел бы Лоран, я это понял по одной реплике капитана в переговорнике, спокойной, шутливой и подгоняющей. Стены прохода в обзорные экраны выглядели, как выглядит любой камень в невесомости: неподвижно и терпеливо. Камень умеет ждать лучше всех нас.
Маневровый контур отказал на одиннадцатом километре, в самом узком месте, где старая разметка сужала проход до четырёх сотен метров.
Отказ я услышал раньше, чем его увидела автоматика, и говорю это не для похвальбы: от этой форы дальше считалось всё. Правый носовой блок маневровых дал знакомый мне звук: короткий сип на открытии клапана, каким сипит магистраль, куда попал газ не той плотности. Через несколько секунд после сипа блок должен был получить команду на коррекцию, потому что жёлоб вёлся серией мелких коррекций, и на этой команде магистраль имела все шансы не отработать.
На сипе держится вся дальнейшая хронология. Маневровый блок этой серии перед каждым импульсом открывает клапан подачи, и звук открытия у здорового блока сухой, щелчком, без послезвучия. Сип после щелчка означает, что в магистрали газ: гидравлика сжимается плохо, газ отлично, и на следующем рабочем импульсе блок вместо расчётного усилия выдаст подушку. В обычном полёте подушка это неприятность: коррекция выйдет вялой, автоматика доберёт вторым импульсом, экипаж и не заметит. В жёлобе шириной четыреста метров, где коррекции идут серией и каждая обязана отработать в свою секунду, подушка это стена. Та самая, терпеливая, в обзорном экране.
Автоматика сип не слышит. Автоматика узнаёт о завоздушенной магистрали в момент, когда даёт команду и не получает расчётного ответа, то есть на один импульс позже, чем нужно. Ухо узнаёт на открытии клапана, на холостом цикле, за импульс до. Вся моя фора равнялась одному импульсу, секунд восемь по циклограмме жёлоба.
Я нажал вызов рубки раньше, чем додумал фразу.
– Керро. Правый носовой не бери. Магистраль завоздушена.
Пауза у пилота была нулевая: он не спросил, кто говорит, почему завоздушена и откуда механик из машинного знает про носовой блок. Он спросил единственное, что имело смысл:
– Сколько у меня без него?
– Левым и кормовыми доведёшь до расширения. Дальше никак, на развороте без правого не впишешься.
– Считаю до расширения, – сказал Керро. – Чини.
И я чинил, и следующие тридцать с чем-то минут я помню так, как помню все лучшие получасы своей жизни: по секундам и без единой лишней мысли.
Свалочный темп, так я это зову про себя. Дома, когда на свалке резали корпуса, а подъёмник держал плиту на честном слове и один страховочный трос уже лопнул, я узнал, что у рук есть отдельная скорость, которая включается не от желания, а от цены ошибки, и что в этом темпе нельзя торопиться, торопливость в нём смертельна, в нём можно только не останавливаться. Я не останавливался. Вскрыл магистраль на разъёме у блока: газ в гидравлике, так и есть, сип не врал. Источник искать некогда, источники ищут живые, а мы пока считались условно живыми. Я поставил времянку: перепустил контур через резервную ветку, ту самую избыточную, дублированную, которую на нормальном курьере не нашёл бы, потому что её там не было бы, и на этом месте я мысленно поблагодарил вторую биографию борта, с которой у меня были сложные отношения. Прокачал. Стравил. Пузырь вышел на седьмой минуте, длинный, злой, с той отвратительной упругостью, с какой выходит газ, которому в магистрали понравилось.
Всё это время борт шёл. Я слышал его двумя каналами сразу: подошвами, через дрожь корпуса на коррекциях, и ухом через переговорник, где Керро вёл счёт вслух, ровным голосом, без выражения, как ведёт метроном: коррекция, дистанция до стены, дистанция до расширения. Один раз он сказал «считаю до трёх, на „два“ будет поздно», и сказал это тем же метрономным тоном, и я до сих пор не знаю, была ли это шутка. У Керро юмор и навигация шли одним каналом, не различить.
На расширении мы встали в дрейф, я закончил времянку начисто, прогнал блок на всех режимах, нашёл источник газа: разъём с уставшим уплотнением, из тех, что меняются за десять минут при плановом обслуживании и убивают борт при неплановом. Поменял. Прогнал ещё раз. Доложил в рубку: правый носовой в строю, ограничений нет.
– Понял. Считаю с правым, – сказал Керро.
И добавил, после секундной паузы, первую за весь отказ фразу не по делу, и в его исполнении это была речь на юбилее:
– Слышал раньше приборов. Так не бывает.
– Бывает, – сказал я, потому что скромность в технических вопросах есть форма вранья.
Мири в отказе отработала со мной парой, штатно и без чудес, а штатность в таких делах дороже чудес. Пока я вскрывал разъём, она держала передо мной три цифры, ровно те, что мне были нужны: остаток хода до расширения по счислению Керро, давление в резервной ветке, температура блока. Обновляла без запроса, голосом в наушник, сухо, с интервалом в полминуты. Ни советов, ни прогнозов, ни «осторожнее», которого не выношу в аварийной работе. Диагностическую сводку по контуру она выдала мне одним пакетом, когда я запросил, и в пакете не было ни одной лишней строки. Семь лет совместной работы звучат именно так: как тишина, из которой в нужную секунду выходит нужная цифра и уходит обратно в тишину.
Времянка была такая: перепуск через резервную ветку в обход завоздушенного участка, дроссель на три четверти, чтобы не гнать пузырь дальше по контуру, стравливание через верхнюю точку на каждом холостом цикле. Кустарно, зато обратимо, а обратимость в аварийной схеме главное достоинство: времянка, которую нельзя снять без следа, называется не времянка, а новая конструкция борта, и прав на новые конструкции мне никто не выдавал.
Жёлоб мы дошли штатно, вышли, легли на курс.
В переговорнике, на общем канале, пока борт ещё дышал после жёлоба, состоялся обмен, который я привожу дословно, потому что в нём весь борт как на витрине. Лоран: «Рубка, доложить состояние». Керро: «Идём. Носовой в строю. Механик успел». Лоран, после паузы в полтора удара сердца: «Груз?» Керро: «Цел». Лоран: «Хорошо». Порядок вопросов я отметил тогда же, на автомате. Груз в опросном листе капитана шёл второй строкой, сразу после хода. Людей в опросном листе не было. Мы проходили по строке «механик успел», в составе оборудования.
А потом, на спаде, случилось то, ради чего я тот перегон и помню. Сначала Костыль. Он влетел в машинное с грохотом, сияя всей своей широкой конструкцией, заорал «маг, ты железный бог» и хлопнул меня по плечу, от души, по-бригадному, как хлопали на «Дятле» после нарядов. И одёрнул руку. Сам. На середине второго хлопка, будто вспомнил про напряжение на шине. На этом борту не было жанра похлопать. Жанр удивился первым, раньше нас обоих, и Костыль, чтобы замять неловкость, перевёл хлопок в жест «ну ты понял», а я сделал вид, что понял, и мы разошлись, довольные друг другом и оба слегка ушибленные не о плечо.
Потом пришёл Лоран.
Он спустился в машинное сам, что делал редко, постоял над разобранным разъёмом, послушал мой короткий доклад: причина, времянка, замена, в строю. И посмотрел на меня.
Я этот взгляд увидел целиком, потому что смотрел в ответ. Взгляд был долгий, секунды три, и в нём не было благодарности, то есть она там была, слоем, сверху, как смазка, но под смазкой шло главное: пересчёт. Я видел этот взгляд раньше, на других лицах. Так Дага смотрел на грузы. Так скупщик смотрит на агрегат, который принесли сдать по цене лома, а агрегат оказался живой. Лоран пересчитывал меня, и старая цифра его больше не устраивала: инструмент оказался дороже ценника.
Мне понравился этот взгляд. Это худшее, что я могу о себе сообщить.
Без этого худшего дальше не понять ничего. Мне было двадцать один, позади у меня лежал месяц, о котором я не говорю, руки у меня были единственным содержимым моей жизни, которое не подвело ни разу, и когда человек с тёплым голосом посмотрел на мои руки как на актив, поднявшийся в цене, во мне не включилось ни одной сирены. Во мне включилось удовольствие. Тихое, тёплое, гладкое, как его формулы. Сирены включились у других, у Мири в журнале, а я в тот час стоял в машинном довольный, и довольство моё было того сорта, о котором Сарма предупреждала бы… нет. Стоп. Сарма молчала. Её совет лежал на складе, и в тот день я к складу даже не подходил.
Разбор отказа я провёл сам с собой, по всей форме, потому что другой разборной инстанции на борту не имелось, а отказы без разбора возвращаются.
Вопрос первый: откуда газ. Ответ: уплотнение разъёма отработало ресурс, ресурс у него конечный и в регламенте прописан. Вопрос второй: почему уплотнение не заменили по регламенту. Ответ: потому что регламента нет, есть здравый смысл, а здравый смысл, в отличие от регламента, не помнит дат. Уплотнения этой группы, судя по биркам, меняли полтора года назад, чужим торопливым почерком, не Шила; дальше в датах стоял пробел размером с человека. Вопрос третий, главный: сколько ещё таких разъёмов на борту. Ответ я получил за следующие двое суток, проведя сплошную ревизию обоих контуров: четыре. Четыре уплотнения на границе ресурса, любое из которых могло выдать мне такой же сип в таком же жёлобе, только, возможно, без форы. Я заменил все четыре, внёс в свою тетрадь график замен на год вперёд, и на этом месте обнаружил, что завёл на «Ласке» регламент. Явочным порядком, без утверждения, в личной тетради. Так на этом борту, похоже, заводилось всё осмысленное: явочным порядком, в обход, тихо. Официальный канал был занят под настроение капитана.
Опись с дверцы шкафа к тому времени исчезла. Сняли её так же молча, как повесили, назавтра после жёлоба, и на дверце остался только след от клейкой ленты, квадратом. Переоценку, выходит, здесь оформляли тем же порядком, что и взыскание: листом, без слов.
«Ласка» в этой работе была отзывчива, как всё это время: лёгкая машина, честная на отклик, приятная рукам. Жалко, что с такой биографией. Вторая жалость этого сорта за месяц, я их считал, потому что жалость к железу у меня профессиональная и дозированная, а тут она шла с превышением нормы. Борт был хороший. Борт был по-настоящему хороший, и именно это злило: хорошую машину увели в тень, как уводят способного парня в скупщики, и она там блестела, быстрая, ухоженная, с глушёным выхлопом, и не знала о себе главного, потому что машины, в отличие от нас, анкет не читают.
На стоянке, куда мы пришли на третьи сутки после жёлоба, вечером был стол.
Первый общий стол за месяц с лишним: Лоран объявил его сам, по случаю «второго рождения борта», и я увидел, как это делается у него. А делалось это блестяще. Из ниоткуда возникла жаровня, из личных отсеков возникла еда, какой я на этом борту не видел: окраинная кухня, специи чужого сектора, от которых слезились глаза и веселело сердце. Стол, который месяц стоял мебелью, на один вечер стал учреждением. Лоран сидел во главе, разливал, дирижировал, помнил, кто что любит: Керро отдельно нарезанное, без соуса, Костылю двойное, мне, оказывается, без острого, и я не помнил, чтобы сообщал ему про острое, а он знал. Обаяние включает память на чужие мелочи, и память эта работала безупречно, как всё оплаченное.
Было тепло. Без иронии: было по-настоящему тепло, и смеялся я в тот вечер искренне, и Костыль с тремя добавками был прекрасен, как явление природы, и Дага, единственный раз на моей памяти, произнёс за столом подряд четыре предложения, из которых два не содержали числительных. Ел он, впрочем, всё равно считая. Считать он не переставал и во сне, я уверен в этом профессионально.
Выяснилось, что Костыль умеет петь. Никто не просил, в том и прелесть: на второй добавке он сообщил, что такой стол без песни есть нарушение технологии, и исполнил окраинную, длинную, где в каждом куплете кто-нибудь что-нибудь вёз и не довозил, а припев подводил баланс. Песня была ужасная и прекрасная, Костыль дирижировал себе вилкой, и на третьем куплете подпевал даже Дага, одним словом, тем, которое цифра.
Керро за столом рассказал единственную за вечер историю, четыре предложения о том, как он однажды вёл борт через пылевой фронт по счислению, без единого маяка, семь часов. Маяки на том фронте в тот год сняли, все разом, это он сказал как про погоду, и стол не спросил, кто снимал. Кончалась история так: «Вышел. Ошибка была четыре секунды. До сих пор думаю, где взял три лишние». Стол посмеялся, а я нет, потому что услышал, как это сказано: без гордости, с досадой. Человек семь часов держал в голове весь сектор и до сих пор перебирал, где потерял три секунды точности. Лучшие руки борта после моих, сказал бы я, если бы меня спрашивали, только руки у него росли из другого места: из той же досады, что у меня.
Я услышал, как смеётся Лоран. По-настоящему, запрокинувшись, на костылёвском припеве. Смех у него был хороший, заразительный, без коробки передач, и я говорю это честно: в тот вечер за столом капитану было весело взаправду. Это ничему не противоречило и ничего не отменяло. Просто у людей его сборки настоящее и служебное не враждуют, а работают посменно, и настоящему тоже выделено время в графике. Праздник по расписанию, смех по случаю, всё искреннее, всё учтено.
Байки травил Лоран, и травил мастерски. Про гильдейские рейсы, про диспетчеров, про грундскую артель, которая на спор переставила катер без крана, про комиссию, которая его съела. Легенда пошла вторым слоем, с подробностями: сколько лет налёта, какой процент замечаний, как звали председателя комиссии, сколько человек подписало заключение, и что лоты, из-за которых всё вышло, он возил ещё с пломбой, и слово «ещё» за столом никто не переспросил. Я слушал и кивал, потому что меня тоже ела система и вкус я помнил.
Числа в его байках были круглые. Все. Двенадцать лет налёта, ровно. Ноль замечаний, ровно. Пять подписей, ровно. У живых историй числа с заусенцами: одиннадцать с половиной, два замечания, одно снято, подписей было то ли шесть, то ли семь, забыл, там ещё одна неразборчивая. Я это знаю, потому что моя собственная история состоит из заусенцев целиком. Круглые числа выдают изделие, отлитое задним числом, литьё всегда глаже поковки.
Заметил ли я это тогда, за столом? Заметил. Сделал ли что-нибудь с замеченным? Сделал: заметил и забыл. Заметить и забыть, так на этом борту работала вся оптика, и моя уже начинала работать по-местному.
Тост Лоран поднял один, в конце, и тост я помню дословно, потому что в нём был весь борт с ходовыми огнями:
– За груз, который доехал.
Все выпили. Я тоже. Тост без адресата: пьют за груз, не за людей, которые его довезли, и не за борт, который его вёз, и уже совсем не за тех, кто его дождался. За груз. Груз в этой формуле был единственным подлежащим, а мы все, вместе с «Лаской», шли приложением.
Мири подвела итог вечера одной строкой в журнале, и строку я нашёл уже за полночь, вернувшись в каюту тёплым, сытым и почти своим:
«Праздник учтён. Периодичность праздников коррелирует с выручкой. Корреляцию записываю. Выводы дорожают».
Я перечитал и услышал в этой строке то, чего в ней формально не стояло: предупреждение. Не мне даже, а себе самой: мы обе, она и я, начинали видеть на этом борту больше, чем безопасно проговаривать, и она первой ввела режим экономии. Я оценил режим. Присоединяться не стал. Мне было тепло, а тепло экономии не способствует, это я знал и проигнорировал.
Ещё одну вещь про тот вечер я заметил уже в каюте, перебирая его заново. За столом ни разу не прозвучало ни одного вопроса. За весь вечер. Люди сидели три часа, ели, пели, смеялись, и никто никого ни о чём не спросил: ни «а как ты», ни «а что дальше», ни «а помнишь». Все реплики шли утверждениями. На «Дятле» стол состоял из вопросов наполовину, вопрос там был валютой внимания. Здесь валюта не ходила даже в праздник. Праздник на «Ласке» был устроен как хороший глушитель: тепло, громко, сытно, и ни одного отверстия, через которое что-нибудь могло бы выйти наружу или войти внутрь. Техника безопасности, доведённая до кулинарии.
А в самом конце вечера, когда стол опустел и Костыль унёс жаровню, Лоран задержал меня у двери, легко, одним поворотом корпуса, как задерживают жестом, а не словом.
– Хорошо работаешь, Форк. Маги приживаются, фокусники нет. Ты приживаешься.
Я кивнул. Закольцовка первого дня, отметил я, у капитана хорошая память на собственные формулы, признак аккуратного хозяйства.
– Шило до тебя спрашивал много. – Без перехода, тем же тёплым тоном. – Ты спрашиваешь мало. Мне нравится динамика.
И улыбнулся. И добавил, уже отворачиваясь, лёгко, как добавляют привет общим знакомым:
– К слову: Шило пошёл на повышение.
Я шёл в каюту по тихому коридору, и арифметика шла со мной. Три версии стали четырьмя. Четвёртая совпадала с первой, слово в слово, «пошёл на повышение», тот же автор, та же формула, два вхождения. Совпадение версий у одного автора это уже не версия. Это почерк.
И заодно я получил ответ на вопрос, которого не задавал: чем кончается на этом борту динамика «спрашивал много». Она кончается повышением. Мне только что показали, спокойно и тепло, между тостом и отбоем, всю траекторию: вот сколько спрашивал предыдущий, вот куда его повысили, вот как мало спрашиваешь ты, и вот как это нравится руководству. Учебный плакат, а не разговор. Висел бы в красном уголке, если бы на «Ласке» был красный уголок, но красного уголка здесь не было, здесь вся наглядная агитация выдавалась устно, по расширенному допуску, в графе «прочее».
В каюте я открыл было тетрадь, дефект с завоздушенной магистралью тянул на кормление по всем статьям: живой отказ, красивая диагностика по слуху, времянка с обратимостью. Рука уже вывела заголовок. И остановилась. Кормление, понял я, выйдет не про машину. Машина отработала честно: уплотнение состарилось, газ пришёл, ухо услышало, руки успели, все участники вели себя согласно своей природе. Не согласно своей природе вёл себя только регламент, которого не было, а про отсутствие регламента тетрадь дефектов не пишет, это жанр других тетрадей, служебных, из тех, что я больше не веду. Я закрыл тетрадь на заголовке, без текста. Первый в моей практике дефект, который отказался оформляться: слишком много в нём было не железа.
Борт за переборкой засыпал, сытый и целый, спасённый моими руками, и где-то в носу засыпал капитан, который сегодня дважды пересчитал меня в свою пользу: один раз взглядом, один раз плакатом.
Свой человек, вот как это называлось. Меня делали своим человеком, по всем правилам местной сборки: аванс, тепло, стол, переоценка, прививка от лишних вопросов. Сборка шла отлично. Изделие не сопротивлялось. Изделию нравилось.
В дверь постучали. Это был Костыль, с судком в руке и с лицом человека, который несёт не своё и этим гордится.
– Со стола. Капитан велел: твоё, без острого. Свои доедают.
Я взял. Судок был тёплый, и отложено в него было, судя по тому, как лежало, в начале вечера, до песни и до тоста, с нетронутого: кто-то заранее знал, что я уйду сытым, и позаботился, чтобы сытости хватило до утра. Костыль уже шёл по коридору и у поворота обернулся, без отмеренной паузы, с ходу:
– Завтра тихо идём, маг. Транспондер гасим. Зачем, не спрашивай. Четвёртая примета, только что придумал.
Я не спросил.




























