Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
Жанр:
Космическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
Глава 10
Оценка
– Доложить надо было раньше. Не получилось. Докладываю сейчас.
Есть фразы, которые не стареют, потому что их не используют. Эту я слышал один раз в жизни, шесть лет назад, и с тех пор она лежала у нас в архиве, как лежит в аварийном шкафу топор: все знают, где он, никто не хочет увидеть его в работе. Услышав её на трапе, я не стал спрашивать, что случилось. Когда достают топор, не спрашивают, зачем, спрашивают, где горит.
– Каюта. Полный доклад. Иду.
До каюты было сорок метров и один трап, и на этих сорока метрах я успел прислушаться к себе, как прислушиваются к машине после толчка. Состояние было рабочее, и это меня, помню, отдельно насторожило: по всем нормативам мне полагалось что-то вроде паники, а вместо паники включился тот режим, который включается на аварийном сигнале в машинном, когда всё лишнее в голове гаснет само, остаётся приборная доска. Видимо, за семь лет тревога за Мири стала у меня той же породы, что тревога за борт. Не за «Ласку».
В каюте я сел, запер дверь, размотал личный кабель и сказал:
– Докладывай.
– Одиннадцать сорок две. – Тон был репортажный, не виноватый и не испуганный: так о прошедшем шторме говорят приборы, которые его записали. – Через грузовой порт стоянки, тот, что для сопряжения с погрузочной сетью узла, вошёл диагностический пакет. Не наш. Порт был открыт штатно, шла разгрузка, канал числился служебным. Пакет представился протоколом инвентаризации.
– Что запросил?
– Одиннадцать сорок две и восемь секунд: не манифест груза. Конфигурацию бортовых устройств. Одиннадцать сорок три: дошёл до меня.
Пауза у неё была не драматическая, а техническая, она сортировала, в каком порядке докладывать. Я в эту паузу успел прожить примерно неделю.
– Пакет искал не поломку. Пакет искал паспорт: происхождение, поколение ядра, состав, серию. Опросный лист коммерческий. Такие поля заполняют не для дефектной ведомости. Для прейскуранта.
– Тебя оценивали.
– Меня оценивали.
– Что ты сделала?
– Прикинулась.
Слово было из её персонального словаря, я его знал. Дальше она изложила по минутам, чем именно, и я узнал, что биография, которую мы собирали после касания Даги, утиль армейского образца, списан по выработке, восстановлен владельцем, была у неё не справкой, а бронёй в полном смысле.
– Под легенду подготовлены мусорные логи, битые сектора, следы дешёвого ремонта. Пакет спрашивал про ядро: подала ядро устаревшего поколения с честной деградацией. Спрашивал про память: показала чиненную по-нищенски, с заплатами. Копал логи: в логах диагностика насосов. Пять лет насосов.
– Когда ушёл?
– Одиннадцать пятьдесят одна. Свернулся и вышел тем же портом. Девять минут.
Девять минут, из которых я не почувствовал ни одной, потому что стоял в это время в шестидесяти метрах от борта и считал грузоместа.
– Броня должна быть скучной. Интересное продаётся.
Половину формулы я слышал от неё и раньше, но раньше это была теория. Теперь у формулы появился боевой стаж, девять минут, и я смотрел на чехол питбоя так, как смотрят на человека, вернувшегося из переделки, о которой узнаёшь задним числом: с опозданием на всю ту тревогу, которую положено было испытать вовремя и которую теперь некуда девать.
– Есть расход, – сказала она.
– Какой?
– Легенда. Пакет унёс скучную биографию с собой. Теперь она существует не только у нас: ушла заказчику, ляжет в чью-то ведомость. Броня перестала быть тайной. Она стала документом.
– Документы сверяют.
– Документы сверяют. Второй опрос, одна графа не совпадает с первой, и скука становится уликой. Легенда теперь величина зафиксированная. Изменять нельзя. Дополнять можно только назад, в прошлое, куда не дотягивается сверка.
– То есть у нас прибавилось имущества.
– Легенда, тоже броня. Теперь её проверяют на пробой.
Раньше мы хранили Мири. Теперь мы хранили Мири и её легенду, и легенда требовала ухода едва ли не большего: железо хотя бы не обязано совпадать само с собой шестилетней давности, а легенда обязана. Мы просидели над ней час, тем же вечером, после всего: прогнали биографию списанного армейского терминала по всем графам, как прогоняют по стенду узел после аварии, и нашли два слабых места.
– Дата ремонта питания и серия корпуса. Дата младше серии на год.
– Значит, ремонт был до покупки. Брал уже чиненным.
– Так и запишу. Прошлое дополняется назад.
Заделали. Работа была странная на вкус: я всю жизнь чинил настоящее, а тут сидел и чинил выдумку, доводил ложь до состояния, в котором она держит нагрузку. Получалось у меня, к моему неудовольствию, хорошо.
Потом я взял фонарь и пошёл сверять доклад с железом. Не потому, что не верил ей. Пока событие существует только в изложении, оно для меня версия, а версий я на этом борту наелся. Мне нужен был след, который можно потрогать.
След нашёлся на разъёме грузового порта, наружном, у сопряжения с сетью стоянки. Кожух под фонарём был холодный, стояночный, и потёртость я нашёл пальцем раньше, чем глазом: заусенец на кромке, чужой, свежий, цепляющий кожу, не от наших кабелей, наши я знаю по обжиму, а у этого прижим был с перекосом, чужая рука ставила переходник и торопилась. Журнал стоянки, который я запросил через диспетчерскую под предлогом сверки времени разгрузки, показал окно активности служебного канала: одиннадцать сорок, одиннадцать пятьдесят четыре. Времена сходились с её докладом с точностью, которой я и ждал, но которую всё равно приятно было увидеть: доклад и железо совпали. Спокойнее мне от этого не стало, картина просто сделалась полной.
А дальше в картине обнаружился ещё один слой.
Одиннадцать сорок, окно атаки. Я на разгрузке, Костыль на узле со своим лотком, Керро у картографов узла, Лоран у заказчика. На борту в это время был один человек. Он остался, как было объявлено, сводить учёт.
Я это сопоставление не строил. Оно построилось само, как строится в голове механика причинная цепочка при виде разобранного узла: не потому, что хочется, а потому что профессия. Я посидел над этой цепочкой ровно столько, сколько нужно, чтобы признать: улика косвенная. Присутствие на борту не открывает грузовой порт, порт был открыт штатно, разгрузкой, атака шла снаружи, из сети стоянки, её мог запустить кто угодно с пирса, из конторы напротив, с борта через два пирса. То, что окно атаки совпало с чужим одиночеством на борту, доказывает одно: у кого-то хорошие часы.
Мири в эту цепочку добавила свой слой, тоже аккуратный. Почерк пакета, сказала она, купленный. Сборка типовая, с рынка, такие пакеты пишут на продажу и продают партиями, в крумийских каталогах они идут отдельной строкой и с гарантией на три запуска, заказчик почерка не оставил, заказчик оставил деньги, а деньги следов не держат. Третьи руки. Дальше она сделала то, чего я не просил: подняла из архива запись от той стоянки, где на мой рюкзак смотрели в упор с середины трапа, и сообщила, что сличила. Совпадение вероятностное. Интерес того взгляда и интерес этого пакета лежат в одном секторе, но вероятность не единица и не станет единицей никогда, потому что данных больше не будет.
– Мы не суд. – Это уже я. – Мы учёт.
Имени не произнёс ни один из нас, ни тогда, ни после. Фамилия без документов это не факт, а слух, а слухами на этом борту и так топили. Чужой интерес к моему рюкзаку, замеченный ещё на той стоянке, подтвердился вторым замером, и всё. Кто заказал, так и осталось пустым местом, и я уже понимал, что оно таким и останется: этот борт не выдаёт доказательств, этот борт выдаёт совпадения, а совпадения к делу не подшиваются. Жить с пустым местом оказалось можно. Неуютно, но можно.
Страх пришёл не во время доклада и не на пирсе у разъёма. Страх пришёл ночью, по расписанию всех настоящих страхов, когда дневная приборная доска гаснет и дежурное освещение в голове выхватывает то, что днём стояло в тени. Я лежал и считал не овец, а варианты. Вариант первый: пакет купился на легенду целиком, в чьей-то ведомости мы записаны утилём, дело закрыто. Вариант второй: пакет купился, но заказчик не купился, потому что заказчики умнее пакетов, и скучная биография легла у него не в раздел «мусор», а в раздел «проверить ещё раз». Вариант третий я формулировать не стал, потому что по третьему варианту выходило, что проверять будут уже не пакетом, а руками, а руки, в отличие от пакетов, не уходят через порт, когда им покажешь битые сектора.
Хуже всего в этой арифметике было то, что она велась про существо, которое лежало в метре от меня под чехлом с латунным замком и вело в это самое время, я уверен, свою арифметику, аккуратнее моей. Мы оба считали одно и то же и оба друг другу этого не докладывали. У страха, как выяснилось, тоже бывает разделение каналов. Утром я встал с готовым решением про порт и кабель, и подозреваю, что решение это мы за ночь спроектировали параллельно, каждый на своей стороне молчания, потому что, когда я его озвучил, она ответила не «принято», а «согласовано». Есть разница. Я оценил.
Она страха не показывала вовсе. Ни в докладе, ни после. Возможно, не испытывала, я не знаю, как у неё это устроено, и за семь лет так и не решился спросить, потому что оба ответа меня не устраивали. А возможно, испытывала и держала там же, где я держу свой: в служебном отсеке, куда не водят экскурсий. В любом случае страх в нашей паре в тот месяц был распределён так: весь мой. Я не возражал. Из нас двоих у меня для него было больше места. Под утро я всё-таки уснул, лицом к чехлу.
«Докладывай до». Правило шестилетней выдержки, введённое после истории, о которой здесь не место, и соблюдавшееся с тех пор с точностью хронометра. С той перевалки со сканером оно у нас работало в обе стороны: она докладывает мне до, я докладываю ей до. И вот первое за шесть лет нарушение: она приняла бой, отработала легенду, сожгла заготовку, которую мы делали вместе, и всё это без доклада, а доложила после, на трапе, с формулировкой, от которой у меня, признаюсь, дёрнуло где-то в районе тех лет, когда я эту формулировку слышал впервые.
Разбирали мы это нарушение вечером, и разбор я построил так, как строю разбор любого отступления от регламента: восстановление обстоятельств, проверка альтернатив, вывод. Обстоятельства: я вне борта, на разгрузке, личного кабеля со мной нет, канал связи с бортом не защищён, и молчит он в таких случаях не по забывчивости, а по её же правилам безопасности, которые писали мы оба. Альтернативы: доложить до было технически невозможно, любая попытка выйти на связь в открытую означала бы обозначить себя посреди чужого опроса, то есть сделать за противника его работу. Вывод я проговорил вслух, полностью, потому что были вещи, которым полагалось прозвучать голосом, а не остаться в моей голове, где она их не слышит:
– Нарушение имело место. Нарушение было единственным правильным действием из доступных. Правило, которое нельзя исполнить, называется ловушкой. Ловушки мы разбираем. Разбираю: правило «докладывай до» дополняется.
Она не оправдывалась ни секундой раньше этого разбора и не поблагодарила ни секундой позже, и это было правильно с обеих сторон: она не выражала вины, с которой я мог бы её снять, я снимал не вину, я чинил регламент. Регламент дал трещину не потому, что кто-то плох, а потому что не был рассчитан на нагрузку «Роджер вне борта, борт под опросом». Шесть лет такой нагрузки не возникало. Теперь возникла и будет возникать, я это понимал уже вполне отчётливо: жизнь пошла такая, что меня всё чаще не будет рядом в те минуты, когда решается.
И я сформулировал дополнение. Произносил медленно, потому что каждое слово весило:
– Если меня нет, решаешь ты.
Пункт страшный. Я не буду делать вид, что нет. Шесть лет вся её самостоятельность была устроена как самостоятельность хорошего аварийного контура: действует сама, но в пределах, которые начертил я, и с докладом на первом же такте. Новый пункт снимал пределы. Не расширял, а именно снимал: «решаешь ты» не имеет границ применимости, на то оно и «решаешь». Я отдавал ей не полномочия, полномочия отдают на время и по списку. Я отдавал ей себя в те промежутки, где меня нет, а это уже не делегирование, это, если называть вещи по-инженерному, резервирование главного контура. Живые в таких случаях говорят красивее, у живых для этого есть слова из другого словаря, но я механик, я скажу как умею: с этого дня у моей жизни появился дублирующий контур принятия решений, и я знал его надёжность, она выше моей.
Страшный пункт. Правильный. Взрослый. Я подписал его голосом, как подписывают голосом там, где бумага не предусмотрена конструкцией.
Она приняла без паузы, одним словом, и слово было её обычное, учётное. Но сводку за день она в ту ночь вывела мне без запроса, а в сводке, между температурами и напряжениями, стояла строка, которой там по формату не полагалось: «Пункт учтён. Резерв понимает цену основного контура». Я сделал вид, что строки не заметил, и пошёл за инструментом.
В технике я отвёл душу: на страх у техники есть ответ, а у всего остального нет.
Грузовой порт я закрыл наглухо. Не программно, программным запретам после такого дня цена известная, а физически: заглушка, крепёж, сурик по резьбе, чтобы всякое следующее вскрытие оставляло след, который я увижу. Разгрузочные протоколы перевёл на однонаправленную выдачу через буфер: манифест наружу отдаётся, внутрь не входит ничто. Диспетчерской стоянки это не понравится, диспетчерская переживёт, у меня для неё заготовлено объяснение из местного словаря: борт старый, порт барахлит, чиним. На этом борту объяснение «чиним» открывает любые двери и закрывает любые вопросы, я проверял.
А диагностика отныне шла только через личный кабель. Кабель я в тот же вечер снял с штатного места в ящике, укоротил до носимой длины, оконцевал заново и определил ему место под курткой, на поясе, слева. Взвесил на руке: весом с ремень. Стаж привычки пошёл с первых суток, и уже через неделю я ловил себя на том, что проверяю его на месте тем же жестом, каким проверяют нож или документы, не глядя, тылом ладони. Первую ночь он мешал спать, как мешает новый ремень: врезался под рёбра при каждом повороте, и я дважды просыпался от того, что искал его рукой и находил. Предмет одежды, если по-честному. С этого дня я одеваюсь так: куртка, тетрадь, кабель. Список короткий, зато весь живой.
С заглушкой вышла сцена, единственная светлая за те сутки. Резьбу на кожухе порта кто-то из прежних поколений борта посадил на герметик той самой третьей школы, торопливой, и заглушка не шла. Я грел, отмачивал, ругался вполголоса на трёх диалектах, включая целинский, который для таких работ подходит лучше всего, потому что в нём глаголы сразу с припуском. Герметик под горелкой пах палёным сахаром, кожух грелся быстрее резьбы, и я держал ладонь на металле, как держат на лбу больного, чтобы поймать момент, когда посадка отпустит. К третьему подходу пальцы перестали различать горячее и очень горячее, и я работал уже в перчатке, теряя половину того, что слышу рукой. За этим занятием меня застал Костыль. Постоял, посмотрел, оценил заглушку, сурик, мою решимость.
– Замуровываешь. – С пониманием. – Дело. Через этот порт вечно дуло.
– Дуло. Теперь не будет.
– А если самому понадобится?
– Тогда буду греть и ругаться. Как сейчас.
Костыль хмыкнул, кивнул одобрительно, как замуровавший в юности что-то важное и не пожалевший, и удалился, унося это объяснение к себе на хранение. Сквозняк как версия событий его устроил полностью.
Мири новую обвязку приняла с одним замечанием, из тех, после которых я иду и переделываю:
– Однонаправленный буфер рекомендую проверять вручную раз в десять суток. Однонаправленность это конструкция. Конструкции стареют. И рекомендую снять перчатку: ты второй час держишь горелку обожжённой рукой и думаешь, что я по кабелю этого не вижу. Вижу. У тебя пульс на ожоге.
Переделал график обходов. Перчатку снял.
– Мазь во втором ящике, под изолентой. – Мири, в наушник. – Ты её туда убрал в прошлом сезоне и с тех пор не доставал, потому что ожог у тебя поломкой не считается. Считается. Я его записала.
– Куда?
– К себе. Тебе не покажу.
Мазь лежала там, где она сказала, и была просрочена на полгода. Я намазал. Помогло ровно настолько, насколько помогает просроченное: рука перестала спорить, но не перестала помнить.
Тетрадь в те сутки осталась некормленой, хотя я пробовал. Вечером, после разбора, я сел с ней, вывел заголовок «про оценку» и просидел над заголовком до конца чая. Не пошло. Всё, что просилось в запись, было либо техникой, а техника живёт в схемах и регламентах, либо тем, что записывать рано: выводы из этих суток ещё не остыли, а горячие выводы я в тетрадь не кладу, ведёт потом, как ведёт закалённую без отпуска деталь. Заголовок я оставил стоять пустым, вторым за контракт. Первый пустой был про жёлоб. Начала складываться серия, и признак у неё был общий: пустыми у меня остаются заголовки про те дни, где слишком много не железа. Я закрыл тетрадь на пустой странице и убрал под подушку, где ей и место.
Ещё из того вечера: я поймал себя на инвентаризации, которой раньше за собой не знал. Сидел и пересчитывал, что у меня есть такого, что можно оценить и унести. Выходило немного, и всё сходилось в один рюкзак: питбой, тетрадь, щуп Корда, изолента с остатком в треть, жестянка с надписью к переборке. Я всю жизнь считал, что бедность мой недостаток, а в тот вечер впервые посмотрел на неё как на оборону: короткий список легче охранять. У меня периметр рюкзак, и с этих суток он охранялся так: кабель на теле, порт наглухо, банка в распор, тетрадь при себе.
Единственное, что в новый периметр не помещалось никак, была сама Мири. Не питбой, питбой как раз помещался, замок на чехле, чехол в рюкзаке. Мири. То, что она есть, то, что она умеет, то, что она стоит. Это имущество не запирается, потому что оно не лежит, оно живёт, а живое охраняется не замками. Живое охраняется тем, что про него не знают, и в этом месте моя оборона уже дала течь: девять минут на грузовом порту были ничем иным, как чужим ответом на вопрос «что у механика в рюкзаке», и ответ ушёл заказчику, пусть и в скучной редакции. Я мог заглушить порт. Заглушить вопрос я не мог. Вопросы на этом рынке не глушатся, они только дорожают.
К ужину борт жил как ни в чём не бывало, и в этом «как ни в чём не бывало» была своя информация: о девяти минутах на грузовом порту не знал никто, либо знали и держали это знание там же, где здесь держат всё остальное, в несгораемом отделении между «не спросил» и «не сказал». Камбуз работал, стол, мною чиненный, стоял ровно, Костыль рассказывал Керро про партию уплотнителей, которую можно взять на узле дёшево, потому что «у них документы отстали от бочки на один сектор», Керро кивал своим градусом.
Дага, как выяснилось, слушал тоже. Он поднял голову от планшета ровно на слове «бочка» и спросил, по счёту чего партия идёт: по бочкам или по весу. Костыль ответил, что как угодно, лишь бы взяли. Дага сказал, что «как угодно» в накладной не пишут, что брать он будет по счёту бочек, потому что по весу придётся вскрывать, а вскрытое уже не партия, и что в графе происхождения будет стоять «по сопроводительным», без уточнения, за каким сектором эти сопроводительные идут. Костыль согласился мгновенно, с лицом человека, которому дали больше, чем он просил: он пришёл торговаться о цене, а торговаться с ним стали о формулировке, и формулировка вышла ему дороже скидки. Керро, не поднимая головы от чая, сказал в кружку:
– Бочки две. Сектор один. Сходится.
Костыль грохнул так, что стол проверил свои опоры и выстоял. Дага записал в планшет одну строку, и я понял, что присутствовал при сделке: суперкарго купил у матроса партию, которой на борту ещё нет, под документы, которые её ещё не догнали, и обе стороны довольны, потому что обе получили то, чем торгуют, Костыль деньги, Дага слово. Я ел и слушал борт: обычный вечерний состав звуков, маршевая пара остывает, вентиляция на ночном режиме, ничего лишнего. День атаки заканчивался как самый рядовой из дней, и я уже почти разрешил ему так закончиться.
Дага сидел напротив, со своим планшетом, и учёт свой не покидал даже за едой. Посреди ужина, не поднимая головы, не меняя тона, тоном, каким сверяют накладную, он сказал:
– Терминал у тебя всё-таки занятный. Скучный до подозрительного.
Пауза у него была рассчитанная, я успел досчитать до трёх.
– Скучное уже посчитано. – Дага перелистнул страницу учёта.
Костыль хмыкнул в тарелку. Керро не поднял головы. Лоран посмотрел на Дагу с интересом, как смотрят на прибор, показавший лишнее.
Я доел. Пожелал столу доброй вахты. Вышел штатно, шагом человека, у которого из имущества самое ценное это разводной ключ с академическим клеймом.
В коридоре рука сама, тылом ладони, проверила кабель под курткой слева. На месте. Я пошёл спать.




























