444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Гизум Герко » Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ) » Текст книги (страница 14)
Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)
  • Текст добавлен: 17 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"


Автор книги: Гизум Герко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Глава 14
Не порти вопросами

Неделя перед спецзаказом была самой тихой неделей в моей жизни, и я теперь знаю, что тишина измеряется не в децибелах. Она измеряется в том, чего не происходит.

Борт готовили чужие. Это стало нормой так быстро, что я не успел отследить момент перехода: ещё неделю назад чужой человек в машинном был событием с подъёмом по тревоге, теперь по «Ласке» ходили люди верфи со своим инструментом, и экипаж уступал им коридор привычным движением, как уступают вагонетке. Возили какие-то блоки в глухой таре, тянули магистраль от кормовых объёмов куда-то в сторону системы вентиляции, я провожал эту магистраль глазами до запретной переборки и дальше провожал уже воображением, а воображение я в ту неделю старался держать на голодном пайке. Плохо получалось. Воображение у механика кормится звуками, а звуков хватало.

Один раз звуков оказалось мало, и мне выдали руки.

Магистраль тянули через мой коридор, технический, вдоль переборки, где лоток под неё надо было крепить на высоте плеча, и бригада была из трёх: двое грундов и человек. Грунды держали трассу, человек крепил, и держать лоток, пока ставятся кронштейны, было некому: грунды заняты, у человека две руки. Он посмотрел на меня, стоявшего в коридоре, потому что коридор мой и стоять в нём я имел право, и кивнул на лоток. Не попросил. Показал.

Я взял. Лоток был лёгкий, сплав, два метра, и держать его на вытянутых руках на высоте плеча полчаса это работа, которую не описывают в контрактах, но от которой на следующий день болит то, о чём не знал. Я держал. Человек ставил кронштейны по разметке, которой на моей переборке вчера не было, грунды подавали трассу, и за полчаса никто не сказал ни слова, и я тоже, и за эти полчаса я узнал сечение. Ладонями. Лоток обнимал трубу, труба лежала в нём плотно, и ширина лотка, которую я держал, была шириной трубы, а ширину своих ладоней я знаю до миллиметра, как знает каждый, кто меряет руками там, где нет рулетки. Сечение было не то. Не складское и не аккумуляторное, я это понял за первые пять минут и ещё двадцать пять держал, уже зная, зачем держу: мне давали в руки то, что потом придётся мерить против них.

Когда кронштейны встали, грунд, ближний, принял у меня лоток, поставил в кронштейны и, уже уходя, положил мне ладонь на плечо. Коротко, как ставят на опору, которая выдержала, и убрал. Человек собрал инструмент. Бригада ушла в корму, за замок, и я остался в коридоре с магистралью на переборке, которую держал полчаса и которую мне ещё предстояло померить как чужую. Руки помнили ширину. Это было единственное, что в ту неделю мне выдали без распоряжения.

Экипаж сидел по каютам. Гадюшник в режиме ожидания оказался тише церкви, я это сформулировал в среду, проходя вечером по жилому коридору: четыре закрытых двери и моя, за каждой свой человек со своим молчанием, и молчания эти были разные на слух. За дверью Керро молчали ровно, профессионально, как молчит хорошо отбалансированный механизм. У закутка Даги, куда я свернул по дороге, молчание шуршало: учёт. За дверью Костыля молчание было хуже всех, потому что оно ворочалось, вставало, ходило из угла в угол и один раз, я слышал, что-то искало по ящикам, долго, безрезультатно и всё тише.

Тотализатор стоял. Я сам не ожидал, что замечу, а заметил чуть ли не первым делом. Всю дорогу у меня на периферии жила эта их игра, жест с мелочью, Костыль и Керро, туда монетка, обратно монетка, я не знал правил, но привык к ней, как привыкают к стуку помпы: не понимаешь, зачем, а по звуку сверяешь, что жизнь идёт. На той неделе монетка не ходила ни разу. Игра, которая пережила мёртвый борт, серые пломбы и выключенный транспондер, остановилась. И у меня немедленно, без спроса, поднялось из архива сравнение: один раз я уже видел, как на борту останавливается игра. На «Дятле», в чёрный месяц, когда стало не до ставок. Сравнение пришло в полный рост, со всем своим содержимым, и я его выставил. Не в этот дом. «Дятел» со своим горем в этих стенах был не к месту, у тамошнего горя были чистые руки, и мешать два эти воздуха я запретил себе почти успешно. Почти: полстроки в тетради всё-таки появилось. «Игра стоит». Без комментария. Тетрадь в ту неделю вообще питалась одними глаголами состояния.

Сам я занимался тем же, чем экипаж, только у меня это называлось инвентаризацией. Я перебирал свои графы. Их накопилось за три с половиной месяца больше, чем я думал, и каждая при перекладывании звенела не так, как при получении. Доля: четыре сотых с маржи, дополнение к контракту, подпись моя, чернила хорошие. Весной эта графа звучала как «свой». Теперь я слушал её ухом человека, который неделю не может войти в собственную корму, и слышал другое: купчая. Жестянка в рундуке, двести семьдесят наличными, надписью к переборке: эта хотя бы звенела по-прежнему, глухо и по делу, ей темнота шла на пользу. И журнал обслуживания, самая тяжёлая графа. Я листал его вечером в четверг и увидел то, что видел всегда и в упор не читал: подписи. Мои. Под каждым разделом, под каждой системой, под носовой группой и кормовой, под штатной схемой и, отдельным перечнем без грифа, под второй. Моя подпись стояла под бортом целиком. Под обеими биографиями. Механик подписывает исправность, а не назначение, это азы, этим нас утешают с первого курса. Но я уже был знаком с местной бухгалтерией и знал, как легко здесь одна графа переезжает в другую. Если когда-нибудь кому-нибудь понадобится человек, отвечавший на этом борту за всё, ходить далеко не придётся: я расписался заранее, аккуратным почерком, старой школой, сто двадцать раз.

Лоран в ту неделю существовал в режиме, которого я у него ещё не видел: сервис без адресата. Обаяние работало, тумблер никто не трогал, но грело оно теперь вхолостую, как отопление в пустом отсеке. Он появлялся, говорил положенное, интересовался, всё ли у меня есть для работы, я отвечал, что всё, и мы оба знали, что разговор этот идёт по накатанному жёлобу и что настоящий разговор состоялся у него в каюте, три слова с моей стороны, десять с его, и продолжения не подразумевает. Один раз он задержался у машинного дольше протокола, посмотрел, как я протягиваю крепёж, которому это не нужно, и сказал:

– Хорошие руки скучают заметнее плохих.

– Руки не скучают. Руки ждут наряда.

Лоран улыбнулся, оценив, и ушёл, а я остался с открытием: мы перешли на язык формул окончательно. Два человека, умеющих говорить прямо, обменялись погодными сводками, и обоим это показалось безопаснее. Формула не врёт и не говорит правды, у формулы вообще нет этой оси.

«Представитель» с борта не сходил и не показывался, и это было по-своему хуже, чем его маршруты по коридорам. Пока он ходил, у него было расписание, а расписание есть свойство человека. Теперь он присутствовал неподвижно, как присутствует пломба: не видно и определяет всё. Дага носил ему еду с точностью хронометра, и по этому хронометру борт сверял свою тишину.

Один раз хронометр дал сбой, и я при этом был.

Камбуз, середина дня, я грел банку на плите, потому что на камбузе в ту неделю грели по одному, по очереди, не сговариваясь. Дага собирал судок. Собирал он его так, как собирают опись: три ячейки, в каждую своё, крышка, время на планшете, судок на поднос. И тут вернулся предыдущий. Его принёс Костыль, которому «представитель» выставил судок за дверь, и Костыль поставил его на стол, не глядя ни на кого, и ушёл. Судок был нетронутый. Три ячейки, три крышки, всё, как Дага положил два часа назад, только остывшее.

Дага посмотрел на судок, как смотрят на возврат. Открыл планшет, записал. Потом открыл судок, переложил еду в холодильное отделение, по ячейкам, в свои коробки, и стал собирать новый. На следующий час. Из того же, что только что убрал, только разогретого, и схема была та же, три ячейки, крышка, время. Я смотрел. На камбузе в ту неделю не говорили вовсе. Дага закрыл крышку и сказал, о еде, не поднимая головы:

– Еда учтена дважды. Это не расход.

Он унёс судок. Я доел банку. И понял, что видел, как здесь выглядит забота у человека, у которого для неё нет другого языка: еду, которую вернули, он не выбросил и не записал в убыток. Он её переучёл. Поставил на баланс второй раз, разогрел и понёс туда же, откуда её вернули, по расписанию, потому что расписание было единственным, что на этом борту ещё работало без распоряжения. Судок, я узнал вечером, второй раз не вернулся. Хронометр пошёл дальше.

Обходы остались моей последней штатной территорией, и я держался за них, как держатся за поручень. Вечерний обход я делал полностью, по своему листу, который сам себе составил ещё в первую неделю, и в листе этом кормовой сегмент значился одной строкой: «корма: по границе допуска». Я подходил к переборке двадцать второго, клал ладонь, снимал своё ровное дежурное тепло, говорил себе «в норме» и шёл дальше, и каждый вечер эта процедура стоила мне чуть дороже. Потому что «в норме» у механика значит «понимаю, что происходит», а моё «в норме» означало «переборка тёплая, остальное вне юрисдикции». Я произносил формулу исправности над объёмом, о котором знал пока только тепло да ширину сечения, снятую ладонями, и чувствовал себя врачом, которому разрешили щупать пульс через стену. Пульс, кстати, был. Ровный. Я его не записывал: щупанное, будем надеяться, пока никто не читает.

В пятницу со мной заговорил Керро. Само по себе событие: за неделю всеобщего молчания это был первый разговор длиннее вахтенных реплик, и Керро для него выбрал место, как выбирал маршруты, вдали от прямых. Мы столкнулись в техническом коридоре у кормы, где ему делать было решительно нечего, из чего я заключаю, что не столкнулись, а он пришёл. Керро посмотрел на запретную переборку, потом на меня.

– Тёплая?

– По границе допуска.

– Допуск кто писал?

– Не я.

– Вот. – Он помолчал и выдал, ровным своим голосом: – Шила спроси, почём ему встало его мнение.

И пошёл дальше, на пост, не дожидаясь ни ответа, ни вопроса, как человек, который сказал ровно то, что собирался, и ни словом больше. А я остался в коридоре разбирать посылку. Разбор занял вечер. Первое: Керро знал про Шила больше трёх версий, это я понял ещё весной, но впервые он это показал. Второе: слово «мнение». Не «вопросы», не «язык», не «характер». Мнение. У Шила, выходит, было мнение, и у мнения была цена, и Керро эту цену знал или знал порядок цифр. Третье, самое важное, грамматика: «почём было». Прошедшее время. О цене мнения Шила говорили как о сделке закрытой, состоявшейся, по которой расчёт произведён. И четвёртое, о чём я старался не думать и думал: адреса Шила мне никто не давал. Ни разу, никто, за четыре месяца, при пяти версиях его судьбы. Адреса не давали. Давали направление. Все версии, от «повышения» до «запил», показывали в одну сторону: отсюда. Дальше стрелки компас этого борта не работал.

Костыль тем временем разваливался, и я говорю это без насмешки, с уважением к прибору. Он начал терять вещи. Свои. Вот это надо понимать в местном контексте: Костыль, у которого чужое находилось раньше, чем терялось, который продавал мне мои же щётки с надбавкой за подбор, потерял за неделю зажим, перчатку и любимый фонарик, штурманский, не тот, что ушёл с лотка на рынке, а свой, с которым не расставался. Фонарик потом нашёлся у него же в рундуке. Он показал мне его в коридоре, как показывают найденную вещь на рынке.

– Видал? Своё. Сам у себя нашёл.

– Надбавка за подбор будет?

– С себя не беру. – Серьёзно, и облегчения в его голосе было больше, чем полагается по цене фонарика. Фонарик, добавил он, не глядя, штурманский, с его второго борта: штурман положил его на стол перед тем, как пошёл с людьми в одинаковом, и больше за ним не вернулся, а Костыль с тех пор носит. Сказано было без переворота и без цены, одним лицом, и я понял, что услышал про Костыля больше, чем за четыре месяца, и что переспрашивать нельзя. Костыль, теряющий своё, это уже сводка штормового предупреждения. Я вписал его в свой мысленный журнал именно так, между барометром и анемометром, и стал поглядывать на него, как поглядывают на стрелку при падающем давлении. Стрелка лежала у красного сектора и мелко дрожала. Я подумал, не постучаться ли к нему, просто так, за инструментом, которого мне не нужно, дать прибору выговориться. Не постучался. На этом борту чужое давление не стравливают: чужое давление здесь учитывают и, я начинал догадываться, при случае продают.

В субботу ночью мы с Мири сделали то единственное, что нам оставили: посчитали.

Формулирую задачу, как она стояла. В кормовых объёмах смонтировано неизвестно что, доступа нет, датчиков нет, в сети нагрузка не значится. Требуется определить характер груза, не пересекая ни одной запретной черты, по данным, которые не запрещены, потому что их невозможно запретить: борт стоит в поле тяготения, борт обдувается воздухом, борт греется и остывает. Физику в допуск не вписали. Забыли или не сумели, но физика осталась моей на всю глубину, и мы с Мири работали в ту ночь, как работали семь лет, парой, шёпотом цифр, только теперь оба на одной, урезанной норме зрения.

Масса. По маркам осадки на опорах и расходу компенсаторов при стоянке я снял вес борта с точностью до полутора процентов, вычел паспорт, вычел топливо по своим же замерам, вычел снятое и погруженное по ведомостям, которые проходили через мои руки. Остаток не сходился. В корме стояло смонтированного на четыре с лишним тонны, и это без груза, это оборудование. Четыре тонны оборудования на объём, который я знал в лицо, давали плотность монтажа, какой не бывает у складских стеллажей и бывает у систем жизнеобеспечения.

Энергия. Переборка двадцать второго шпангоута, все эти месяцы стоявшая холодной, теперь была тёплая. Не горячая, я не про аварийный нагрев, а именно тёплая тем ровным дежурным теплом, которое я щупал ладонью ещё у верфи и теперь измерил как следует, по сетке точек, за трое суток. Тепло держалось стабильно, сутками, с малым ночным провалом. Так дышат системы с термостатированием. Склад не термостатируют с точностью до долей градуса. Термостатируют то, что портится.

Воздух. Самое красноречивое. Новую магистраль, которую при мне тянули к вентиляции, я обмерил снаружи, по кожуху, рулеткой, ночью, имея на это полное право: кожух шёл по моему коридору. Сечение я знал наизусть по справочнику. Такое сечение не ставят ни к аккумуляторным, ни к складским. Такое сечение ставят там, где считают газообмен. Где-то за переборкой был запроектирован воздух. Много воздуха, с запасом, с резервированием: магистраль была вторая, дублирующая, первую они врезали внутри, я слышал по звукам ещё на верфи.

Работали мы с ней в ту ночь по военному протоколу, который сложился после оценки сам собой и к той неделе оброс подробностями. Ничего в судовую сеть, ничего в эфир: только кабель, который я ношу на себе слева, весом с ремень, и жест проверки которого Мири когда-то предложила считать тактовой частотой. Частоту в ту ночь я держал повышенную, признаю. Все замеры руками, все записи в её память за тремя слоями скучной легенды, черновики я стирал с планшета после каждого переноса, а самые важные цифры вообще не доверял электронике: держал в голове, по-целински, как отец держал урожайные сводки, не веря конторским книгам. Четыре тонны, доли градуса, сечение в ладонь. Голова, набитая такими цифрами, спит плохо, зато её не вскроешь через грузовой порт.

Один раз за ночь Мири прервала счёт сама, что делает редко:

– Уточнение. Расчёт веду в рамках пункта о резерве. Если результат создаст тебе угрозу, остановлюсь.

– Угрозу мне создаёт не результат, а груз. Незнание в моём ремесле ещё никого не спасало.

Она помолчала свои три секунды и продолжила считать. Уже под утро, между колонками, я сообразил, что это было: она предлагала мне дверь. Единственную, которая ещё открывалась изнутри: не знать. Я отказался, не заметив, что отказываюсь, и дверь закрылась вместе с остальными. Не жалею. Она была вежливой, эта последняя дверь.

Мири свела три колонки в четыре утра.

– Масса, термостатирование, газообмен. Повезём то, что дышит. Или должно дышать.

Одна строка, которую я прослушал, и переспросил, и потом сидел над ней до конца ночной вахты. В декларации это поедет сборным грузом, и вот тут у меня в голове сошлась вся окраина разом: разница между строкой в декларации и содержимым трюма и есть здешний товар, а весь прейскурант молчания только приложение к ней, мелким шрифтом.

Первой реакцией было не то, чем можно гордиться. Первой реакцией было облегчение инженера: сошлось. Три независимых ряда данных легли в одну точку, расчёт получился чистый, проверяемый, хоть сейчас на защиту. Секунды полторы я был доволен работой. Потом до меня дошло содержание точки, в которую всё легло, и довольство кончилось, и больше на этом борту не возобновлялось.

Мири после сводки молчала дольше обычного, я уже знал эти её паузы и не торопил. Потом пришла одна строка, последняя за ночь: «Расчёт сохранила. Категорию груза не записываю. Записанное читается». И я второй раз за неделю услышал эту формулу, теперь с другой стороны переборки своей жизни. Керро сказал её про имя верфи. Мири про категорию груза. Азбука была общей, и моя семья, выходит, тоже уже писала на этом языке: без существительных.

Воскресенье и понедельник я прожил с этим выводом наедине, и это отдельный опыт, который я никому не рекомендую: ходить по борту среди людей, зная то, чего по документам не знает никто. Вывод менял оптику на всё. Дублированная магистраль вентиляции перестала быть инженерным решением и стала обещанием: вам будет чем дышать, у нас резервирование. Термостаты стали заботой, четыре тонны монтажа стали заботой, вся эта первоклассная, культурная, с восстановленной пылью работа читалась теперь как забота, и от этого чтения хотелось вымыть глаза. Потому что я знал эту логику, я сам по ней живу: резервируют то, за что отвечают. Тот, кто проектировал корму, отвечал за груз всерьёз, профессионально, с запасом. Вопрос, перед кем отвечал, был единственным, который имел значение, и именно он в моём допуске не значился.

Ещё я в эти два дня рассматривал экипаж с новой поправкой: кто знает. Выходило по-разному. Лоран знал, здесь вариантов не было, «вожу такое седьмой год» ещё не прозвучало, но уже подразумевалось всей его ровностью. Дага знал в объёме ведомости, а ведомость здесь объём исчерпывающий. Керро знал, иначе не выдавал бы мне направление на Шила: такие направления дают только те, кто сам по нему смотрел. Костыль знал телом, манометр не обманешь. Получалось, что не знал на борту один я, и то до субботней ночи. Гадюшник, который я четыре месяца собирал в подобие дома, оказался устроен как всё здесь: пять человек, знающих одно и то же, молчащих каждый по своей причине, и общий стол, за который с таким знанием не садятся. Теперь я понимал, почему едят по каютам. Не потому, что не сложилось. Потому что за столом смотрят в глаза.

Погрузка началась в ночь на вторник, без объявления.

Я не спал, я в ту неделю вообще спал по норме военного времени, и вышел на шум, насколько «вышел» применимо к точке, дальше которой меня не пускали: встал у иллюминатора технического коридора, откуда просматривался причал. Причал был освещён по-серому, два прожектора из шести, ровно столько, чтобы работать, и мало настолько, чтобы не видеть лишнего. Подошли платформы, чужие, верфи, с чужими погрузчиками, и с них начали поднимать в кормовой грузовой люк контейнеры.

Контейнеры были серые, среднего типоразмера, без единой маркировки, и я читал их с расстояния сорока метров всем, что у меня есть. Читались они плохо и страшно. По посадке погрузчика я видел массу: тонна с небольшим каждый, с высокой центровкой, нехарактерной для плотного груза. По инею на рёбрах видел температуру. По кабельным хвостам, которые стропальщики бережно, заметьте, бережно, подключали к бортовой магистрали сразу после установки, видел энергопотребление, непрерывное, обязательное, такое, ради которого не ждут конца погрузки. Груз, который нельзя обесточить на десять минут. В моём справочнике под это описание подходили две категории, и одну из них, реакторную, я вычеркнул по массе.

Погрузка шла молча и грамотно, такелаж вели четверо грундов с верфи, и я оценивал их работу против воли: стропили за штатные рымы, крены держали в градусе, ни одного рывка. Каждый контейнер перед подъёмом обходил человек с прибором, снимал показания с торцевой панели, сверял с планшетом и только потом давал отмашку. Приёмо-сдаточный контроль. По полной форме, с двумя подписями. Я смотрел на эту процедуру и понимал, что вижу самый страшный документооборот в своей жизни: всё по правилам, всё учтено, у всего есть исполнитель и проверяющий. Беззаконие я бы пережил легче. Беззаконие хотя бы знает, что оно беззаконие. Здесь работал порядок, спокойный, отлаженный, седьмой, надо полагать, год подряд.

Дага стоял внизу с планшетом и вёл приёмку. Всё как всегда: строка, кивок, строка. Я смотрел на него сверху и думал, что по этому человеку не прочитаешь ничего и никогда, манометр не из его серии, и тут Дага повернул планшет под прожектор, поправляя блик, и на полторы секунды экран лёг в мою оптику целиком. Я не разбирал мелких граф. Мне и не понадобилось. Верхняя строка была набрана крупно, как набирают итог: «Мест: 19».

Девятнадцать. Число вошло в меня, как входит осколок, аккуратно и глубоко. Не «тонн», не «единиц», не «контейнеров». Мест. У слова «место» в грузовой ведомости биография безобидная, багажная, я сам сто раз писал «грузомест столько-то». Но багаж не термостатируют. Багажу не считают воздух.

А потом был последний контейнер.

Его поднимали, когда прожектор у люка повело, крепление старое, луч съехал и прошёл по борту контейнера снизу вверх, и на те мгновения, что луч шёл, я увидел на сером боку то, чего не разглядел на остальных: окошко. Маленькое, круглое, смотровое, со стеклом в наледи, как на криотехнике старых серий. Иней там был неровный, протаявший посередине, и в протаявшем, в свете уходящего луча, я увидел лицо.

Живое. Это единственное, что я утверждаю, единственное, за что расписываюсь всей своей оптикой и всеми годами приёмки: оно было живое. Не пола, не возраста, ничего этого свет мне не выдал, да я и не взял бы. Просто человеческое лицо за стеклом, с той стороны инея, повернувшееся на свет, потому что живое поворачивается на свет, оно так устроено, его никто не спрашивает.

Луч ушёл. Контейнер встал в люк, принял кабель, погрузчик откатился за следующим, которого не было, потому что этот был девятнадцатый.

Я стоял у иллюминатора ещё долго. Причал погас до одного прожектора, платформы ушли, Дага подписал планшет и унёс его под мышкой, как носят опломбированную тару. Полсекунды я умею взвешивать. Меня научили: за полсекунды до приборов я слышу клапан, за полсекунды дольше формального держат руку, полсекунды дольше нужного смотрит сканер, я всю жизнь работаю с этой единицей, она моя, разменная, инструментальная. Эта не взвешивалась. Эта полсекунды, со светом, стеклом и лицом, не имела веса в моих единицах, и я стоял и чувствовал, как она, невзвешенная, ложится куда-то ниже всех жестянок, на самое дно, туда, где у человека лежит то, с чем он потом живёт.

Расчёт сошёлся. Повезём то, что дышит.

Тетрадь в ту ночь я не открывал. Не из осторожности даже, осторожность была бы решением, а решений во мне к утру не осталось ни одного целого. Просто я знал, что напишет рука, если её пустить к бумаге, и ещё знал, что есть записи, после которых тетрадь перестаёт быть тетрадью механика и становится вещественным доказательством, чьим-то, когда-нибудь, против кого-нибудь из нас. Пусть лучше эта ночь полежит там же, где лежит невзвешенная полсекунды. Там, я проверил, помещается больше, чем я думал.

Я пошёл к себе, не включая света в коридоре. За переборкой двадцать второго шпангоута ровно, дежурно, с малым ночным провалом грелось наше «что», у которого теперь было девятнадцать мест и одно лицо, и до утра, на которое я уже назначил себе разговор с Лораном, оставалось четыре часа.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю