444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Гизум Герко » Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ) » Текст книги (страница 13)
Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)
  • Текст добавлен: 17 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Мальчик из Ямы 7: Допуск (СИ)"


Автор книги: Гизум Герко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

Глава 13
Представитель

Пятую ступень мне не объявляли. Она поднялась на борт сама, по трапу, в одиннадцать сорок по судовому, и у неё не было багажа.

Я узнал его сразу, хотя видел один раз, три месяца назад, издали и недолго. Есть люди, которых запоминаешь по деталям, и детали были на месте все: плащ, сшитый под погоду, которой не бывает на перевалках, руки без единой мозоли, походка человека, который никогда не носил своего инструмента. И багаж. То есть отсутствие багажа, полное, принципиальное, я бы сказал, конструктивное. Человек пришёл жить на чужой борт на неизвестный срок, и при нём не было даже сумки. Я к тому времени умел читать людей по вещам, у Костыля это называлось биографией, и человек без вещей читался единственным способом: всё, что ему нужно, приносят другие. Причём приносят раньше, чем он попросит. Такой уровень обслуживания я до этого видел только у одного объекта: у груза.

Лоран встречал его у трапа. «Представителя заказчика», как его один раз, вполголоса и без имени, назвал Дага, я в итоге узнал плохо, а Лорана узнал заново и целиком.

Лоран замолчал. Не в смысле не говорил, говорил он как раз положенное: «прошу», «каюта готова», «график согласован». А в том смысле, что из голоса ушло всё, чем этот голос работал. Четыре месяца я жил внутри его обаяния, как внутри отопительного контура, оно грело ровно, со всеми, всегда, и я привык считать его свойством среды. Тёплый борт, обаятельный капитан, климат такой. У трапа климат выключили. Стоял человек вдвое старше меня, подтянутый, вежливый, и подавал реплики службы. И я, глядя на это, впервые увидел обаяние снаружи, как механизм: вот оно работало, вот его отключили, значит, у него есть тумблер, а у тумблера есть рука, которая им щёлкает, и рука не Лорана. У обаяния оказался начальник. Начальников у обаяния я боюсь больше, чем у железа. Железо под начальником просто работает. Обаяние под начальником работает мной.

Каюту гостю отдал Дага. Свою. Это надо оценить в местной системе мер: Дага, у которого опись лежала внутри холодильного отделения, человек, который сорок минут торговался с приёмщиком о глаголе, освободил свою каюту за двадцать минут, без единого слова, и переехал в закуток при грузовом посту, который сам же в ведомостях числил как «нежилой объём». Я помогал ему перенести ящик, не по дружбе, по совпадению коридоров, и Дага, задвигая ящик в закуток, произнёс единственный комментарий за всю процедуру.

– Была одна каюта, которую не жалко. – И, уже задвинув: – Была.

У Даги такие фразы выдавались редко и без надбавки, а стоили, по-моему, дороже платных.

Закуток я, раз уж совпали коридоры, помог ему и обжить, и увидел там то, чего за четыре месяца не видел нигде: вещи Даги.

Нежилой объём при грузовом посту был два на полтора, с переборкой, которая отдавала холодом от холодильного отделения, и с одним гвоздём, вбитым кем-то до нас, непонятно подо что. Койку мы собрали из двух ящиков и лежака, который Дага принёс из своей, теперь чужой, каюты. Планшет повесили на гвоздь: гвоздь, выходит, был под планшет, и вбивал его кто-то, кто тоже жил здесь с планшетом. Дага этого не прокомментировал. Я тоже. Потом он поставил на полку, которой служила кромка ящика, ровно три предмета, и я их запомнил, потому что это была вся опись.

Кружка без ручки, ручка отбита давно, скол зашлифован, кружкой пользовались и после. Гирька от весов, старых, рычажных, какие стояли в лавках до планшетов, маленькая, на одну меру, с выбитым клеймом не нашего сектора. И коробка карандашей, заточенных на одну длину, ровно, как затачивают те, кто точит сам и каждый день. Дага расставил их на кромке с теми же промежутками, с какими, я думаю, они стояли у него в каюте, и отошёл на шаг проверить. Три вещи. У человека, который учитывал всё, что проходило через борт, до бочки и до наконечника, своего было три вещи, и ни одна из них, я готов был поспорить, ни в одной описи не значилась: кружка без ручки по описи списана, гирька без весов не имущество, карандаши расходник. Я читал его по вещам, как читал бы чужой ящик с инструментом, и прочёл одно: человек, у которого всё учтено, своё держит неучтённым. Чтобы было хоть что-то, чего нельзя отозвать распоряжением.

Дага, закончив, посмотрел на объём, который только что перестал быть нежилым, и сказал, об объёме:

– Нежилой. Теперь жилой. Переписывать не буду.

И я понял, что это и есть единственная графа на борту, которую он решил оставить неверной сознательно. Я вышел и закрыл за собой дверь. Дверь у закутка была складская, лёгкая, без замка, и закрывалась она так же, как все двери на этом борту: тихо.

Иерархия, которую я четыре месяца собирал по крупицам, по допускам, по тому, кто кому носит судки, встала на место за один час: над бортом, где капитан выше всех, есть люди, при которых капитан подаёт реплики. Мне не показали ни одной бумаги, ни одного знака различия. Их и не было. Знаком различия был плащ не по погоде и ноль багажа. Здесь, на окраине, где каждый тащит своё и своё же считает, человек, которому не нужно ничего, был страшнее любого мундира. Мундир означает организацию с уставом, устав можно прочитать. Этого читать было негде.

Шли мы недолго, меньше суток, и пришли не на узел. Верфь. Я определил её по силуэтам доков и по запаху, у верфей запах особый, окалина и краска, его не спутаешь. Серая верфь средней руки, стапеля, краны, всё как у людей, с одной поправкой: на ней не было ни одной надписи. Ни названия, ни номеров доков, ни тарифной доски. Я к тому времени знал местную семиотику: касса без вывески, контора без вывески, а теперь вот целая верфь. Вывеска здесь стоила бы дороже верфи. Слово, которым это хозяйство называлось, я уже слышал, в очереди за расходниками, между тарифом и авансом, сказанное без понижения голоса: синдикатская. Тогда оно было погодой. Теперь у погоды обнаружились стапеля, краны и режим тишины.

Нас поставили к дальнему пирсу, кормой к докам, и вечером Лоран собрал экипаж на камбузе. Собрание длилось полторы минуты. Стоянка двое суток, борт готовят к рейсу, работы ведёт верфь, экипажу в кормовые объёмы не ходить, отдыхать, с территории не отлучаться. Всё. Ни объяснения-ступени, ни фирменной шутки для швов. Я к его объяснениям накопил профессиональных претензий, но тут выяснилось, что без них хуже. Объяснение, даже гладкое, это форма уважения: тебя считают тем, кому положена версия. Теперь версий не выдавали. Гостю нашего климата не полагалось и климата: при «представителе» Лоран говорил с нами так, как диспетчер говорит с погрузчиком.

Ночью пришла бригада.

Я услышал их в две минуты первого, лёжа у себя, и сначала среагировал как механик на чужой звук в машинном: подъём, ноги в сапоги. На полпути к двери я вспомнил вечернее распоряжение и остался стоять посреди каюты, в сапогах, слушая через переборку, как в моих кормовых объёмах работают чужие люди.

Звук был единственным, что мне выдали из всей пятой ступени, и я выжал из него всё, что умею. Работали тихо. Не скрытно, а именно тихо, культурой: ни одного упавшего ключа, ни одного удара по железу, которого можно избежать. Инструмент дорогой, я слышал это по звуку, у дешёвого инструмента голос дребезжащий, у этого был звук закрытый, плотный, как у хорошего замка. Руки быстрые. Темп операций я считал по паузам: сверловка, продувка, монтаж, контроль. Двое из бригады были грунды: грунд ходит по палубе так, что палуба отвечает ему на полтона ниже, чем человеку, и этого не спрятать ни ковриком, ни выучкой. Никто никого не ждал, никто ничего не переделывал. Бригада человек пять, работали параллельно, без окриков, значит, со схваткой, сработанные. За стеной шла работа высокого разряда, и я лежал без сна и ловил себя на чувстве, которому не сразу подобрал название: ревность. Я ревновал железо. Моё машинное, мои кормовые шпангоуты, мой лишний объём за двадцать вторым, который я выучил руками до последней заклёпки, сейчас обживали чужие пальцы, и объём молчал, и пальцы молчали, и оба они прекрасно обходились без меня. Механик, ревнующий железо к другой бригаде, это уже не производственные отношения. Это то, что здесь умеют делать лучше всего: превращать твоё ремесло в твою привязанность, а привязанность ставить на баланс.

Допуск мой, расширенный, с вкладышем, с графой «прочее по устному распоряжению», в ту ночь показал свою настоящую геометрию. Он был расширен во все стороны, кроме одной. Внутрь. Я мог чинить всё, слушать всё, отвечать за всё, а войти в собственное машинное, когда там работают, не мог. Дверь не запирали, не было нужды: меня запирало распоряжение, а распоряжения на этом борту держали лучше комингсов. Я стоял в коридоре, в трёх метрах от двери, дважды за ночь. Оба раза уходил. В тетрадь потом легла одна строка, техническая: доступ к отсеку ограничен административно, физический износ замков не задействован. Перевод на человеческий я делать не стал. Перевод был бы про меня, а не про замки.

С Мири мы поговорили под утро, по кабелю, шёпотом цифр.

– Что видишь по кормовому сегменту?

– Ничего. Доделки заведены на отдельный контур, изолированы физически, замок чужой, не судового стандарта. В бортовой сети новые объёмы не значатся никак: ни нагрузкой, ни адресом, ни строчкой. Для судовой документации этих работ не происходило.

– Совсем ничего?

– Я вижу столько же, сколько ты. Впервые за семь лет мне выдали твою норму зрения.

Я усмехнулся в темноте, оценив, и только потом расслышал вторую часть. Семь лет её зрение было моим запасом, моей форой, моим вторым контуром. Теперь нас уравняли. Тот, кто проектировал эту ночь, не знал про Мири, я надеюсь, что не знал, но изоляцию построил такую, будто знал. Профессионалы не затыкают конкретные глаза. Профессионалы гасят свет всем.

Утром бригада ушла. Я не слышал, как: между четырьмя и шестью я всё-таки спал, организм взял своё явочным порядком. В шесть тридцать распоряжение сняли, так же буднично, как ввели, и я вошёл в машинное первым, раньше кофе, раньше обхода, бегом, если честно.

В машинном было чисто. Вот это я и увидел первым: не следы, а их отсутствие, выполненное на высшем разряде. Инструментальных отметин ноль. Крепёж кормовой переборки трогали, я это знал точно, по ночным звукам, но шлицы стояли нетронутые с виду, момент затяжки ровный, я выборочно проверил динамометром: как с завода. Пыль. Они восстановили пыль. Там, где у меня на кожухах лежал ровный рабочий налёт, налёт и лежал, без свежих протирок, без ореолов. Я сорок минут ходил по своему отсеку с фонарём, как по чужому, и искал хоть один огрех, за который можно зацепиться профессиональной гордостью. Нашёл один: запах. Чужой флюс, тонкий, уже выветривающийся. Через час не осталось и его. Работали хорошо. Это пугало больше всего: у страшного была квалификация. Я привык, что зло на окраине ходит в халтуре, в спиленных номерах, в герметике поверх грязи, что у него почерк третьих рук. А тут у него оказался первый разряд, культура производства и восстановленная пыль. Против халтуры у механика есть приёмы. Против культуры производства у механика есть только вопросы, а вопросы здесь шли по особому тарифу.

За чужим замком, в лишних объёмах, теперь жило что-то, чего не было в судовой сети, и я про это что-то знал ровно четыре вещи: оно потребляет, оно смонтировано на совесть, оно не моё и оно поедет с нами. По потреблению я мог бы сказать больше, но снимать было не с чего: датчики в тот контур не заходили. Оставалась переборка и ладонь, старейший диагностический стенд человечества. Ладонь говорила: за переборкой тепло. Не жар, не работа, а ровное дежурное тепло, какое бывает у систем, которые ждут. Что умеют ждать системы, я знал по своей специальности много вариантов, и ни один не хотел записывать.

Днём, чтобы механик не болтался без дела, мне выдали работу. Именно выдали: Дага принёс перечень, отпечатанный, с графами.

– Плановое обслуживание носовой группы. Ревизия маневровых. Протяжка крепежа по третьему разделу.

– А корма?

– Корма в перечне не значится.

– Я вижу, что не значится. Я спросил, почему.

– Потому что не значится. – И ушёл, довольный, что обошёлся без лишнего глагола.

Работа настоящая, нужная, я сам бы её поставил в график недели через две. Но я с восьми лет читаю наряды и знаю, как выглядит наряд, который решает задачу, и как выглядит наряд, который решает человека. Этот решал человека: держал меня в носу, пока в корме шло своё. Я выполнил его полностью, с перевыполнением, с записью в журнал, назло неизвестно кому. Протягивая крепёж, который не требовал протяжки, я думал, что вот так, наверное, и выглядит расширенный допуск в своей окончательной редакции: тебе доверяют всё, что не имеет значения. Список доверенного растёт. Список значимого переезжает за чужой замок. И где-то между этими списками сидит механик с динамометрическим ключом и перевыполняет.

Один раз за этот день ко мне пришли. Рабочий верфи, человек, в такой же серой робе, как все у них, без имени на груди и без нашивки, встал в проёме носовой группы и показал пальцами размер. Не сказал ни слова. Ключ на этот размер у них был, я знал, я слышал его ночью. Ключ был в корме, за замком, а работа, судя по жесту, здесь, в носу, рядом со мной, и ходить за своим через весь борт и через чужой замок человек не хотел. Я отдал ему свой. Вынул из кармана, протянул, и он взял, кивнул и ушёл, и я остался протягивать крепёж динамометрическим, которого ему не требовалось, и думать о том, что только что сделал: отдал инструмент человеку, который работает в моих кормовых объёмах за замком, куда меня не пускают, чтобы ему было удобнее туда не ходить.

Ключ вернулся через час. Тот же человек положил его на кожух рядом со мной, протёртым, чище, чем я его давал, и ушёл так же, без слова. На рукоятке мелом стояла метка. Косой крест, маленький, аккуратный, на том месте, где рукоятку держит ладонь. Я видел такие на платформах и на тележках верфи, на всём, что ездило по её территории и не было её: верфь без имени метила чужое, чтобы при выходе знали, что вынести можно, а что было здесь и остаётся. Моему ключу поставили метку, значит, он побывал у них в руках и признан чужим. Выносить разрешается.

Я не стёр крест. Единственная надпись, которую эта верфь поставила при мне, и поставила на моей вещи, и мне показалось правильным её сохранить. Не на память. На учёт. Вещь, которая побывала там, куда мне нельзя, и вернулась, и на ней стоит знак, что вернулась. Ключ я с тех пор так и ношу, с крестом, мел держится лучше, чем ему положено, и по нему, если кто-то знающий посмотрит, прочтёт, где я был. Я не был. Был ключ. На этом борту это уже разница.

Верфь работала на нас не одна. С пирса было видно два соседних стапеля, и на обоих стояли борта, которые я машинально прочитал по своей методике четырёх признаков, насколько хватало оптики. Читались они как «Ласка». Не серия, не класс, а анамнез: приличные снаружи транспорты малой и средней руки, у которых силуэт чуть-чуть не сходился с паспортным, тут наплыв, там лишнее ребро. Школа доделок, которую я весной опознал на чужом каботажнике и про которую Мири сказала «серийность», имела, выходит, не только почерк. Она имела адрес. Я смотрел на стапеля минуты полторы, потом заставил себя отвернуться, физически, поворотом корпуса, как отворачивают антенну от источника помех. Есть знания, у которых на входе не написано, что выход платный.

Ходка с «представителем» была особым жанром. Гадюшник исчез. Не в смысле люди, люди были на местах, вахты стояли, судки грелись. Исчез гадюшник как явление: подначки, торговля, песни Костыля, ворчание через переборки. Экипаж разошёлся по каютам и закрылся, как закрываются отсеки по тревоге, каждый со своей стороны. Общих ужинов не стало. Стол, который я чинил и за который мы сели, стоял пустой, три кружки на сушилке не собирались вместе ни разу. Один раз за ходку за ним сидел гость, с папкой, которую ему принесли, как приносили всё, и я, проходя с кружкой, увидел на верхнем листе тиснёный логотип в углу. Логотип я узнал, потому что видел такое же тиснение полгода назад, на стопке анкет у стойки, где не зазывали, и недавно читал о нём в письме, на одном бланке, и узнавать до конца не стал: корпорации печатают логотипы для всех одинаково, решил я, и на том остановился, как останавливаются перед чужим отсеком. Я поймал себя на том, что скучаю по шуму, по которому не собирался скучать никогда, и отметил: этот борт умел сделать так, что даже его гадюшник вспоминался как утраченный уют.

Хуже всех держался Костыль. То есть держался он изо всех сил, в том и дело, а сил не хватало, и по нему, единственному на борту, можно было читать обстановку, как по манометру. Стрелка гуляла. Костыль стал тихий, потом слишком весёлый, потом опять тихий, у него завелась новая привычка проверять карманы, и шутки его, всегда пристрелянные, начали ложиться с недолётом. На борту, где все умеют держать лицо, человек, не умеющий держать лицо, это самый честный прибор. Прибор показывал: давление в системе растёт. Шкалы у прибора не было, но я и без шкалы видел, что таким Костыль не был ни на мёртвом борте, ни при сером заказчике, нигде. Значит, то, что грузили в наши лишние объёмы, стояло в его личной классификации выше мёртвых бортов. Мне очень не хотелось знать эту классификацию. Мне очень нужно было её знать.

Один раз давление в приборе стравилось наружу, и я видел, как это делается у Костыля. На вторые сутки ходки он уронил судок. Пустой, на камбузе, из рук, без всякой причины: стоял и уронил. Грохот по притихшему борту прошёл, как выстрел по библиотеке, и Костыль, вместо того чтобы отшутиться, а отшучивался он всегда, из любого положения, из-под завала бы отшутился, молча поднял судок, посмотрел на него и сказал куда-то в переборку:

– Раньше на этом борту роняли громче.

– Могу уронить ещё раз. Для статистики.

Костыль посмотрел на меня, и на секунду в нём проступил прежний, с двумя настроениями.

– Роняй. Только не при нём. При нём и ронять дорого.

Я запомнил первую фразу, потому что в ней было содержание, которого Костыль в неё, может, и не закладывал. Раньше. Значит, было «раньше», в котором грохот на камбузе был штатным звуком, и Костыль в том «раньше» жил, и нынешнюю тишину опознавал не как новинку, а как рецидив. Прибор показывал не только давление. Прибор помнил прошлую перегрузку. При ком была прошлая и чем кончилась, он бы не ответил, да я и начал догадываться, что ответ у меня уже есть, лежит с прошлой ходки, написанный краской-карандашом на резервном блоке чужой гидравлики, двойная черта под номером, поздняя манера.

«Представитель» жил среди нас, как жил бы прибор учёта: не мешал, не помогал, присутствовал. В кают-компании не появлялся, ел у себя, носил ему Дага, лично, как носят опломбированную тару. По борту гость ходил дважды в сутки, утром и вечером, одним и тем же маршрутом, мимо машинного не проходил ни разу, и я не знал, как это читать: то ли машинное его не интересовало, то ли про машинное он знал всё из других источников. Один раз мы встретились в коридоре, разошлись штатно, бортами, и он поздоровался. Вежливо, по имени, «доброй вахты, Форк». Я ответил. Потом полдня разбирал, откуда у человека без багажа моё имя, и собрал единственную рабочую версию: оттуда же, откуда каюта, судки и восстановленная пыль. Ему приносят. Всё, раньше, чем попросит.

Мири про гостя не записала ни строки. Я заметил это в очередной сводке по журналу наблюдений, где новый персонаж на борту обязан был появиться по всем её правилам семилетней выдержки, и спросил напрямую.

– Наблюдение не записываю. – После паузы, которую я умею у неё измерять. – Некоторые записи сами по себе груз.

Я не стал настаивать. У моего питбоя за плечами была оценка, ценник и птичья почта без редакции, и если Мири считала, что бывают наблюдения, которые опаснее хранить, чем не иметь, то в этой дисциплине я признавал её старшинство без голосования.

С Керро мы пересеклись один раз, на юте, у иллюминатора, где он стоял со своим кофе и смотрел на доки. Я встал рядом, потому что смотреть в ту сторону вдвоём было почему-то легче, чем поодиночке. Молчали мы минуты три, потом Керро сказал, не поворачиваясь, свою дневную норму слов:

– Красивая верфь. Без имени.

– Заметил.

Керро кивнул на один градус и добавил вторую фразу, сверхплановую, чем и запомнился день:

– Имя есть. Не пишут. Напишешь, прочтут.

Керро допил кофе и ушёл на пост, а я остался у иллюминатора дочитывать безымянную верфь, у которой имя есть, и думать о том, сколько ещё в моей жизни завелось объектов, устроенных по этому стандарту. Посчитал. Сбился. Записывать не стал: написанное читается.

Тетрадь в эти дни вела себя как экипаж: закрылась. Я честно садился к ней вечерами, по регламенту, и дважды получил один и тот же результат: заголовок написан, текст не идёт. «Стоянка у верфи» с пустотой внизу и «работы в кормовых объёмах» с пустотой внизу. Серию я уже знал, пустыми у меня остаются дни, где слишком много не железа, но раньше такие заголовки выпадали раз в месяц, штучно, а тут пошли подряд, как брак в партии. Я сидел над второй пустотой и понимал, что тетрадь, в сущности, честнее меня: я ещё изображаю, что веду учёт своей жизни, а она уже показывает, что учитывать мне в этой жизни оставили не всё. Кормить её было нечем. Дефекты за чужим замком в мою кормушку не пролезали.

Вечером вторых суток стоянки я не выдержал и пересчитал, что у меня осталось. Получилось коротко. Машинное моё, пока в нём не работают чужие. Допуск мой, пока не сказано иначе. Доля моя, четыре сотых от «везём» и ноль от «что», эту формулу я собрал ещё при подписании и теперь смотрел, как она дозревает. Тетрадь моя. Мири моя, с моей теперь нормой зрения. Список получился похож на опись Даги, только у Даги в описи не было ни одной графы, которую могли отозвать устным распоряжением, а у меня из пяти граф таких было четыре с половиной.

И тогда я пошёл к Лорану.

Дело было после ужина, который каждый съел у себя. Я постучал, был впущен, каюта стояла та же, что при чае: каталоги, лоции, десять лет тарифов на полках. Только чай на этот раз не заваривался, и это тоже была информация: семь минут заварки полагались разговорам, а нам предстояла справка.

Я спросил без подхода, по-целински, как спрашивал у Сармы, у бригадиров, у всех, кто в моей жизни распоряжался железом, на котором я живу. Один вопрос, три слова:

– Что мы повезём?

Лоран поднял на меня взгляд, и я увидел за один такт три передачи, знакомые мне по той минуте у переборки три месяца назад: тепло, сталь, тепло. Коробка работала безупречно, я даже успел отметить, что на сцеплении его никогда не поймаешь. Он улыбнулся, легко, почти дружески, и ответ его я помню дословно, потому что таким инструментом меня ещё не останавливали:

– Ты мне нравишься, Форк. Не порти этого вопросами.

И всё. Ни стали в голосе, ни угрозы, ни даже отказа в формальном смысле: отказ можно оспорить, тут оспаривать было нечего. Мне вернули вопрос неоплаченным и выставили счёт за саму попытку, и счёт был выписан в валюте, которой я, как выяснилось, дорожил: в его расположении. Я стоял и понимал механику целиком, до последней шестерни. Четыре месяца этот борт платил мне не только кредитами. Он платил мне тем, что я свой, что мне рады, что мой слух ценят, что мой стол починен и за него сели. И теперь мне показали, где у этой валюты эмиссионный центр и что курс назначает не рынок.

Я успел ещё, стоя в его каюте, провести последнюю проверку, чисто инженерную, на автомате: поискать в его лице то, что ищу в отказавшем узле, признак усилия. Усилия не было. Формула далась ему даром, без подготовки, без паузы на подбор слов, как даются фразы, сказанные не в первый и не в десятый раз. Значит, стенд накатанный. Значит, до меня на этом месте стояли другие, с тем же вопросом, и получали тот же ответ, отполированный их плечами до нынешнего блеска. Один из них, по всему, был долговязый, с аккуратными бирками и грамотными жгутами, и я теперь знал про его дальнейший маршрут чуть больше, чем хотелось бы.

Я вышел, не испортив. В коридоре было тихо, за двадцать вторым шпангоутом ровно, дежурно грелось чужое, и я шёл к себе и нёс свой вопрос обратно, целый, неразменянный, тяжелее, чем нёс туда.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю