Текст книги "INFERNALIANA. Французская готическая проза XVIII–XIX веков"

Автор книги: Ги де Мопассан

Соавторы: Оноре де Бальзак,Проспер Мериме,Жерар де Нерваль,Шарль Нодье,Жюль-Амеде Барбе д'Оревильи,Жак Казот,Шарль Рабу,Петрюс Борель,Жак Буше де Перт,Клод Виньон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 68 страниц)

Карьера господина прокурора

Сюжет новеллы связан с либерально-гуманитарной пропагандой конца 1820-х – начала 1830-х годов, требовавшей отмены смертной казни; с этой идеологической кампанией соотносятся и такие крупные литературные произведения, как, например, «Последний день осужденного» Виктора Гюго (1829), «Красное и черное» Стендаля (1830). Вслед за Рабу новеллу о прокуроре-убийце напечатал и Петрус Борель («Господин де Ларжантьер, обвинитель», 1833).

Перевод печатается впервые.

Лукавый француз изобрел гильотину. ^{197}

В окрестностях Божанси жил бедный извозчик по имени Пьер Леру. ^{198} Днем он колесил по полям, погоняя трех лошадей, запряженных в повозку, а с наступлением вечера возвращался на ферму, где его нанимали, ужинал в компании других слуг, не вступая в лишние разговоры, потом зажигал фонарь и отправлялся спать в закуток вроде чуланчика, устроенный в углу конюшни.

Нехитрые сновидения его были довольно бесцветны: он видел по большей части своих лошадей. Однажды он внезапно проснулся в тот момент, когда, выбиваясь из сил, пытался поднять повалившегося на землю коренника; в другой раз Серая запуталась ногами в ремнях упряжи. Как-то ему снилось, что он вставил в кнут прекрасную веревку, совершенно новую, но кнут никак не желал щелкать. Это видение так взволновало его, что, едва проснувшись, он схватил кнут, который вечером имел обыкновение класть около себя, и принялся со свистом рассекать ночную тишину, желая убедиться, что внезапная немощь не лишила его единственной извозчичьей отрады. От этого шума все кругом переполошились: испуганные лошади вскакивали в беспорядке, с ржаньем лягали друг друга и едва не порвали поводья; но Пьер Леру несколькими словами утихомирил всеобщее смятение, и конюшня снова погрузилась в сон. Это событие принадлежало к числу наиболее ярких в его жизни, и он был не прочь вспомянуть о нем всякий раз, когда стаканчик вина развязывал ему язык и поблизости оказывался слушатель, расположенный внимать.

А тем временем нечто совершенно иное грезилось господину Дезале, товарищу генерального прокурора орлеанского уголовного суда.

Блестяще вступив в должность прокурора за несколько месяцев до описываемых событий, он не достиг того высокого положения в судебном ведомстве, какого был, как казалось ему, достоин: в ночных видениях ему нередко являлась мантия министра юстиции. Но чаще всего, мужественно просидев весь день за изучением смертельно серьезных премудростей судейского ремесла, по ночам, лежа без сна, в воображении своем он предавался опьянению будущих ораторских триумфов. Слава таких людей, как д’Агессо ^{199} и другие корифеи золотого века представительной магистратуры, не могла бы утолить его жажду: в нетерпеливом предвкушении грядущих побед душа его устремлялась в самое отдаленное прошлое, вплоть до времен волшебного красноречия Демосфена. Власть, добытая словом, – вот что было средоточием воли всей его жизни, единственной надеждой и страстью, поглотившей его, ради которой он отрекся от всех радостей, от всех помыслов юности.

И вот однажды два этих существа – Пьер Леру, лишь на ступеньку поднявшийся над уровнем животного, и господин Дезале, способный мыслить отвлеченно и облагороженный высшими достижениями духа, – столкнулись лицом к лицу. Дело заключалось ни больше ни меньше как в следующем: господин Дезале, заседая у себя в суде, на основании нескольких маловразумительных доводов требовал головы Пьера Леру, обвиняемого в убийстве; последний же защищал свою голову от ретивых выпадов господина Дезале.

Несмотря на то, что Провидение столкнуло в этом поединке столь неравные силы; несмотря на то, что и земное правосудие постаралось сделать все, чтобы приговор присяжных по своей непредсказуемости еще более напоминал рулетку, – несмотря на все это обвиняемый, за недостатком бесспорных и окончательных доказательств, по всей видимости, мог бы избежать казни. Но самая слабость обвинения предоставляла обвинителю несравненную возможность блеснуть красноречием. Для осуществления высоких чаяний господина Дезале это было исключительно полезно, и, искусный строитель своего будущего, он никогда не решился бы упустить такой случай.

Вдобавок ко всему против бедного Пьера Леру обернулось еще одно досадное обстоятельство: за несколько дней до начала процесса, в компании нескольких милых дам, развлекавших себя присутствием в суде, юный помощник прокурора намекнул, что не сомневается в возможности добиться от суда обвинительного приговора. И каждому ясно, в какое двусмысленное положение попал бы он, если бы этот приговор не был вынесен и Пьер Леру явился бы, живой и невредимый, с головой на плечах, опровергнуть всемогущество обвинительного слова господина Дезале.

Итак, не порицайте его, чиновника судебного ведомства: если он и не был полностью убежден в своей правоте, то тем доблестнее было с его стороны продемонстрировать таковую убежденность, равно как и пример красноречия, какого на протяжении последнего века не слыхивали в орлеанском суде.

О, если бы вы только видели бедных господ присяжных заседателей, взволнованных до глубины души, когда в великолепной заключительной речи перед ними была развернута ужасающая картина: общество, пошатнувшееся в своих устоях, общество на грани полного краха – последствие возможного оправдания Пьера Леру! Зачем не присутствовали вы при галантном обмене любезностями между защитой и обвинением, когда адвокат начал речь с заявления, что он не в силах отказать себе в удовольствии воздать должное блестящему ораторскому таланту прокурора! Как жаль, что вы не слышали вступительного слова председателя суда, столь изобилующего поздравлениями, что, казалось, речь идет о присуждении какой-нибудь академией премии за красноречие, а вовсе не о лишении человека жизни! Вы могли бы также увидеть среди изящно приодетых дам(как было сказано в одной газете) сестру господина Дезале, которая выслушивала расточаемые отовсюду комплименты, тогда как престарелый отец, стоя несколько поодаль, заливался слезами счастья при виде сына – выдающегося оратора, произведенного им на свет.

Через полтора месяца после этой семейной радости Пьер Леру в сопровождении заплечных дел мастера сел в повозку, которая прибыла за ним к воротам орлеанской уголовной тюрьмы. Они отправились на площадь Мартруа к месту публичных казней: здесь их ожидали сооруженный по этому случаю эшафот и толпа народа. Пьер Леру покорно, словно мешок с мукой, втаскиваемый парижским булочником в амбар с помощью рычажного устройства, поднялся по лестнице на эшафот. Когда он дошел до последней ступеньки, солнечный луч, блеснувший на отполированной стали меча правосудия, вдруг ослепил его, и он едва не потерял равновесия. Однако палач с галантностью хозяина дома, умеющего достойно принять гостя, поддержал его под руки и помог ступить на помост гильотины. Здесь Пьер Леру увидел господина секретаря уголовного суда, прибывшего для оглашения приговора, господ жандармов, следящих за сохранением общественного порядка во время процедуры, и господ помощников палача, которые, отнюдь не подтверждая сложенной о них поговорки, ^{200} принялись любезно и обходительно разъяснять осужденному, каким образом ему лучше устроиться под ножом гильотины. Минуту спустя Пьер Леру распрощался с головой. Все было выполнено с такой профессиональной ловкостью, что многие из приехавших насладиться зрелищем были вынуждены справиться у соседей, неужто все уже совершилось, и потом, сочтя себя одураченными, впредь зареклись вылезать из дома ради подобных пустяков.

Прошло три месяца с тех пор, как голова и тело Пьера Леру были брошены в яму в углу кладбища. Там, по всей видимости, уже не оставалось ничего, кроме костей, когда открылась новая сессия судебных заседаний и господин Дезале вновь предстал главным обвинителем.

Накануне выступления он рано уехал с бала, на который был приглашен вместе с семьей в один из окрестных замков, и в одиночестве возвращался в город, намереваясь заняться завтрашним делом.

Ночь была темной; на равнине печально дул теплый южный ветер; в ушах прокурора еще не утихли отзвуки бальных танцев и голосов. Внезапно его охватила грусть. Он принялся вспоминать людей, которых некогда знал и которые уже были мертвы, и среди них – сам не зная почему, – Пьера Леру.

Однако, когда он приблизился к городу и заблестели первые огни предместий, его мрачные мысли рассеялись. Когда же он засел за письменный стол, окружив себя книгами и делами, так и вовсе забыл обо всем, кроме завтрашнего выступления, в котором ему хотелось превзойти в красноречии самого себя.

И вот система обвинения была уже почти готова. Заметим вскользь, что довольно странную вещь именуют на официальном языке системой обвинения: это совершенный способ организации фактов и улик, позволяющий заполучить человеческую голову, – подобно тому как философской системой называют совокупность доводов или софизмов, призванных обеспечить торжество какой-нибудь невинной истины, теории или благого намерения.

Итак, доказательство виновности постепенно вырисовывалось, как вдруг над этим незыблемым сооружением нависла угроза появления нового, еще не опрошенного, свидетеля. Всего лишь с минуту господин Дезале поколебался, но, как мы помним, самолюбие значило для прокурора никак не меньше, чем совесть. Обратившись к силе своей логики и призвав на помощь все доступные ему словесные ухищрения, он собирался расправиться с этим злосчастным свидетельством, не теряя надежды приспособить его в качестве нового неплохого довода в свою пользу. Правда, задача была не из легких, между тем как ночь все сгущалась.

Пробило три часа; свечи, стоявшие на письменном столе, едва теплились, готовые погаснуть.

Господин Дезале поменял свечи. Работа разгорячила его: он походил по комнате, снова сел в кресло, откинулся на спинку, и в этой позе, стараясь ни о чем не думать, предался созерцанию сияющих в небе звезд через окно, расположенное прямо напротив него. И вдруг, скользя глазами вниз по стеклу, господин Дезале встретился с другим пристальным взглядом: два глаза уставились прямо на него. Он решил, что это отблеск свечей на стекле, и переставил их; однако видение стало еще отчетливее. Будучи отнюдь не робкого десятка, господин прокурор вооружился тростью – единственным оружием, оказавшимся под рукой, – и направился к окну, чтобы выяснить, что за нескромный взгляд наблюдает за ним в такой час.

Комната, которую он занимал, находилась на высоте нескольких этажей от земли. Вверх и вниз стена шла вертикально, без единого выступа: чтобы спуститься или вскарабкаться, не за что было уцепиться. В узком пространстве между окном и балконом ни один предмет не мог бы укрыться от него, а между тем он ничего не видел. Он снова подумал, что оказался в плену одной из тех фантазий, которые рождаются из ночного обмана чувств, и, посмеявшись над собой, вернулся к работе. Но не успел написать он и двадцати строчек, как услышал, что в темном углу комнаты что-то шевелится. Это начинало тревожить его. Странное дело: все органы чувств будто сговорились его морочить.

Приглядевшись на этот раз внимательнее, откуда мог исходить шорох, он увидел какой-то темный предмет, который приближался к нему неровными скачками, подпрыгивая, как сорока. По мере приближения предмет принимал все более отвратительный вид, ибо обнаруживал несомненное сходство с человеческой головой, отделенной от туловища и сочащейся кровью. Когда голова сделала последний неуклюжий рывок и упала перед господином Дезале на разбросанные бумаги дела между двух свечей, он узнал черты Пьера Леру. Вероятно, тот явился сообщить прокурору, что в судейском деле совесть дороже красноречия.

Изнемогая от невыразимого ужаса, господин Дезале потерял сознание.

На другой день его нашли распростертым без чувств; он был весь в крови. Кровь была повсюду в комнате, на письменном столе, на подготовленной обвинительной речи. Все решили – и он поостерегся опровергать это мнение, – будто с ним случилось кровотечение. Излишне добавлять, что он был не в состоянии произнести речь и все его приготовления пошли прахом.

Немало дней прошло, и вот воспоминание об этой жуткой ночи стерлось из его памяти; прошел тот ужас, из-за которого прокурор не мог переносить сумерек и одиночества. На протяжении нескольких месяцев явление не повторялось. Мало-помалу разум, в своем высокомерии, стал перевешивать свидетельства чувств, и господин Дезале вновь спросил себя, не был ли он ими одурачен. Наконец, не находя собственных доводов, чтобы окончательно освободиться от власти былого видения, он решил доверить приключившуюся с ним историю своему врачу.

Доктору часто случалось наблюдать человеческий мозг, но он не обнаружил там ничего хоть отдаленно напоминающего душу. Так, научным путем, он сделался убежденным матерьялистом, а потому разразился хохотом, выслушав рассказ о ночном видении. Вероятно, это и был наилучший способ лечения для пациента: подымая на смех причину беспокойства, доктор таким образом побуждал самолюбие больного содействовать к врачеванию. Разумеется, ему не составило труда со всей убедительностью объяснить господину Дезале его состояние: галлюцинация вследствие избыточного давления в мозговой фибре, сопровождаемая кровоскоплением и кровоизлиянием, – именно это и заставило господина Дезале видеть то, чего он не видел.

Справедливость этого заключения не была опровергнута никаким новым происшествием, и понемногу к господину Дезале вернулись и свойственная ему ясность рассудка, и почти все прежние привычки, с той только разницей, что он несколько умерил свое профессиональное рвение, а также, по совету доктора, стал не чужд светских развлечений, которых до того решительно избегал.

Когда человек науки вынужден по состоянию здоровья проводить время в светских салонах, ему ничего не остается, как добровольно примириться со своим положением и принять такой образ жизни, а значит – чем бы потом это ни обернулось, – попросту сделаться одним из тех, кто живет в свое удовольствие. Совершаемые сознательно вещи, даже не слишком приятные, как-то увлекают и приносят некоторое утешение. И потом, наверное, нет человека, который по природе своей был бы настолько выше окружающих, что занятия, в которых находит удовольствие так называемое общество, не могли бы развлечь и его, – если только он не раб своего интеллектуального высокомерия.

В подобных случаях прекрасным отвлекающим средством могут послужить женщины, употребляемые в малых дозах, и теперь господин Дезале, более чем кто-либо другой, был расположен в этом удостовериться. Ибо, не говоря уже о том, что прокурор был весьма недурной наружности, слава о его ораторских успехах, а в еще большей степени, быть может, его равнодушие к успехам другого рода сделали его предметом не одной женской мечты. Но в укладе его жизни было что-то слишком уж положительное, чтобы любовь женщины могла найти в ней свое место. Выбирая из сердец, явно желающих ему принадлежать, он прикинул, чьи благие намерения, облеченные в форму брака, были бы наиболее приемлемы в смысле денег, полезных связей и прочих социальных выгод. Покончив, таким образом, с первой частью своего романа, он был приятно удивлен, когда вычисленная им невеста оказалась очаровательной, изящной и умненькой девушкой. И тогда уже он влюбился со всем пылом, на какой только был способен, всячески одобряемый и поощряемый ее родителями, что и продолжалось до самой свадьбы.

Давно уже не видали в Орлеане более милой невесты, чем невеста господина Дезале; более счастливой семьи, чем семья господина Дезале; более веселого и блестящего свадебного бала, чем бал, который устроил господин Дезале.

В тот вечер неотвязная мысль о великом будущем не тревожила его: он жил настоящим. Какой-то господин, хлопочущий о своем деле, затащил его в угол залы, откуда он время от времени смотрел на стенные часы; сейчас они показывали без четверти два. Еще раньше он заметил, что мать новобрачной после полуночи дважды подходила к ней и что-то тихо говорила, а та отвечала, слегка надувшись, и после танцевала с озабоченным видом. После очередной кадрили, как ему показалось, что-то произошло: он услышал перешептывание в зале. Проситель не умолкал. Господин Дезале взглянул туда, где весь вечер сидела новобрачная с подругами, и не увидел их. Тогда важный судейский поступил точно так же, как и любой другой мужчина: он предоставил собеседнику разглагольствовать перед самим собой, с ловкостью лавируя между гостями, пробрался к двери и выскользнул в тот момент, когда слуги вносили прохладительное, считая, что никем не был замечен, что было большой самоуверенностью, ибо, как только новобрачная покинула бал, все барышни от восемнадцати до двадцати пяти лет не выпускали жениха из виду ни на секунду.

Собираясь войти в спальню, господин Дезале увидел выходящую оттуда тещу. Ее сопровождали некоторые важные персоны и почтенные матери семейств, которые должны были присутствовать на церемонии укладывания новобрачной в постель. Теща стиснула ему руку и что-то взволнованно прошептала: похоже, речь шла о достоинствах ее дочери. Господин Дезале ответил растроганными словами и улыбкой, и уж конечно в этот момент ему никак не мог пригрезиться Пьер Леру.

Он затворил за собой дверь: невеста была уже в постели. Кто-то устроил так, что полог перед кроватью был спущен; это показалось ему странным. Не слышно было ни звука.

И торжественность этой тишины, и неожиданное препятствие в виде полога, при отодвигании которого потребуется некоторая дипломатия, – все это усиливало волнение новобрачного, ибо он долго избегал всяких амурных дел и не слишком свободно чувствовал себя в подобных ситуациях. Сердце его яростно билось и дрожь пробегала по телу при виде свадебного убора невесты, раскиданного по комнате в милом беспорядке. Нетвердым голосом он позвал свою нареченную. Не получив ответа и, видимо, пытаясь еще потянуть время, он вернулся к двери, удостоверился в том, что она заперта, потом вновь приблизился к кровати и тихонько отодвинул занавесь.

Поразительное видение предстало перед ним в неверном свете ночника: рядом с невестой, спящей глубоким сном, на белоснежной подушке покоилась черная шевелюра – никак не женская голова. Может быть, кто-то нарочно подстроил это, чтобы нарушить тайну первой брачной ночи? Или же дерзкий узурпатор явился свергнуть его с престола еще до коронования? Во всяком случае, этот некто был, казалось, не слишком озабочен его появлением, ибо тоже крепко спал, отвернувшись к стене. Когда же господин Дезале склонился над кроватью, желая разглядеть лицо странного гостя, тишину нарушил глубокий вздох, как если бы тот проснулся; в ту же минуту лицо незнакомца обратилось к господину Дезале, являя ужасающее сходство… с Пьером Леру.

Оказавшись во второй раз жертвой этого чудовищного видения, судья должен был бы догадаться, что совершил в жизни что-то очень нехорошее, за что ему теперь предъявляется счет; а совесть, если бы только он обратился к ней, сразу же подсказала бы, в чем его преступление; и наконец, уяснив все как следует, самое лучшее, что он мог бы сделать, это молиться до утра, а с наступлением дня пойти в приходскую церковь, заказать мессу за спасение души Пьера Леру и не забыть раздать милостыню нуждающимся заключенным. Искупив таким образом свою вину, господин Дезале, возможно, вновь обрел бы в жизни спокойствие и избавился навсегда от преследующего его наваждения.

Но мысль о брачной ночи не давала ему покоя, и такой благочестивый выход из положения даже не пришел ему в голову. Разгоряченный желанием, он почувствовал в себе храбрость вступить в открытую борьбу с призраком, лишающим его законной невесты, и попытался схватить его за волосы, чтобы выкинуть вон из своего дома. Однако голова, по одному движению разгадав его намерение, заскрипела зубами и глубоко впилась в неосторожно протянутую руку. Рана только разожгла ярость доблестного супруга: он огляделся вокруг в поисках оружия, вынул из камина железный прут, которым выгребают угли, и стал изо всех сил колотить по кровати, пытаясь умертвить саму смерть и изничтожить ненавистного врага. Но все происходило, как в театре марионеток, где разыгравшийся Полишинель, приседая и уворачиваясь, ускользает от обрушивающихся на него палочных ударов. Всякий раз, как железный прут заносился над головой, она проворно отпрыгивала в сторону, и удар приходился по пустому месту. Это продолжалось несколько минут до тех пор, пока голова, совершив невероятный прыжок через плечо своего противника, не исчезла за его спиной, так что тот не мог найти ее ни в одном уголке дома или хотя бы предположить, где она могла укрыться.

Убедившись после тщательных поисков, что поле битвы осталось за ним, господин Дезале вернулся к жене, которая во время боя чудесным образом продолжала спать. Несмотря на беспорядок, произведенный головой на ложе Гименея, и оставленные ею кровавые следы, господин Дезале уже собирался вступить в свои законные владения, как вдруг, приподняв простыню и намереваясь лечь, в ужасе увидел рядом с невестой огромную лужу теплой крови, разлившуюся по всей кровати, – последствие визита ненавистного соперника. Больше часа потратил он, чтобы убрать кровь, но несмотря на все его усилия, она не иссякала. Беда не приходит одна: пока господин Дезале метался по комнате, он опрокинул лампу, и в наступившей темноте растерялся еще больше.

Между тем ночь подходила к концу; судья поклялся вопреки всем препятствиям, посланным небом и землей, исполнить свой супружеский долг! Постелив на мокрую простыню два или три слоя сухого белья, которое, как ему казалось, было способно долго задерживать влагу, он бодро улегся сверху и попытался разбудить невесту, окликая ее самыми ласковыми именами. Та все спала. Тогда он притянул ее к себе и, заключив в объятья, принялся покрывать поцелуями. Она продолжала спать и казалась нечувствительной ко всем его ласкам. Что это могло означать? Было ли это притворством девушки, которая не желала слишком торжественно обставлять потерю невинности? Или во время ночного шабаша какой-нибудь сверхъестественный сон опустился на ее веки? Тем временем, должно быть, начинало светать. В надежде, что первые лучи дня окончательно разрушат ненавистные чары, в плену которых она оказалась, господин Дезале направился к окну, чтобы открыть жалюзи и шторы и впустить в дом утренний свет.

И тут несчастный увидел, почему кровь не иссякала. Опьяненный собственной храбростью в поединке с головой Пьера Леру, он полагал, что обрушивает удары на нее, а на самом деле ударил по голове свою возлюбленную. Удар был нанесен с такой силой, что она скончалась, не успев проронить ни звука. Даже сейчас, пока он смотрел на нее, кровь продолжала сочиться из глубокой раны в проломленном левом виске.

Предоставим физиологам дать объяснение следующему феномену: при виде убитой им жены с господином Дезале случился приступ неудержимого хохота. Он продолжал хохотать, когда в дверь постучала теща, желая узнать, как супруги провели ночь. Ужасающая веселость удвоилась, едва он услышал голос матери покойной. Он бросился отпирать, схватил ее за руку и потащил к кровати, чтобы и она могла полюбоваться прекрасным зрелищем, однако по пути его настиг новый припадок веселья, не прекращавшийся до тех пор, пока господин Дезале не начал задыхаться от яростной икоты.

Все обитатели дома, прибежавшие на страшный вопль, который издала бедная мать перед тем, как лишиться чувств, стали свидетелями этой жуткой сцены. Слух о ней мгновенно распространился по городу. В то же утро по ордеру генерального прокурора господина Дезале препроводили в орлеанскую уголовную тюрьму, и, как было замечено, предоставленная ему камера оказалась той самой, где содержался Пьер Леру вплоть до казни.

Конец судьи был несколько менее трагичен.

Тот, кто считал себя предназначенным всколыхнуть мир своим словом, по единогласному заключению врачей был объявлен жертвой мономании ^{201} и буйного помешательства, помещен в сумасшедший дом и более шести месяцев просидел на цепи в темной палате. По истечении этого срока, поскольку господин Дезале не проявлял никаких признаков буйства, с него сняли цепь и перевели на более мягкий режим. Как только он обрел свободу движений, у него появилась странная мания, впредь его уже не покидавшая: он вообразил себя уличным канатным плясуном. И с утра до вечера он танцевал, напоминая движениями человека, стоящего на канате с палкой в руках для равновесия.

Одному орлеанскому книготорговцу пришла в голову мысль собрать и опубликовать все речи, произнесенные господином Дезале за время его короткой карьеры. Книга выдержала одно за другим три издания. В настоящее время издатель готовит четвертое.

Перевод Н. Лоховой