Текст книги "INFERNALIANA. Французская готическая проза XVIII–XIX веков"

Автор книги: Ги де Мопассан

Соавторы: Оноре де Бальзак,Проспер Мериме,Жерар де Нерваль,Шарль Нодье,Жюль-Амеде Барбе д'Оревильи,Жак Казот,Шарль Рабу,Петрюс Борель,Жак Буше де Перт,Клод Виньон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 68 страниц)

Глава тринадцатая

Оттолкните этот кубок: в нем содержится отрава в тысячу раз опаснее, чем яд гадюки или слюна бешеной собаки.

Альфонс, помня о приглашении Паолы, как-то после обеда отправился к ней с визитом. Его провели в рабочий кабинет графини; ее там не было, но камердинер сказал, что она сейчас придет. В этом кабинете находилось несколько портретов в костюмах давно минувших веков. Особенно его поразило одно мужское лицо – изумительно красивое и кого-то ему напомнившее. Он задумался, и вскоре на ум ему пришел незнакомец с корабля «Святой Антоний», который умер на его глазах недалеко от Савоны. Портрет был написан мастерски. Незнакомец, изображенный по пояс, сидел, подперев голову рукой и погрузившись в глубокие размышления. Он словно бы смотрел на Альфонса – почти все картины производят такое впечатление. Но затем ему показалось, будто незнакомец, отняв руку от лба, делает знак уйти. Молодой офицер притронулся к холсту – ничто не пошевелилось под его пальцами. Он размышлял об этой странной оптической иллюзии, когда по кабинету вдруг распространился восхитительный запах. Душа его наполнилась невыразимым чувством любви и желания – все окружающее предстало перед ним в некой блестящей светозарной дымке. Он услышал легкий шелест, похожий на журчание ручья, навевающего покой: сев на канапе, он смежил веки; им завладело какое-то оцепенение, и он заснул.

Во сне ему привиделось, будто ко рту его подносят кубок; он, однако, испытывая непонятное отвращение, не стал пить, хотя кубок несколько раз коснулся его губ.

Проснулся он через полчаса, услышав стук двери. Вошла графиня: он поднялся с некоторой заминкой, и она успела заметить, что он спал. «Этот кабинет так подействовал на вас, – сказала она, – я тоже часто здесь отдыхаю. Прошу прощения, что заставила себя ждать». Она села на софу, пригласив его устраиваться рядом; у нее был печальный задумчивый вид – прежде он ее такой не видел. Иногда она с нежностью на него поглядывала и словно бы порывалась что-то сказать – однако едва открывала рот, как слова замирали у нее на губах.

Альфонс, по-прежнему находясь во власти воспоминаний, завел разговор о своей дорогой Мари. Графиня отозвалась о несчастной англичанке с такой теплотой и умилением, что тронула его почти до слез. Он рассказал ей о своей любви и скорби; она, казалось, слушала с величайшим вниманием, но затем потеряла интерес к словам Альфонса: пристально глядела на что-то, но Альфонс не мог понять, куда она смотрит. Лицо у нее вспыхнуло, глаза засверкали – вскоре она стремительно поднялась с явным намерением выйти из комнаты, однако тут же вернулась на свое место, как если бы внезапно вспомнила, что у нее гость. Вторично встав, она стала нетерпеливо расхаживать по кабинету – очевидно, присутствие Альфонса раздражало ее. Решив, что она хочет остаться одна, он поторопился раскланяться.

Через три часа после того, как он лег спать, послышался грохот барабанов – били общий сбор. Поспешно одевшись, он вооружился и устремился в генеральный штаб. Там ему сказали, что взбунтовались крестьяне в окрестностях Савоны, прознав о поражении французских войск; что к мятежникам присоединилось большое число пьемонтцев – они будто бы захватили Савону, перерезав гарнизон, и теперь движутся на Геную.

Альфонс, вскочив на коня, поскакал к своему генералу. В Генуе царило смятение; народ глухо роптал; можно было опасаться восстания. На всех улицах были расставлены жандармские посты; три пехотных полка, рота морских артиллеристов и два эскадрона легкой кавалерии готовились выступить навстречу врагу. После ночного марша войска на рассвете подошли к Вольтри: генерал приказал остановиться здесь на несколько часов, чтобы дать людям отдохнуть. В полдень снова двинулись вперед, и к четырем часам дня вдали показалась колонна мятежников – их было очень много; они ощущали уверенность в своих силах благодаря присутствию двух английских фрегатов, дрейфовавших недалеко от берега. Они атаковали яростно, но беспорядочно: поскольку у них не было никакого представления о воинской дисциплине и они никому не подчинялись, хватило нескольких пушечных выстрелов, чтобы прорвать их ряды. Один из кавалерийских эскадронов обрушился на них в лоб, а три батальона – с фланга. Вскоре несчастные оказались зажатыми между морем и нашими штыками; бившая по ним артиллерия косила их, как траву. Они с мольбой тянули руки к фрегатам, но тщетно: англичане, видя, что они разбиты, отплыли в море – им оставалось теперь лишь взывать к состраданию победителей, и они сдались на милость французов. Пленных было больше, чем наших солдат. Генерал велел схватить вожаков, а остальных отпустил. Войска вошли в Савону – город вовсе не был, как утверждали, захвачен бутовщиками, и ни один человек из гарнизона не пострадал.

Генерал поручил Альфонсу отправиться с донесением к генерал-губернатору в Геную. Итак, молодой офицер сел на лошадь и пустился в путь в сопровождении жандарма.

Наступила ночь; им пришлось пересечь поле сражения, и они много раз осаживали коней, чтобы не задеть трупы. Внезапно лошадь Альфонса отпрянула в сторону так стремительно, что он едва не вылетел из седла. Дав шпоры, чтобы разглядеть предмет, напугавший ее, он столкнулся с упорным сопротивлением – лошадь пятилась назад с тревожным ржанием, шумно втягивая в ноздри воздух и мелко подрагивая. Конь жандарма был не в лучшем состоянии. Альфонс, проведя рукой по шее животного, мокрой от пота, очень удивился и стал озираться, желая понять, что могло так устрашить обеих лошадей. Он ничего не обнаружил, но жандарм сказал, что на земле кто-то движется ползком – тогда и Альфонс увидел неясную фигуру, копошившуюся среди трупов. Жандарм, зарядив свой карабин, хотел выстрелить; Альфонс остановил его, говоря, что это может быть раненый, а затем крикнул: «Кто здесь?» Ему не ответили, фигура же перестала шевелиться. Жандарм выстрелил – пуля чиркнула по земле. Альфонс еще раз попытался сдвинуть с места коня, но ничего не добился; он спешился и, взяв шпагу, двинулся к тому месту, где происходило непонятное движение. Он увидел, как некое живое существо прижимается к мертвому телу. Альфонс потребовал объяснений, но не получил никакого ответа. Он прикоснулся к этому существу шпагой – призрак вскочил с угрожающим воплем, и тут же вокруг него распространился сильный запах крови. Лошадь жандарма встала на дыбы и рухнула, придавив своего хозяина; конь Альфонса умчался прочь. Господин де С. хотел схватить странное существо, но его оттолкнула чья-то ужасная рука – удар был столь силен, что он отлетел на груду трупов. Из оцепенения его вывели крики жандарма, который не мог выбраться из-под лошади и взывал о помощи. Альфонсу было трудно это сделать, ибо он чувствовал себя совершенно разбитым; тем не менее ему удалось кое-как подняться – подойдя к жандарму, он обнаружил, что тот лишь слегка ушибся; лошадь же была мертва – либо вследствие падения, либо от страха. Его собственный конь держался неподалеку. Вытащив жандарма, Альфонс позвал его – животное подчинилось хозяйскому голосу. Альфонс велел жандарму идти назад пешком, сам же продолжил путь и прибыл в Геную без всяких происшествий.

Глава четырнадцатая

Голубка питает ястреба, ягненок утоляет голод волка. Быть может, ваша кровь должна напоить это неведомое ужасное существо – вот оно смотрит на вас; его зубы щелкают, как у тигра, предвкушающего резню.

Господин де С. исполнил данное ему поручение, а через день в Геную вернулись войска. Вечером он отправился к графине и застал ее в кабинете: она читала, будучи в очаровательном неглиже; щеки ее, обычно бледные, слегка окрасились румянцем; лицо излучало счастье и довольство. Она стала расспрашивать о сражении: он поведал ей все подробности и рассказал затем о ночной встрече – графиня улыбнулась. Альфонс покраснел при мысли, что ей стала известна его репутация визионера, и ему тут же вспомнились советы друга.

Однако в это самое мгновение, посмотрев на портрет, он увидел, что у незнакомца шевелятся губы; отвернувшись, он продолжил беседу с графиней. Вскоре взгляд его непроизвольно обратился к изображению на стене – на сей раз он явственно разглядел изменившееся выражение лица. «Это странно», – сказал он и, поднявшись, подошел к картине поближе. Полотно было неподвижным – и он вновь решил, что виной всему оптическая иллюзия.

Безусловно, в этот день у него разыгралось воображение, ибо, взглянув на графиню, не узнал ее – пред ним предстала всклокоченная окровавленная женщина, похожая на ночной призрак. От ужаса он вскрикнул. «Что с вами?» – спросила она. Он сделал шаг вперед и увидел, что Паола сидит на прежнем месте, изящная и прекрасная, как всегда. «Что с вами?» – повторила она. «Ничего, – ответил он, – просто вспомнилась прошлая ночь». Графиня, казалось, была удивлена. «Вы видели кого-то?..» – «Да, признаюсь вам, – сказал Альфонс. – Только что мне почудилось, будто я вижу вас окровавленной». Лицо графини приняло зловещее выражение. «Я испугался за вас», – добавил господин де С. «Окровавленной? Что за безумие!» – Она попыталась улыбнуться. – «Если бы я была суеверной… Но вы побледнели! Вам нехорошо? Хотите что-нибудь выпить?» Альфонс не успел ответить; она позвонила и почти сразу нетерпеливо направилась к двери со словами: «Никто не идет».

Она появилась через пять минут, причем выглядела измученной и разбитой. Вошел лакей, держа в руках стакан. Альфонс прежде не замечал этого слугу: у него было очень странное выражение лица и такие подвижные черты, что при взгляде на них начинала кружиться голова. Паола сидела отвернувшись, пока он находился в комнате. Господин де С. взял стакан и поднес к губам – в то же мгновение портрет незнакомца с грохотом упал со стены. Удивленный Альфонс отставил стакан в сторону и подошел к картине с намерением ее поднять. Долго глядел он на полотно, пока графиня не сказала: «Похоже, это лицо вас сильно заинтересовало». «Мне кажется, – отозвался он, – что я где-то видел того, кто позировал». – «Это невозможно, – возразила графиня, – он умер более двух веков назад, посмотрите на имя и дату». В самом деле, Альфонс прочел, что на портрете изображен герцог де Полниц, который скончался в возрасте тридцати шести лет, 4 мая 1603 года. В одном из углов виднелась надпись на непонятном языке. Когда картина заняла прежнее место, графиня села и предложила Альфонсу выпить; тот ответил, что чувствует себя хорошо – тогда она, взяв стакан, сама поднесла ему напиток. Альфонс невольно содрогнулся, поднеся стакан к губам, однако, не желая признаваться в своих страхах, осушил его одним глотком – у напитка был необычный привкус, сладковатый, но приятный. Альфонс обтер платком губы, покрасневшие от крови.

Он ощутил в себе какую-то изумительную перемену: почти исчезло воспоминание о пережитых несчастьях; изнуренное скорбью сердце словно бы помолодело; он трепетал в радостном ожидании – как в тот день, когда увидел в первый раз свою погибшую возлюбленную. Альфонс не смог бы объяснить, откуда и каким образом возникло в нем столь внезапное чувство: его влекла к себе новая любовь, еще неведомая ему самому – и она совсем не походила на неясную страсть, бросившую его к ногам очаровательной англичанки. Это скорее напоминало жуткое притяжение пропасти, зов бездны. Если бы он верил в приворотное зелье и заклятья, то подумал бы, что стал жертвой сверхъестественных сил, ибо человеческой душе не свойственны столь неукротимые и мгновенные порывы. Тщетно взывали к нему рассудок и Мари – он лишь озирался диким взором. А бесстрастный пристальный взгляд Паолы был прикован к нему. С каждой секундой он яснее сознавал, что сердцем, разумом, всем своим существом устремляется к чему-то непонятному, подчиняясь мощи, которой ничто не могло бы противостоять.

Вскоре Мари уже казалась ему далеким сном; еще мгновение – и забылось даже ее имя. Он хотел произнести его, но с губ слетело имя Паолы. Он видел одну лишь Паолу и только ее слышал. Жгучее желание, пылкая нежность без остатка поглотили его душу: он любил, любил яростно и страстно – и это была любовь к Паоле. Он еще пытался бороться, но взгляд графини околдовывал его, манил к себе, как жаворонка, цепенеющего под взором змеи.

Он чувствовал себя на вершине блаженства. Перед ним была Паола, блистающая юностью и красотой. Лицо ее излучало нежность и ласку. Можно было подумать, что сама богиня сладострастия спустилась с небес. Волосы ее окутывала восхитительная дымка. Опьянев от вожделения и совершенно потеряв голову, он упал на колени. В течение нескольких секунд она смотрела на него, а затем знаком приказала подняться. В ней не чувствовалось ни гнева, ни радости, ни печали; она даже не была взволнована, словно ожидала этого внезапного признания. Ее равнодушие не ускользнуло от несчастного юноши – но оно лишь сильнее разожгло пожиравший его огонь. В своем ослеплении он сказал, что любит ее, не может без нее жить и дает клятву поклоняться ей до самой могилы. При этом слове графиня горько улыбнулась. «До могилы! – повторила она, а потом, заколебавшись, умолкла. – Мне нужно больше…» Она вновь замолчала, затем произнесла имя – но не свое, Альфонс же расслышать его не смог. Поднявшись с растерянным видом, она взяла молодого офицера за руку и положила ее на черную вуаль, прикрывавшую какой-то предмет. Альфонс изумился: под рукой его что-то затрепетало. Графиня страшным голосом опять произнесла то же имя – Альфонсу показалось, что она сказала «Елена».

В это мгновение кабинет осветился красным огнем, и с улицы послышались громкие крики. Графиня отпустила руку Альфонса – черная вуаль и скрытый под ней предмет исчезли. Снаружи раздавались вопли о пожаре. Вошел слуга с известием, что от удара молнии загорелся один из домов возле Кариньянского моста. Это удивило Альфонса – он не заметил, чтобы была гроза. Вскоре ударили в набат. Поднялся резкий ветер. Хотя дворец графини находился довольно далеко от горевшего дома, огонь мог перекинуться и сюда. Альфонс, сочтя, что ей грозит опасность, устремился из комнаты, но она удержала его со словами: «Мне хотелось бы взглянуть на пожар. Вы меня проводите?» Альфонс принялся отговаривать ее, говоря, что всего можно ожидать от испуганной толпы. Она все же настояла на своем: закуталась в плащ, подала руку Альфонсу, и они вышли из дома.

Было темно; от огненных бликов все лица казались угрюмыми и зловещими. Когда прекратился колокольный звон, стал слышен смутный ропот – причитания и крики. Бежали плачущие женщины; мужчины с ведрами в руках спешили к месту трагедии. С каждой минутой толпа увеличивалась. Альфонс, опасаясь за Паолу, провел ее к Кариньянскому мосту обходными улицами. Отсюда пожар был виден во всей своей устрашающей мощи – горело уже три дома. Люди изо всех сил пытались спасти четвертый, где было собрано много горючих веществ, – но тщетно. Клубами начал подниматься дым, означавший, что огонь добрался до новой жертвы.

Зрители в ужасе вскрикнули. Весь город оказался под угрозой! Из здания долетали жалобные вопли. Альфонс спросил, что это значит. Стоявший рядом мужчина пояснил, что огонь достиг больничной палаты. Молодой офицер вспомнил тогда, что здесь разместили раненных в последней битве, чтобы уберечь их от гнойной лихорадки, царившей в городских госпиталях.

При мысли, что обречены на гибель товарищи по оружию, французы, господин де С. содрогнулся; когда же он увидел, как в окнах появились солдаты, закутанные в простыни и одеяла, уже наполовину обгоревшие, когда услышал их призывы о помощи, то не смог сдержать свое нетерпение. «Мадам, – сказал он Паоле, – разрешите мне вас покинуть. Я не в состоянии быть безучастным свидетелем этой сцены, я должен помочь несчастным». – «Так вы хотите спасти их?» – «Хочу ли я этого? – воскликнул Альфонс. – Да я бы не раздумывая отдал собственную жизнь». – «В таком случае, они спасутся», – сказала Паола, отняв у него руку и опустив вуаль. В ту же секунду она исчезла. Альфонс решил, что их разделила толпа; он готов был броситься на поиски, но тут новые крики заставили его вновь взглянуть на пожар. Ему показалось, что на крыше пылающего дома стоит женщина в вуали. Впрочем, видение это мгновенно пропало в клубах дыма.

Пламя внезапно перекинулось на тот самый дом, с которого начался пожар – от него остались одни головешки, зато теперь с огнем можно было справиться. Кругом все кричали о чуде, а многие уверяли, будто видели на крыше дома мадонну, спасшую город.

Ошеломленный Альфонс обернулся, ища глазами графиню. Она спокойно стояла рядом и, встретившись с ним взглядом, сказала с улыбкой: «Ваши желания исполнились». Альфонс молчал: разум его и душа были в смятении. Он не знал, что думать об этой женщине, которой подчинялась сама стихия. Паола, вновь взяв его за руку, слегка сжала пальцы. «Вы удивлены, – промолвила она, – и считаете меня чародейкой… Ах, как легко ввести в заблуждение людей! Ведь даже вы, хоть и стоите много выше заурядных существ, усмотрели чудо в том, что произошло самым простым и естественным образом». С этими словами она показала ему на хорошо видимый в зареве пожара флаг, развевавшийся над старым дворцом дожа. «Вот и все колдовство», – произнесла она. Альфонс заметил тогда, что ветер переменился.

Глава пятнадцатая

То, что мы принимаем за сон, становится порой ужасной реальностью; нам являлось множество ночных призраков, но мы не желали верить собственным глазам.

Вернувшись к себе, Альфонс заглянул в свое сердце – Мари там больше не было. Это его сильно опечалило. Как! Неужели Мари, которую он так пылко любил, перестала что-либо для него значить? Очевидно, столь сильным, неукротимым оказалось чувство к Паоле? Почему эта страсть овладела им так внезапно? Ах, он должен был бежать прочь от этой сирены! Увы, теперь он был не в состоянии это сделать. Это были последние здравые суждения, на которые он оказался способен. Судьба уже влекла его за собой.

Вскоре перед его мысленным взором возникла Паола во всем блеске своих чар; кровь его воспламенилась – это была горячка, лихорадочное исступление. На следующий же день он ринулся к графине, побывал у нее и через день, и через два – однако то ли она сама страшилась последствий этого бреда, то ли, будучи изрядной кокеткой, желала еще больше разжечь вызванную ею страсть, но ему никак не удавалось застать ее одну.

Слава о ее благодеяниях между тем росла – повсюду несчастные возносили за нее мольбу. Все предубеждения рассыпались в прах. Даже те, кто был настроен к ней враждебно, воздавали ей должное. Упрекнуть ее можно было лишь за окружающий ее покров таинственности – но никто не знал, какими причинами она руководствовалась, следовательно, это не подлежало осуждению. Судя же по ее поведению, они вполне заслуживали уважения.

Альфонс был приглашен погостить в загородном доме господина Дюраццо – поместье под названием «Скольетте» находилось неподалеку от Сан-Пьетра д’Арена. Это был день рождения хозяйки дома. В торжествах принимало участие множество народа – в том числе и графиня Паола. Все путешественники, бывавшие в Генуе, считали своим долгом навестить Скольетте – очаровательное имение, в котором жила теперь француженка, известная своей любезностью, изысканным вкусом и красотой. День прошел очень весело. Графиня была очаровательна и привела всех в восхищение своим остроумием. Альфонс совершенно потерял голову. Она попросила подать карету довольно рано, предложив Альфонсу сопровождать ее. Тот согласился.

Они проезжали мимо церкви Мадонна деи Кампи, и графиня показала ее Альфонсу. Альфонс рассказал ей о народных суевериях, о странных историях, возникших по поводу этого места. Паола предложила осмотреть его, и они, выйдя из кареты, направились к церкви через лужайку.

Когда Паола вошла внутрь, все здание, казалось, содрогнулось до самого фундамента. Причиной тому, конечно, был ветер. Однако Альфонс остановился – но, поскольку Паола продолжала идти вперед, последовал за ней. Она привела его прямо к могиле дамы Ломелино. Он спросил: «Так вы знаете это место?» – «Да», – ответила она с улыбкой. Глаза Альфонса невольно устремились к мраморной фигуре – сходство с графиней было поразительным.

Паола была необыкновенно весела, что странно контрастировало с печальными надгробиями. Она несколько раз прошлась по могиле, заливаясь смехом и двигаясь очень быстро. В один из таких моментов у нее упала шаль. Она нагнулась, чтобы поднять ее, – одновременно наклонился и Альфонс. Он заметил тогда на груди графини небольшой шрам, и ему сразу же пришла на память история офицера, который пытался просунуть лезвие шпаги между могильными плитами.

Графиня по-прежнему обходила церковь со всех сторон, постоянно возвращаясь к могиле. Наконец она преклонила там колени и сделала Альфонсу знак последовать ее примеру. Она стала пристально в него вглядываться – казалось, ей нравилось видеть его в таком положении. Придвинувшись к ней, он взял ее за руку – она позволила это сделать. Он сжал ей пальцы – это словно бы привело ее в волнение. Смежив веки, она опустила голову на грудь, Альфонс же в порыве страсти обнял ее за талию – и она его не оттолкнула. Он прижал ее к сердцу – она затрепетала. Внезапно она, как бы очнувшись от сна, проворно выскользнула из его объятий – однако молодой человек успел прикоснуться к ее губам. Они были холодны как лед. Он упал без чувств на могильную плиту.

Сколько времени пролежал он почти бездыханным? Этого он так и не узнал: очнувшись, он увидел, что находится в своей постели. Позвав слугу, он спросил, когда тот пришел домой. Слуга ответил, что возвратился из Скольетте в десять вечера и застал своего господина уже спящим. Альфонс расспросил всех лакеев гостиницы – никто не видел, как он входил в дом. Он побывал у графини – ему сказали, что она отлучилась. Тогда он отправился к дороге, виденной накануне, стараясь вспомнить свои ощущения. Он явственно увидел, как встал на колени рядом с Паолой и как почувствовал себя плохо; во время обморока ему привиделся сон, в котором вокруг него кружились в танце какие-то бледные люди – среди них он узнал незнакомца с корабля «Святой Антоний». В самом этом сновидении, хотя и очень странном, не было для него ничего удивительного – но он никак не мог понять, как очутился в своей постели.

Продолжая вопрошать себя об этом, он подошел к церкви Мадонна деи Кампи – ему хотелось еще раз взглянуть на это место. На лужайке, где они прошли вместе с графиней, он заметил женские следы. Всюду, куда бы ни ступила ее нога, трава пожухла и обгорела. Следы эти привели его к дверям храма. Он вошел – все здесь было пустынно.

Он самым тщательным образом осмотрел руины церкви; затем сел там, где остановилась Паола. Его вновь опьянило воспоминание об этой восхитительной женщине. Иногда ему чудилось, будто из-под земли раздается какой-то глухой стон – тогда он начинал озираться. Приложившись ухом к надгробию, он напряг слух – стоны эти, конечно, исходили от ветра, прорывающегося в щели. Он подумал, что именно это обстоятельство породило суеверные страхи и абсурдные россказни, ходившие об этой церкви. Задержавшись здесь еще на несколько минут, он вернулся в город.

Княгиня Иберцева, узнав по приезде в Геную, что Паолу долгое время принимали за нее, решила, что графиня должна быть к этому причастна. Они еще не были знакомы, но у княгини возникло против нее сильнейшее предубеждение. Она говорила во всеуслышание, что Паола – всего лишь мелкая интриганка. Однажды вечером обе дамы встретились на приеме у генерал-губернатора – красота графини еще более усилила враждебность надменной аристократки. С этого момента она не упустила ни единого случая, чтобы унизить соперницу и продемонстрировать свою ненависть к ней. Она дошла до того, что стала открыто натравливать слуг на дворню графини.

Паола, казалось, не замечала всех этих поношений, выказывая княгине подобающее уважение и даже проявляя к ней интерес. В то время в Лигурии свирепствовала очень опасная и заразная болезнь. Ее жертвой стала мадам Иберцева; положение больной казалось безнадежным, и врачи только разводили руками. Паола явилась к ней с визитом, а затем уже не отходила от нее ни на шаг, окружив самой нежной заботой. Через несколько дней опасность миновала.

Этим поступком Паола завоевала всеобщее уважение; княгиня же из заклятого врага превратилась в ее ближайшую подругу.

Альфонс, вернувшись в город, отправился к этой даме в надежде встретиться с графиней или, по крайней мере, поговорить о ней. Госпожа Иберцева сказала ему, что уже посылала к Паоле за новостями, поскольку весьма за нее тревожится. Прошел слух, что недавно был раскрыт заговор с целью изгнать французов и передать город в руки англичан; нескольких видных генуэзцев и кое-кого из иностранцев заключили в тюрьму – все они принадлежали к кружку графини. Это обстоятельство навлекло на нее подозрения, чему много способствовали также ее таинственные отлучки и неумеренная, доходившая до расточительства щедрость. Княгине только что стало известно, что Паолу собираются арестовать. Альфонс, сраженный этой новостью, ринулся во дворец графини – та еще не вернулась. Он спросил, где можно ее найти, но никто этого не знал.

Спускаясь по лестнице, он увидел того самого лакея, что принес ему стакан воды и чья чрезмерно подвижная физиономия очень его тогда поразила. Решив, что этому человеку известно больше, чем другим, он повторил свой вопрос, но ответа не получил. Он предложил слуге кошелек – тот отказался от денег наотрез. Альфонс, не желая отступать, сообщил, какой опасности подвергается его госпожа, – но тот лишь расхохотался. В этот момент Альфонс заметил наверху графиню, которая сделала ему знак подняться к ней.

Он так и поступил, а затем без всяких предисловий рассказал ей о последних событиях и о нависшей над ней угрозе. Графиня не выказала ни малейшего удивления. Альфонс, вспомнив смех слуги, подумал, что она, видимо, и в самом деле состоит в заговоре, готовя переворот. Этим можно было бы объяснить все ее поведение. Он же оказался в странном и двусмысленном положении: чему следовало подчиниться – голосу любви или долга? К тому же опасности подвергалась жизнь всех французов в Генуе.

Паола поняла, о чем он думает. «Сначала вы сочли меня феей, существом потустороннего мира, – сказала она, – теперь же считаете меня главарем заговора, поджигательницей мятежа. Вы страшитесь за своих соотечественников, но тревожиться вам не надо». Тут она, взяв перо, набросала несколько строк и позвонила – появился слуга. «Отнесите это, – приказала она, – во дворец генерал-губернатора».

Едва лакей вышел, как появились перепуганные горничные. Дом был окружен солдатами, а на лестнице уже слышались шаги. Возникший в дверях офицер произнес, обращаясь к графине: «Мадам, с тяжелым сердцем принужден я выполнить данное мне поручение. Вас приказано взять под стражу». Графиня, сохраняя полное присутствие духа, попросила его немного подождать. И десяти минут не прошло, как вбежал запыхавшийся, донельзя взволнованный секретарь генерал-губернатора. Он сказал офицеру, чтобы тот увел своих людей, а сам рассыпался в извинениях перед графиней, глядя на нее с изумлением и почти с ужасом. Что могла она написать генерал-губернатору? Об этом гадают по сию пору. Известно лишь, что генерал, прочитав записку, был потрясен: он немедленно призвал своего секретаря и приказал спешно отправиться к графине.

Когда все удалились, Альфонс не посмел заговорить. Он с робостью глядел на графиню, не решаясь задать ей вопрос. Она первая прервала молчание. «Вы вновь удивлены, – промолвила Паола. – Вспомните флаг над дворцом дожа: во второй раз простое дуновение ветра кажется вам чудом. Конечно, чудеса существуют, но вашим слабым глазам не дано их увидеть. Мимолетные существа, подобные пыли земной, тщетно пытаетесь вы проникнуть в тайны ве…» Она остановилась, Альфонс же невольно вздрогнул. Он, казалось, угадал слово, едва не сорвавшееся с ее уст. Он по-прежнему безмолвно смотрел на нее, а затем, не в силах бороться с нахлынувшими чувствами, вскричал: «Таинственное создание, заклинаю тебя, скажи мне, кто ты. Я не могу больше сносить этой неопределенности. Я должен знать, чего мне страшиться и на что надеяться. Жить без тебя я не в состоянии. Я люблю тебя, я пылаю страстью, ты это знаешь. Открой мне свой секрет. Как тебя зовут, откуда ты родом? Почему тебе приходится таиться? Скажи же мне! Клянусь тебе, меня ничто не остановит, я твой, твой навеки». – «Принимаю твое обещание, – сказала графиня, устремив на него зловещий взор. – Здесь ты меня больше не увидишь. Через неделю отправляйся в Вадо, на то место, где ты уже побывал. Там ты найдешь меня». Она вышла, оставив Альфонса в величайшем удивлении, ибо он никогда не говорил ей, что был в Вадо.