Текст книги "INFERNALIANA. Французская готическая проза XVIII–XIX веков"

Автор книги: Ги де Мопассан

Соавторы: Оноре де Бальзак,Проспер Мериме,Жерар де Нерваль,Шарль Нодье,Жюль-Амеде Барбе д'Оревильи,Жак Казот,Шарль Рабу,Петрюс Борель,Жак Буше де Перт,Клод Виньон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 68 страниц)

Глава четвертая

Воздух, море и земля кишат невидимыми духами. Единственная цель их – вредить смертным. Если среди ваших знакомых кого-то сжигает таинственная лихорадка, если мертвенно-бледный страдалец постоянно озирается вокруг диким взором, не в силах остановить взгляд свой на чем-либо, зайдите в полночь в его спальню, а затем расскажите о том, что видели, коли хватит у вас на то мужества

Нет выше счастья, нежели радость, озаренная предвкушением радости: в этом случае наслаждаешься как самой жизнью, так и надеждами на будущее. Можно было только завидовать судьбе Альфонса и Мари! Они любили друг друга и готовились соединиться в браке. Альфонс неустанно напоминал Мари о том дне, когда его, умирающего от ран, приютили ее родители. Безмерная любовь звучала в благодарных словах молодого человека. Со своей стороны, Мари понимала, чем обязана Альфонсу – ведь он даровал ей спасение от себя самой.

Влюбленные почти не расставались: Мари любила учиться – точь-в-точь как Альфонс, – и они учились вместе. В хорошую погоду они отправлялись осматривать один из тех памятников искусства, благодаря которым Генуя получила наименование «великолепной», затем возвращались домой или же шли в театр. Разлука была для них тягостной, однако в ней не было безнадежности: прощаясь вечером, они знали, что увидятся утром.

Как-то раз Альфонс, придя в гостиницу, крепко заснул с мыслью о своей дорогой Мари. Во сне ему почудилось, будто он слышит крик, сходный с тем, что поразил его в канун смерти незнакомца; та же дрожь пронизала его тело. Вновь перед ним возникла черная птица, которую он увидел тогда – теперь же она села ему на грудь. Кровь мгновенно застыла в его жилах; ему показалось, что его погрузили в реку с ледяной водой; дышал он с трудом, пульс едва прощупывался. Боли он не испытывал, но жизнь медленно уходила от него. Иногда птица прикасалась к нему клювом – в эти мгновения он начинал биться в конвульсиях, ощущая невыразимое чувство ужаса и отвращения. Он сделал попытку согнать птицу, но онемевшие руки не слушались его; он попытался закричать, но не смог издать даже стона. Между тем птица, поначалу лишь слабо трепыхавшаяся и обессиленная, оживала на глазах. Иногда она взмахивала крыльями, и, казалось, вся спальня содрогалась от порывов пронзительного ветра; время от времени издавала крик, но не тот заунывный вопль, с каким появилась – скорее, он напоминал сладострастный клекот хищного грифа, раздирающего свою добычу.

Заря взошла, и птица исчезла. Альфонс почувствовал, будто с груди его сняли какую-то страшную тяжесть, и он смог наконец вздохнуть свободно. В этот момент его разбудил голос одного из соседей по комнате, крикнувшего ему: «Закройте же ваше окно, сударь, ужасный сквозняк». Молодой человек открыл глаза: весь он был покрыт холодным потом, волосы у него на голове встали дыбом, суставы мучительно болели, в голове гудело – словно бы вся кровь вытекла из его жил. Постепенно приходя в себя, он осознал просьбу соседа и хотел подняться, но от слабости не смог устоять на ногах. Тогда он бросил взгляд на окно – рама была закрыта.

Альфонса очень удивило сходство между этим сном и видением на борту корабля; подумав, он решил, что поразившее его событие вполне естественным образом запечатлелось в его душе – однако не мог объяснить себе, отчего сон так подействовал на него. Ночное происшествие вспомнилось ему с необыкновенной отчетливостью, будто бы это случилось на самом деле. Испытанное им ощущение холода еще не вполне прошло, и даже сердце было затронуто: оно не билось больше при мысли о Мари. На глаза же ему точно упала траурная пелена; какое-то беспредельное отчаяние, причины которого он не мог понять, овладело всем его существом: будто бы перед ним ним явился сам ад, и он ощутил на себе опаляющее дыхание вечного проклятия.

В надежде, что присутствие Мари развеет тоску, он отправился к любимой.

Мари сразу же заметила, как искажено лицо Альфонса. «Что с вами?» – спросила она. Он рассказал ей свой сон, и она успокоилась. «Наверное, вам привиделся кошмар, это очень мучительно». Она сообщила ему, что получила письма из Англии и что в скором времени прибудут все бумаги, необходимые для совершения брака. В любое другое время это известие обрадовало бы Альфонса гораздо сильнее – но он был так оглушен своим сном, что страдал даже в обществе Мари.

Миледи захотелось посмотреть сегодняшние газеты, и она позвонила своей горничной – та не пришла; она дернула за звонок еще раз – появилась другая служанка. Зная расторопность своей любимицы Фанни, Мари очень удивилась. Через четверть часа вернулась Фанни. Хозяйка, мягко пожурив ее, спросила, где она пропадала. Фанни ответила, что была увлечена толпой навстречу одной даме, о которой все только и говорят – даму эту зовут Паола. Мари никогда не видела графиню, но, как и все в Генуе, слышала необыкновенные толки об этой женщине, а потому не смогла скрыть любопытства. Фанни, смекнув, чего от нее ждут, принялась во всех подробностях живописать приезд Паолы: рассказала, что народ, едва заметив ее карету, устремился за ней с криками «Ev viva Paola!»; [59] 59
  «Да здравствует Паола!» (ит.)


[Закрыть]что именно эти крики привлекли внимание слуг, и тогда она, Фанни, побежала вместе со всеми к дворцу графини, чтобы на нее посмотреть. Тут служанка начала восхвалять ее украшения, шаль, прическу и особенно головной убор из черных перьев. Надо сказать, что черный султан служил предметом многих сплетен. Графиня из прихоти, ведомой только ей одной, никогда не появлялась на людях без этого украшения. Лишь один раз вышла она без него, но на плече все заметили букет из черных цветов, очень напоминавших перья; рассказывали, что во время танца букет этот внезапно упал – графиня торопливо подняла его, но черты лица у нее ужасно исказились. С той поры она никогда больше не прикалывала эти цветы.

Фанни много распространялась также о фасоне и оттенке платья Паолы, но ни единым словом не обмолвилась о лице – возможно, просто не обратив на него внимания. Она добавила, что графиня очень богата, потому что бросила в толпу много денег.

Вечером Мари отправилась с визитом к мадам Коста, знатной генуэзской даме, принимавшей у себя лучшее общество. Альфонс сопровождал возлюбленную; гостей было очень много, и все говорили о Паоле – причем несчастной графине изрядно досталось. В особенности один молодой итальянец стремился всячески уязвить ее, давая понять, что был предметом любовных домогательств. Альфонсу и Мари, с их добротой и великодушием, было неприятно слышать, как хулят заглазно незнакомую им женщину, о которой обычно говорили только хорошее, превознося ее за доброту, ум, благородство, а главное – за безупречное поведение. Альфонс, не сдержавшись, вежливо указал на это итальянцу; тот был весьма задет и ответил грубо. Альфонс смолчал, но через минуту отвел болтуна в сторону и известил его, что завтра в шесть утра придет к нему. Итальянец, слывший бретером, обещал, что будет ждать, и немедля вышел.

Около десяти часов Мари попрощалась с хозяйкой и оставшимися гостями; Альфонс, проводив ее до дома, направился к гостинице «Мальта», где жил сам. Едва пройдя двести метров и свернув с улицы Бальби на ту, что вела к площади Сан-Панкрацио, он столкнулся с группой людей, которые набросились на него; прислонившись спиной к стене, он стал отбиваться тростью. В момент, когда один из нападавших собирался проткнуть ему грудь стилетом, на улице прозвучал крик, уже дважды им слышанный: он почувствовал ледяное дуновение; что-то быстро мелькнуло перед ним, и тут же бандит рухнул на землю, а остальные застыли, словно пораженные ужасом. Воспользовавшись этой передышкой, молодой офицер спокойно удалился. Никто не преследовал его, и вскоре он уже подошел к своему жилищу.

Заснул он, размышляя об этом происшествии, а утром отправился к итальянцу. Ему сказали, что тот с вечера не возвращался. Тогда он пошел к месту, где на него напали; весь квартал пребывал в смятении, все говорили о человеке, найденном мертвым на улице – причем труп был наполовину обглодан. Это был тот самый итальянец.

Глава пятая

Поскольку он видел нечто, недоступное нашим глазам, друзья именуют его безумцем, а люди сторонние говорят: «Это лжец».

Альфонс почти поверил, что измучившее его видение было всего лишь кошмаром; однако неделю спустя, в пятницу, ^{205} в тот же час он испытал сходное ощущение: все обстоятельства происшедшего повторились в мельчайших деталях. На сей раз недомогание оказалось настолько сильным, что он слег. Об этом сообщили миледи, и она пришла к нему утром вместе с одним из лучших докторов Генуи. Врач, которому Альфонс подробно рассказал о случившемся, приписал все это нервному потрясению и дал указание принимать успокоительное. Мари полностью разделяла мнение врача. Через день господин де С. совершенно поправился и, как легко можно предположить, сразу же отправился к Мари.

Наступила еще одна пятница; весь день Альфонс провел в тревожном ожидании: наступление ночи внушало ему ужас, прежде неведомый. Впрочем, с Мари он об этом не заговаривал и вернулся к себе около десяти часов вечера. Он уже собирался ложиться, когда его известили, что к нему пришли с визитом. Он удивился столь позднему гостю, но приказал впустить его – это был господин Р., врач, приглашенный Мари. Доктор этот, человек весьма сведущий и страстно преданный своему ремеслу, вообразил, что Альфонс страдает семиричной лихорадкой, давным-давно не встречавшейся во врачебной практике. Он уже сделал по сему поводу доклад в Академии и, готовясь ко второму выступлению, пришел с просьбой разрешить ему провести ночь в спальне Альфонса. По его мнению, повторение приступа доказало бы существование семиричной лихорадки – а, следовательно, наука обогатилась бы новым видом болезни.

Альфонсу это открытие не доставило большого удовольствия: ему очень хотелось посоветовать доктору заняться своими изысканиями в каком-нибудь другом месте, но тот стал умолять не препятствовать прогрессу науки, и Альфонс уступил.

Неизвестно, что случилось с бедным врачом: с уверенностью можно сказать только то, что на следующий день он выглядел гораздо более бледным, измученным и больным, нежели господин де С.; что ушел еще до рассвета; что второго доклада для Академии так и не написал, никогда больше не упоминая о семиричной лихорадке и категорически отказываясь даже подходить к гостинице «Мальта», из которой, впрочем, и сам Альфонс через несколько дней съехал.

В те дни англичане сделали попытку высадиться неподалеку от Генуи; ^{206} в народе многие, казалось, готовы были оказать им поддержку. Все французы взялись за оружие; произошла стычка, где Альфонс настолько отличился своей доблестью, что о мужестве его говорил весь город. О нем было написано в тогдашних газетах, он получил орден Почетного легиона, а генерал Моншуази, командовавший дивизией, пригласил его к себе в адъютанты.

Англичане, потерпев неудачу, отступили; французы вернулись в Геную. Раненого Альфонса встречали как триумфатора. При виде его каждый восклицал: «Ессо il bravo Francese». [60] 60
  «Вот храбрый француз» (ит.).


[Закрыть]

Каким же тяжким был этот день для несчастной Мари! Возлюбленный сражался против ее соотечественников! Как она трепетала, зная его безумную смелость! Но когда она услышала звучавшие со всех сторон хвалы, когда увидела, что он возвращается под приветственные клики тех самых людей, что совсем недавно желали победы врагам, сердце ее переполнилось счастьем. Альфонс, ее дорогой Альфонс покрыл себя славой в сражении и вступил в город героем, всеобщим любимцем! Она сама влюбилась бы в него еще сильнее, если бы это было возможно!

Он получил в бою две легкие раны, но это не мешало ему выезжать в свет. Было объявлено, что во дворце генерал-губернатора состоится большой бал – миледи и господин де С. получили приглашения.

В мире мало найдется столиц, настолько созданных для роскошных празднеств, как Генуя – резиденция же генерал-губернатора поражала своим великолепием. В те времена всем представителям власти предписывалось не жалеть ни усилий, ни затрат, чтобы создать у подданных должное представление о богатстве и могуществе Франции. Именно поэтому все было сделано, дабы предстоящее торжество запомнилось надолго. Фасад дворца и подъезды к нему были освещены множеством цветных гирлянд; у дверей и в галерее-портике стояли длинные ряды портшезов и карет; повсюду сновали лакеи в богатых ливреях.

Миледи прибыла на бал вместе с мадам Коста, которую вел под руку Альфонс; господин Дюраццо сопровождал Мари. Генерал-губернатор оказал особую честь господину де С., лично представив его нескольким генуэзским дамам. Все взгляды были обращены на молодого офицера, ибо внимание к нему вызывалось как историей его любви и верности, так и доблестью, проявленной в сражении. Женщины восхищались благородством его облика, и многие из них украдкой вздыхали, завидуя счастью кроткой Мари; что до мужчин, то каждый желал бы оказаться на месте Альфонса. Никто не мог устоять перед очарованием прелестной англичанки; даже дамам пришлись по сердцу скромная простота ее манер и добрый нрав: она была прощена за свою красоту, и о ней не было сказано ни одного худого слова.

Внезапно в зале поднялся какой-то глухой ропот; все взгляды с любопытством устремились на дверь. Мари осведомилась о причинах этого оживления – оказалось, мажордом возвестил о прибытии графини Паолы. И вот она входит: все взоры прикованы к ней, все разговоры смолкли. Она проходит по залу – а за спиной ее нарастает гул голосов. Мужчины обмениваются восхищенно-одобрительными возгласами, дамы же таинственно перешептываются, изъясняясь намеками, внятными только для посвященных.

Мари не верила ни единому слову из тех нелепых сплетен, что распространялись на счет графини – однако ей уже давно хотелось посмотреть на загадочную Паолу, а потому она, повинуясь общему движению, также повернулась к двери. Альфонс же, когда говорил с Мари, ничего не видел и не слышал: но ее любопытство пробудило его интерес, и он стал глядеть в ту же сторону. Паолу уже успело окружить несколько человек, поэтому она лишь мелькнула перед ним. Мари спросила, как он ее находит – Альфонс ответил, что у нее великолепная фигура и благородная осанка, но о лице ее он сказать ничего не может, поскольку не сумел разглядеть. «Так подойдите к ней поближе, – сказала Мари, – а потом возвращайтесь ко мне, я хочу знать ваше мнение».

Приближаясь к графине, Альфонс ощутил некое внутреннее содрогание; ему стало не по себе, и он почувствовал, что по какой-то непонятной причине не смеет поднять глаза. Заставив себя это сделать, он увидел, что взор Паолы устремлен прямо на него. Взгляды их встретились; в то же мгновение кровь застыла у него в жилах, колени подогнулись, и он рухнул на паркет. Мари, следившая за ним глазами, громко вскрикнула… Все бросились к нему на помощь, и вскоре он пришел в себя – однако раны его открылись и начали кровоточить.

Спешно был вызван личный врач генерал-губернатора; Альфонса перенесли в одну из спален дворца; доктор остановил кровь и перевязал раненого. Жизнь его была вне опасности, но ему нужен был покой, поэтому генерал-губернатор повелел всем, в том числе и бедной Мари, покинуть больного, оставив с ним только своего врача.

По общему мнению, причиной этого досадного происшествия стала сильная жара. Бал, прерванный на какое-то время, возобновился и продолжался до рассвета. Мари задержалась ровно настолько, чтобы удостовериться, что состояние Альфонса не вызывает тревоги. Когда ей сообщили, что он задремал, она немедленно удалилась.

Глава шестая

Почему этот призрак преследует его? Чего он хочет? Кто он?

Ослабев от потери крови, господин де С. провел ночь в оцепенении, внешне походившем на дрему; на следующий день у него начался сильнейший жар, сопровождаемый бредом. Ему чудилось, будто он находится на корабле и слышит плеск волн; затем он заговорил о какой-то женщине, привидевшейся ему, и об умирающем мужчине. Это продолжалось до девяти часов, после чего наступило некоторое успокоение. Многие из бывших на балу – графиня в том числе – прислали справиться о его здоровье. В десять прибыл генерал-губернатор, ведя под руку Мари. Доктор заверил их, что жар окончательно спал, чем еще больше успокоил кроткую девушку.

Господин де С., пожелавший перебраться к себе несмотря на все настояния генерал-губернатора, к вечеру почувствовал себя гораздо лучше. Наступила ночь с пятницы на субботу: он ожидал повторения того, что уже дважды с ним случалось. В соседней комнате бодрствовал один из слуг. В одиннадцать часов ничего необычного еще не произошло; Альфонс постепенно засыпал; правая рука у него свесилась с кровати и как-то вдруг занемела; он решил, что виной тому неудачная поза, и поднял руку, чтобы получше укрыться одеялом – при этом движении пальцы его прикоснулись к лицу, которое было холоднее мрамора. Он испустил крик и услышал легкий шелест, как если бы по полу зашуршала какая-то ткань. Вошел слуга, и Альфонс спросил, кто это приходил; слуга удивился его словам, ибо никого не видел.

Руку Альфонса словно парализовало; весь остаток ночи он не спал, а утром велел позвать врача. Тот не обнаружил жара. Альфонс пожаловался на сильную боль в правой руке. Доктор, осмотрев ее, обнаружил, к величайшему своему удивлению, что она отморожена, и тут же приступил к лечению, что спасло Альфонса от неизбежной ампутации.

Мари пришла к нему с самого утра – она не могла долго находиться в разлуке с ним. Отчасти побуждало ее к столь раннему визиту и любопытство: ей хотелось знать, отчего ему стало плохо в присутствии графини. Она полагала, что раны у него раскрылись вследствие сильного потрясения, и прямо ему об этом сказала, поинтересовавшись, в чем тут дело. Услышав этот вопрос, Альфонс стал вдруг печален и задумчив. Он попытался было переменить тему разговора, но Мари вновь к ней вернулась; лицо Альфонса еще больше омрачилось, и он по-прежнему упорно не желал отвечать. Мари с грустью потупилась, и взгляд ее упал на черное перо, валявшееся на полу: оно было точь-в-точь таким, как на султане графини. Мари покраснела; на глазах у нее выступили слезы, но она сумела овладеть собой: незаметно подобрав перышко и спрятав его на груди, она через несколько минут простилась с Альфонсом.

Жестокие сомнения терзали душу Мари. Ни у одной женщины не было такого султана, как у Паолы. Следовательно, это перо могло принадлежать только ей. Но как оно попало сюда? Неужели графиня заходила к Альфонсу? Какие у нее для этого были причины? И почему об этом молчит Альфонс? Почему он лишился чувств при виде этой женщины и отчего отказывается объяснить, как могло с ним такое случиться? Значит, она, Мари, не пользуется уже его доверием? Или же он обманывал ее? Даже мысль об этом причиняла глубокие страдания бедной девушке!

Вскоре господин де С. поправился настолько, что смог сам нанести визит миледи; он нашел ее печальной и задумчивой. Она заговорила с ним о Паоле; едва лишь было произнесено это имя, как Альфонс пришел в крайнее беспокойство. Она надеялась услышать признание, однако он удалился без всяких объяснений.

На следующий день она предприняла новую попытку: все повторилось вновь – то же беспокойство, то же упорное молчание. Альфонс совершенно утерял прежнюю веселость; на лице его появилось выражение тревожного раздумья, его мучила какая-то тайна, о которой он не хотел или не мог говорить. Мари уже не чувствовала себя счастливой: Альфонс что-то скрывал от нее, и она не могла этого вынести. Какая связь существовала между ним и графиней? Чем было вызвано ее роковое влияние на него? Почему он утверждал, что не знаком с ней? Почему одно лишь имя ее производило на него почти магическое воздействие? Мари тщетно пыталась проникнуть в эту тайну, а господин де С. продолжал хранить молчание – все усилия возлюбленной побудить его к откровенности оставались напрасными. Так прошла неделя; долгожданные бумаги прибыли из Англии, приближался день свадьбы, Альфонс же по-прежнему пребывал в состоянии мрачной подавленности. Все дни он находился подле Мари – но как отличались эти часы от тех счастливых минут, что проводили они вместе после приезда его в Геную! Мари разуверилась в том, что любима, а Альфонс, терзаемый каким-то непонятным недугом, почти забыл о своей любви.

Однажды он сидел возле Мари в такой задумчивости, что, казалось, не замечал ее присутствия – однако, подняв глаза, увидел вдруг, что она плачет. Он вздрогнул – она тут же взяла его за руку со словами: «Альфонс, знаете ли вы графиню Паолу?» При этом имени он, как обычно, впал в беспокойное состояние. Мари повторила свой вопрос. «Дорогая моя, – сказал Альфонс, – до встречи на балу я никогда не видел графиню». – «Поклянитесь мне в этом», – сказала Мари. Альфонс, на мгновение смутившись, произнес: «Клянусь вам».

Ответ Альфонса, казалось, успокоил Мари. Она поведала ему обо всем, что пережила и передумала со дня бала, не утаила своих сомнений и подозрений, ведь она случайно нашла… Говоря это, Мари открыла бумажник и достала из него черное перо, подобранное у кровати Альфонса. Он же был совершенно поражен: на память ему пришло холодное как мрамор лицо, к которому он будто бы прикоснулся, и не меньше четверти часа он молчал, не в силах произнести ни слова. Мария, сочтя его оцепенение за признание, разрыдалась. «Друг мой, – сказала она, – не скрывайте от меня истину, какой бы жестокой она ни была… Вы не любите меня больше?» – «Яне люблю тебя? – воскликнул Альфонс, с которого словно упала пелена. – Какой вздор! О милая Мари, если от этого зависит твое спокойствие, я расскажу тебе все, хотя бы ты и приняла меня за безумца или фантазера. Слушай же».

Тут он подробнейшим образом описал ей все, что случилось с ним после отъезда из Марселя: поведал о незнакомце, о видении на палубе «Святого Антония», о портрете – и добавил (после некоторых колебаний, ибо сам стыдился своей слабости), что при виде графини Паолы ему показалось, будто именно эта женщина была изображена на портрете и будто она же появилась на борту корабля.

Этим рассказом Альфонс облегчил душу; что до Мари, то все ее страхи развеялись: она вновь была уверена, что ее любят и хранят ей верность; откровения же Альфонса ее не слишком встревожили. Ей уже некоторое время казалось, что Альфонс, от природы несколько вспыльчивый и раздражительный, слегка помутился рассудком вследствие ран, полученных в голову, – это должно было пройти, но в таком состоянии ему могло привидеться все что угодно. Она не стала меньше любить его из-за этого – но, из опасения обидеть и огорчить его, своего мнения на сей счет ему не высказала.