Текст книги "INFERNALIANA. Французская готическая проза XVIII–XIX веков"

Автор книги: Ги де Мопассан

Соавторы: Оноре де Бальзак,Проспер Мериме,Жерар де Нерваль,Шарль Нодье,Жюль-Амеде Барбе д'Оревильи,Жак Казот,Шарль Рабу,Петрюс Борель,Жак Буше де Перт,Клод Виньон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 68 страниц)

Никогда не стремился он к обладанию множеством вещей, совершенно для него недоступных из-за нищеты. Он не знал даже тех радостей, что позволены всякому. Ибо для того, чтобы к ним приобщиться, нужны как относительная праздность, так и некоторая степень свободы – а несчастный Нежо провел всю жизнь за каторжной неблагодарной работой.

Какая бы ни была погода, он тащился к своему гроссбуху, втянув голову в плечи и не отрывая глаз от земли, влача свою ношу и закусив недоуздок под свист хлыста нужды, словно извозчичья лошадь, покорная кнуту безжалостного кучера. Поэтому он даже не замечал, сколь изумителен тенистый Ботанический сад, какие сокровища хранит Париж на зависть всей Европы. Для него город замыкался в пространстве между четырьмя точками: рынком вин, бульваром Сен-Дени и улицей Сент-Оноре, где находились его конторы, а также улицей Копо, укрывавшей в своих недрах меблированные комнаты Бюно.

Но сегодня он помышлял о завоевании мира и потому жаждал познать все его богатства. Вот почему он шел по улице Сен-Виктор, вскинув голову, держа руки в карманах, бессмысленно улыбаясь, разглядывая витрины лавок, время от времени задевая прохожих и спотыкаясь, как пьяный.

Собираясь свернуть с улицы, ведущей к набережной мимо рынка вин, он впервые задался вопросом, куда идти, и вытащил из кармана присланный братом вексель, чтобы узнать адрес банкира. Он увидел имя Ротшильда и чуть ниже надпись – улица Лафит, дом 17.

– Прекрасно! – сказал он. – Улица Лафит! Однако это далеко. Кажется, возле Итальянского бульвара…

«В конце концов, я могу взять экипаж», – добавил он про себя и жестом подозвал проезжавшую мимо карету.

– Кучер, к дому Ротшильда!

– Платим за время или за расстояние, хозяин?

– Господи, конечно, за время! Я никуда не тороплюсь.

– Тем лучше, хозяин. На моих часах одиннадцать двадцать.

Никогда в жизни не сидел Нежо в подобном экипаже. Очень редко он позволял себе воспользоваться омнибусом – если предстоял необычно долгий путь; в фиакре же ездил два-три раза по случаю каких-нибудь значительных событий – свадьбы, крещения или похорон. По чистой случайности карета оказалась чистой и даже претендовала на элегантность: внутри была обита зеленым бархатом с золотыми позументами; окошки были вымыты, а сиденья удобны. Нежо с комфортом разместился в углу, вытянув ноги на меховой подстилке, служившей ковром.

Дав полную волю своему разгоряченному воображению, он погрузился в новые мечты; проезжая по Парижу без опасения ступить в грязь или столкнутьс я с другим прохожим, он мысленно перебирал прошедшие года и приходил к выводу, что ему никогда не улыбалось счастье. Он видел самого себя накануне – как бредет в своем потертом сюртуке, с зонтом под мышкой, угрюмый и озабоченный, всем своим видом напоминая старую канцелярскую крысу – и впервые ощущал эту уродливую, дурно пахнущую бедность. Вся жизнь его выглядела жалким сном. Он вопрошал небесного судию, требуя ответа за эту вечную нужду и за отупляющий труд, что превратили его в старого дурня, каким он был еще вчера, – сегодняшнему богатею порой хотелось швырнуть в того комком грязи… В душе бухгалтера смутно забрезжил порыв к бунту и к отмщению. Потом возникла безумная, бешеная жажда познать все человеческие радости, которые прежде были для него пустым звуком; вернуть хоть на несколько дней молодость, бесследно прошедшую за стенами бухгалтерской комнатки с зарешеченными окнами.

Карета остановилась на улице Лафит перед конторой знаменитого еврейского банкира.

Нежо очнулся посреди своих грез и подождал, пока кучер отворит ему дверь. Ступив на тротуар, он неуверенно взглянул на хозяина экипажа, как бы спрашивая, сколько надо платить. Но тот, разбираясь гораздо лучше своего седока в условиях повременной оплаты, вновь поднялся на козлы, презрительно скосив глаза на этого непривычного к роскоши буржуа.

– Я обожду, чего уж там! – сказал он добродушно.

Бухгалтер был поражен. «Великолепно! – подумал он. – Наверное, всем уже известно, как я богат! Тем лучше! Почему бы мне не поехать домой в карете?»

Он вступил в храм богатства, спрашивая у всех встречных, где находится касса и может ли он в самом деле получить за свой вексель десять тысяч франков.

По мере того как приближалось заветное окошко, он чувствовал, как обжигают ему грудь горячие дуновения страха и надежды. Сейчас должна была исполниться его мечта, но он застыл на пороге, охваченный ужасом при мысли, что все развеется как дым – ему казалось, что пять букв, образующих слово «КАССА», пылают огнем.

Он прижал руку к груди, чтобы унять громко забившееся сердце, и, сделав шаг вперед, еще успел подумать, что никогда прежде не испытывал такого волнения.

Наконец он оказался возле зарешеченного окна и протянул свой вексель. Служащий, пристально взглянув на бумагу, дабы удостовериться, верна ли подпись и о какой сумме идет речь, безмолвно отсчитал десять банкнот по тысяче франков, даже не посмотрев на того, кому они причитались.

Пока производилась эта операция, Нежо ощутил нечто вроде головокружения.

«Неужели мир перевернулся? – мысленно вопрошал он самого себя. – Как? Не я плачу, а мне платят! Не я сижу за решеткой, а другой отсчитывает мне деньги в обмен на ценную бумагу!»

Приказчик равнодушно подал банкноты. Нежо схватил их с жадностью, а затем застыл перед окошком, не сводя глаз со своего двойника.

– Что такое? – воскликнул тот удивленно. – Вексель оплачен, не так ли? Освободите место другим!

Только тут Нежо заметил, что за ним толпятся вновь прибывшие, и поспешно отошел, чтобы надежно спрятать банкноты во внутреннем кармане. Потом он двинулся к двери, но перед этим взглянул в последний раз на окошко с решеткой и на толпу перед кассой; в ушах его в последний раз прозвучал звон золотых монет в железном блюдечке, и он оказался рядом со своей каретой, спрашивая себя, действительно ли это реальный мир или же некая мимолетная фантасмагория, которая испарится при первом ударе колокола.

– Куда вас отвезти, хозяин? – осведомился кучер.

– Ну, домой, – машинально ответил Нежо, – а впрочем, нет… Подождите… Вы знаете, где живет господин Шеве?

– Господин Шеве? Черт возьми! Торговец съестным?

– Да.

– Как же, знаем такого! Поехали!

Кучер подхлестнул свою лошадь, и та устремилась по направлению к Пале-Роялю.

В дороге Нежо несколько успокоился и привел мысли свои в порядок. Он смело вошел к знаменитому ресторатору, у которого готовились лучшие блюда мира, и спросил, можно ли заказать ужин.

– Конечно, – ответил хозяин заведения. – На сколько персон?

– Примерно на двадцать.

– Прекрасно. На какую сумму? Обговорим заранее?

– Как вам угодно! Я заплачу любую цену. Пусть это будет хороший ужин.

– Не желаете ли выбрать меню?

– Какое меню?

– Меню ужина… На жаркое можно было бы подать индейку, фаршированную трюфелями…

– Да, да! – поспешно вскричал Нежо, ибо вспомнил, как ему говорили, что богатые люди считают индейку с трюфелями одним из самых изысканных блюд. – Конечно же, индейку, фаршированную трюфелями!

– А к ней омар под соусом, раковый суп, тушеные перепела, рагу из цесарки, – стал с жаром перечислять ресторатор, который сразу понял, с кем имеет дело.

– Да… да… да… именно это! – повторял Нежо, млея от счастья, ибо прежде даже не слыхал о таких замечательных яствах.

– Затем закуски, вина и подобающий десерт?

– Да… да… Вот мой адрес: улица Копо, меблированные комнаты Бюно. Спросить Франсуа Нежо, брата Доминика Нежо, известного…

– Очень хорошо, этого вполне достаточно, сударь. К которому часу?

– В шесть.

«Полагаю, что сегодня мне удастся славно отужинать, – подумал Нежо, поднимаясь в карету, – и этим беднягам тоже! Надо признать, у папаши Бюно кухня весьма скверная!»

– Куда теперь, хозяин? – спросил кучер.

– Куда хотите… куда ездят богачи.

– На Елисейские поля? В лес? ^{399}

– Да!

Нежо предоставил кучеру полную свободу, погрузившись в свои мечты и уютно прикорнув в уголке, словно кошка, свернувшаяся в клубок и заурчавшая свою «песню», как выражаются кумушки.

Однако после двух часов прогулки он стал присматриваться к экипажам, сновавшим повсюду, и сравнивать одеяние всадников, гордо гарцевавших по мостовой, со своим. Лишь теперь он заметил, что богатство пока никак не отразилось на его неловких манерах и на бедном костюме с потертыми локтями и лоснящимися коленями.

– Кучер! – вскричал он. – Вези меня к портному… В Пале-Рояль! Полагаю, там можно найти портных!

Когда кучер, остановившись у Двора Фонтанов, запросил восемь франков за четыре часа, бухгалтер едва не подпрыгнул от изумления, но быстро взял себя в руки.

«Разве я не богат?» – сказал он себе.

– Вот, дружище, держите.

– А чаевые?

Нежо, порывшись в карманах, величественно протянул кучеру монетку в пять су.

«Похоже, богачи обязаны давать на чай», – подумал наш бухгалтер.

И удалился, не слушая проклятий кучера, который обзывал его вором.

Он вошел в галерею, очутившись в толпе и поминутно с кем-нибудь сталкиваясь; двигался он наудачу – или, вернее, подчиняясь прихотливым фантазиям Парижа, который уже начинал опьянять его. Каждая лавка притягивала восхищенный взор разбогатевшего бухгалтера. Много раз бывал он в Пале-Рояле, но никогда не обращал внимания на витрины, где гуляющим предлагались всевозможные предметы роскоши. Подобно монаху, коего спросили, находит ли он красивой знаменитую куртизанку, Нежо мог бы ответить о Париже: я видел, но не смотрел!

Теперь же, напротив, он все пожирал глазами: богатые ткани и золотистые фрукты, сверкающие тысячью огней бриллианты и женщин, застывших перед ними в восторге. В одном месте он заказывал жилет, соблазнившись шелковистым узором; в другом покупал золотые часы, цепочку, брелоки – в отмщение за то, что всю жизнь мечтал о подобных вещах, но был не в состоянии их приобрести; еще дальше жадно ухватывал инкрустированную табакерку, булавку для галстука, пенсне, элегантный воротничок.

Постепенно он дошел до пассажей и улицы Вивьен, ^{400} по-прежнему ощущая себя в этом Париже, словно в царстве фей. Было четыре часа, но стоял туман, со всех сторон зажигались газовые рожки, освещая сквозь мутную дымку красными бликами умирающий день. Нежо шел куда глаза глядят, наивно удивляясь великолепию этого великого города, в котором прожил пятьдесят лет, напоминая тем самым безусого студента, лишь накануне явившегося сюда из своей провинции, поражаясь, с какой легкостью возбужденные люди перед Биржей судили о понижении и повышении курса – эти господа могли позволить себе швыряться деньгами, бездумно удовлетворяя любую свою прихоть.

К бульвару он вышел, уже заказав себе все предметы туалета, но на каждом шагу пленялся еще какой-нибудь вещицей. Наконец он остановился, утомленный блеском золота и мягким шуршанием бархата; карманы его оттопыривались, обе руки были заняты. Теперь ему захотелось поглядеть на богачей, ибо радости богатства он уже познал. Он смешался с толпой праздных прохожих, изящных женщин, приглядываясь к элегантным туалетам и гордой поступи тех, кто имел право подходить к этим королевам моды; одновременно он ухватывал на лету замерзшиеслова, если воспользоваться выражением Рабле. ^{401}

– Можешь ты одолжить мне десять луидоров? – спрашивал один молодой человек у другого. – Я оказался без единого су, вечером ужинаю с Люси, а потом мы отправляемся в театр.

– Какое у вас прелестное манто, дорогая, какие изумительные кружева! – восклицали чуть дальше две женщины, окруженные толпой поклонников.

– Безделица! Всего лишь Шантильи, но совсем недорого, поверите ли? Пятьдесят франков за метр.

– Вчера я проиграл тысячу пятьсот франков в ландскнехт.

– Черт возьми!

– Ба! В прошлом месяце я выиграл две тысячи!

Нежо, оглушенный грохотом экипажей, сверкающими огнями, гулом толпы, с жадностью прислушивался к этим обрывкам фраз и, невзирая на свою робость, постепенно обретал качества подлинного бухгалтера, пытаясь определить реальный вес этих фантастических богатств по цифрам, звучавшим в его ушах.

Он с ужасом высчитывал, сколько тысяч франков ренты нужно иметь, чтобы ужинать с Люси, покупать жене кружева стоимостью пятьдесят франков за метр, проигрывать в один прием несколько сотен, приобретать кареты и прочее. Словно пелена спала с тусклых глаз несчастного кассира, открыв перед ним бесконечную пропасть роскошной жизни; у него закружилась голова, и он, быть может, упал бы в обморок, если бы его не привел в себя грохот пронесшегося мимо экипажа.

Только тут он заметил, что уже совсем темно и что в ресторанах полно посетителей.

«Господь милосердный! – подумал он. – Неужели я опоздал?»

Мысль о том, что богачи имеют право пренебречь пунктуальностью, еще не проникла в сознание бухгалтера.

Он поспешно подозвал карету, поднялся в нее и крикнул кучеру: «На улицу Копо!» – как раз в тот момент, когда пробило шесть часов.

Улица Копо! Какое чудовищное расстояние отделяло ее от Гентского бульвара! Не меньшее, чем бездна между сверкающими витринами и дымной кухней папаши Бюно, между Нежо в жалкой одежде, что возвращался вчера с улицы Сен-Мартен, завершив труды по ведению приходо-расходной книги, и Нежо, который ехал в удобной карете, дабы воздать должное ужину, заказанному в ресторане Шеве!

Совсем недавно рента в шестьсот ливров казалась ему пределом мечтаний; теперь же потребности его и желания возрастали с каждым часом. И вот он грезит уже о миллионах, ощущая неутолимую жажду роскоши и богатства.

Добравшись до меблированных комнат, он увидел, что в этом доме, обычно столь унылом, царит шумное веселье. Подали раковый суп, стол был уставлен изысканными закусками, а из кухни, где суетились поварята, присланные Шеве, доносились непривычные запахи. Бюно носился как угорелый, из кухни в погреб, из погреба в столовую. Старики заметно приободрились, а молодежь единодушно постановила встретить благодетелябурной овацией. Несколько студентов, не желая упускать случая, привели под разными предлогами своих возлюбленных – и эти дамочки наперебой любезничали со старым бухгалтером.

Нежо на глазах расцветал: он целиком отдался пиршеству, общему веселью и ласкам этих шальных жриц любви, благодаря которым сумел наконец забыть о величественных прелестях мадам Гобен. Никогда он не переживал ничего подобного. Горячая кровь струилась в его жилах, заставляя сердце биться с невиданной силой. Казалось, и тело его помолодело, подобно душе, таким юным и крепким он выглядел – воистину, счастье и надежда действуют как живая вода!

Выйдя из-за стола последним, он поднялся к себе, захмелевший от упоения, очарованный, сытый и пьяный, но по-прежнему жаждущий роскоши и удовольствий. В конце концов сон прервал все мятежные поползновения этой юности, наступившей с опозданием в тридцать лет: Нежо заснул в мечтах об оргиях Сарданапала и гуриях Магомета.

Когда на следующее утро он проснулся в своей спальне – такой голой, такой холодной, такой неподходящей для грез, ему показалось сначала, будто он вернулся в реальный мир после обманчивого сна. Однако постепенно он пришел в себя и нашел подтверждение вчерашним событиям в виде разнобросанных там и сям новых вещей. Вскочив с постели, он схватил жилет, с пьяной небрежностью брошенный на стуле, и алчно запустил руку в карман, чтобы еще раз пересчитать драгоценные банкноты. Но тщетно перебирал он их – из десяти купюр осталось только девять; одна пошла в уплату за ужин и бесчисленные покупки.

«Гм, – подумал бухгалтер, становясь прежним скрягой, – эдак мне хватит лишь на девять дней… вернее, на восемь, потому что я много чего заказал…»

Какое-то мгновение Нежо размышлял, а затем вдруг отбросил все сомнения.

– Какая разница! – воскликнул он. – Ведь в Америке меня ждет новое состояние!

Странное дело! Все страсти, задавленные нищетой в течение пятидесяти лет, внезапно пробудились в нем с неслыханной силой. Он чувствовал себя так, словно им овладели безумные и головокружительные порывы юности. Он грезил о любви, роскоши, скачках, бесчисленных удовольствиях, что соблазняют богатого человека в двадцать лет. Он, быть может, не вполне ясно сознавал, чего хочет, но в воображении его возникал, словно фантасмагория, вчерашний день, и, вспоминая увиденные им развлечения праздных людей, он желал изведать все.

«О да! Да! – говорил он себе. – Жить, чего бы это ни стоило! Насладиться всеми радостями, испить кубок удовольствия до дна, любой ценой вернуть хоть несколько дней украденной юности… а потом уехать! Разве богачи не благоденствуют повсюду? Впрочем, я постараюсь побыстрее сколотить состояние и тогда вернусь… в Париж!»

– В конце концов, я еще не стар! – вскричал, вскинув голову, бедный бухгалтер, который всего сутки назад не осмелился пожертвовать три франка на свое будущее.

II

Прошло три месяца. Перед нами Новый Орлеан. В порту царит суматоха, ибо здесь только что бросил якорь французский корабль. У причала снуют американцы, ожидающие свой товар или знакомых. К кораблю пристают деревянные лодки и шлюпки, принимая багаж путешественников.

Невыносимый зной. На темно-синем небе нет ни облачка. Такой же синевой блистает и море. Солнце обжигает своими лучами толпу, и по земле танцуют короткие черные тени людей.

Вот уже американцы в соломенных шляпах и белых сюртуках окружают вновь прибывших, чтобы первыми узнать, какие вести посылает им старушка Европа. Все кричат, толкаются, мечутся. На причале матросы, негры и грузчики всех цветов кожи складывают багаж на телеги, чтобы отправить их по нужным адресам. Общая суета, грохот, беспорядочная на первый взгляд беготня – представить это может лишь тот, кому знакома повседневная жизнь большого торгового порта.

Среди пассажиров суетится лысый толстяк: сначала он вступил в какой-то спор с помощником капитана, а затем стал отдавать громкие распоряжения матросам.

Это Франсуа Нежо: в уплату за проезд он отдал последние свои экю. Растратив десять тысяч франков, присланных братом, он по дешевке продал ренту, чтобы добраться до Америки. Он приехал с пустыми карманами, зато сердце его переполняет надежда – и он уверенным тоном, несколько даже кичливо, дает приказ доставить багаж в дом «Доминик Нежо и К°».

– Это, сударь, не мое дело! – отвечает матрос, мощным ударом весла направляя лодку к берегу. – Я высажу вас на землю вместе с чемоданами, а там вы сговоритесь с цветными, которые поджидают у причала. Они и доставят вас в город.

Едва ступив на берег, Франсуа крикнул одному из мулатов:

– Я брат господина Доминика Нежо, дружище, отвези меня к нему, да поживее!

Грузчик посмотрел на путешественника с удивлением.

– Неужели ты не знаешь дом Нежо, один из самых богатых в Новом Орлеане? – с презрительной заносчивостью осведомился Франсуа, отчего мулат вжал голову в плечи.

– Дом Нежо! Конечно, сударь, я знаю, – пробормотал тот на диалекте, состоящем из смеси английских и французских слов. – За свою жизнь я немало перетаскал мешков с хлопком и сахаром для дома Нежо… вот только…

– Что? Что «только»?

– О, ничего, сударь, – пролепетал несчастный мулат в явном смятении и покатил тележку быстрее, чтобы не продолжать разговор.

«Здесь меня еще не знают, и все будут поражены, – говорил себе бухгалтер, с трудом поспевая за своим багажом. – Однако имя Нежо производит впечатление! Я привыкну к этой стране, где так легко наживают состояние… И клянусь Богом! Очень скоро станут говорить: дом братьев Нежо… Пожалуй, здесь можно остаться на несколько лет! Если невестка будет со мной любезна, если племянница моя и в самом деле так очаровательна, как пишет добрый Доминик, то богатеть в их обществе будет приятно… Днем станем заниматься делами, а вечера посвятим развлечениям: визиты и приемы, балы, концерты, театры, морские прогулки… Когда-то я недурно плавал… С легкостью покрывал расстояние от моста Берси до Королевского моста. Мне даже помнится, что я был куда сильнее дражайшего Доминика…»

– Приехали, сударь, – сказал мулат, останавливая тележку.

Франсуа Нежо вздрогнул, как если бы его внезапно разбудили; подняв голову, он увидел большие склады, заваленные мешками; повсюду сновали озабоченные люди.

У него сильно забилось сердце, ибо ему предстояло войти в новую семью и в новую жизнь. Тем не менее он решительно толкнул решетчатую дверь со звонком, отделявшую довольно неровный пол склада от мостовой, и пошел между двумя рядами просмоленных ящиков.

– Мне нужен господин Доминик Нежо! – громко произнес он, подойдя к группе людей, обсуждавших цены на колониальные товары.

Услышав это имя, все умолкли и с изумлением уставились на вновь прибывшего. Высокая светловолосая женщина в черном, принимавшая активное участие в деловом разговоре, с живостью обернулась к Франсуа.

– К несчастью, мы потеряли господина Нежо, сударь, – сказала она отрывисто, и голос ее дрогнул от волнения. – Однако я приняла все дела мужа, и вы можете обращаться ко мне по всем вопросам, имеющим отношение к нашей торговле, будь то заказы или поставки, возмещение убытков, выплата куртажных и тому подобное. Будьте добры, пройдите в глубь склада – там вы изложите свое дело приказчикам, они сидят в застекленной конторе. Я сейчас к вам подойду, вот только закончу с этими господами.

Даже молния, упавшая к ногам Франсуа Нежо, не поразила бы его сильнее, чем новость, одним ударом уничтожившая все планы, все надежды на будущее. Он смотрел невидящим взором на энергичное лицо этой женщины с уверенной повадкой и четкой речью – от нее зависела теперь его судьба, и это было для него оглушительным падением.

Услышав слова своей невестки, столь простые и естественные, он почувствовал, как земля уходит из-под ног – все его радужные грезы рассыпались в прах. Нежо, который только что кичливо ступил на американский берег, превратился вдруг в обитателя меблированных комнат Бюно. Он дрожал и робко озирался.

– Мой брат… умер! Вы… моя сестра? – пролепетал несчастный, ухватившись за один из ящиков.

– Ваш брат? – удивленно повторила вдова.

– Но как же так? Мад… дорогая сестрица, неужели он не говорил обо мне? Не известил о моем приезде? О, Доминик! Доминик, дорогой Доминик, мой добрый брат! – вскричал Франсуа, и слезы полились у него из глаз.

Вдова, пристально взглянув на нежданного родственника, без сомнения, обнаружила в этом незнакомце какое-то сходство с мужем, ибо она подошла к нему, протягивая руку.

– Признаюсь, что не ждала вас, братец, – сказала она, – поскольку муж лишь изредка поминал вас. Тем не менее добро пожаловать. Менар! – крикнула она одному из приказчиков, к которым сначала хотела направить Франсуа. – Менар! Будьте так любезны, проводите этого господина в покои моей дочери.

Франсуа Нежо двинулся вслед за приказчиком, а вдова вернулась к разговору, прерванному из-за его появления. Но, видя, что он уже уходит, сочла нужным добавить:

– Мы познакомимся позднее! Менар, голубчик, прикажите внести багаж, оставшийся в дверях!

Нежо шел за приказчиком через склады, по коридорам и лестницам в полубессознательном состоянии, словно бы влекомый судьбой. Глаза его перестали видеть, и он иногда натыкался то на стены, то на мебель. Он был раздавлен двусмысленностью своего положения, неясным будущим, холодной встречей невестки, поэтому почти не думал о племяннице, которую ему предстояло увидеть и которую так расхваливал брат.

Он почти не заметил, как изменился облик дома, едва позади остались складские помещения, уступившие место жилым покоям. Однако простое убранство нижних этажей с их магазинами и конторами не шло ни в какое сравнение с элегантностью и комфортом верхних.

Если бы он сразу обратил внимание на это различие, то сумел бы понять, что живет здесь молодая очаровательная женщина, привыкшая к роскоши и красоте, что именно ее заботами повсюду расставлены цветы, а в клетках щебечут редкостные птицы. Но он ничего не видел, ничего не замечал, и, когда приказчик, открыв дверь, представил его поразительно красивой и необыкновенно изящной девушке, он вскрикнул от удивления, словно бы его внезапно перенесли в совершенно иной мир.

– Мадемуазель, – произнес Менар, – вот господин, которого прислала к вам ваша матушка… кажется, ваш родственник? – добавил он, взглянув вопросительно на Франсуа Нежо.

– Дорогая племянница! – вскричал бывший бухгалтер в подлинном волнении, ибо никак не ожидал после стольких несчастий увидеть подобное восхитительное создание.

Девушка, удивленно взглянув на Франсуа своими большими глазами, поздоровалась, а затем с видимым смущением попыталась найти приветственные слова для свалившегося с неба дядюшки. К счастью, тут вошла ее мать и взяла на себя все объяснение.

– Луиза, – сказала она, – это твой дядя, брат твоего отца. Он прибыл из Франции на «Вулкане», я только что виделась с капитаном. Прими его как должно, ведь я, как ты знаешь, не могу сейчас им заниматься. Мы переговорим после ужина, братец!

– Садитесь же, дядюшка, рядом со мной, чтобы я могла вас рассмотреть и с вами познакомиться! По правде говоря, вы так похожи на дорогого папу, что мне следовало броситься вам на шею, едва вы вошли.

– Дорогая девочка…

– Но вы должны простить меня, ибо виной тому удивление, неожиданность, а также горе, – добавила она с грустью, – ибо это сходство напомнило мне…

– Доминик писал мне, что вы красивы и что примете меня с любовью, дорогая племянница! – произнес Нежо, донельзя взволнованный этими первыми приветливыми словами. – Но…

– Что же, дядюшка? Он вас обманул?

– Вы гораздо красивее, чем я думал, – простодушно ответил бухгалтер.

Луиза Нежо и в самом деле была прелестным созданием. Есть такая совершенная красота, что очаровывает с первого взгляда, ибо в ней заключена идеальная гармония всех черт, которую ничто не нарушает. Луизе было не больше восемнадцати лет; у нее были светлые волосы, но того рыжеватого оттенка, который так любили изображать венецианские художники. Гибкая и стройная, она походила на креолок благодаря своим изящным рукам и ногам; обладала, как и они, способностью двигаться с плавной грациозностью – но в ней не было их томной лени. Напротив, ей была свойственна живость как жестов, так и походки – и это, несомненно, красило ее.

Никогда не доводилось бывшему приказчику мадам Гобен и унылому обитателю меблированных комнат Бюно даже издали увидеть что-либо подобное – никого не мог бы он сравнить с этой восхитительной девушкой.

Он застыл перед ней в изумлении, словно увидел наяву идеал красоты, явившийся ему во сне, – и в это мгновение напрочь забыл обо всех недавних событиях, угрожавших как настоящему его, так и будущему.

Луиза, которая не расставалась с отцом в последние месяцы его жизни, хорошо знала, как сожалел он о том, что слишком долго не подавал о себе вестей семье, оставленной во Франции. Поэтому, когда мать представила ей дядю, она постаралась встретить его как можно более сердечно, дабы хоть этим уплатить отцовский долг.

Именно ради бывшего бухгалтера старалась она быть особо любезной и обольстительной. Сев рядом с ним, она обняла его, наговорила множество комплиментов и всячески обласкала; затем повела его смотреть дом, и тут Франсуа Нежо впервые с восхищением заметил ту атмосферу роскоши и благополучия, которую нельзя создать за один день, ибо достигается она неспешным ходом лет и долгой привычкой к богатству. Девушка назвала ему имена своих любимых птиц, равно как и приказчиков матери – сколько она помнила себя, эти двое стариков, неизменных, как само время, всегда находились на одном и том же месте. Она рассказала ему о городе, об американских нравах, о своих подружках, – словом, обо всем, что могло бы, по ее мнению, вызвать у него интерес.

Для Франсуа Нежо эта еще полудетская болтовня звучала словно небесная музыка: он все больше таял под воздействием приятной беседы и ласковых слов, спрашивая себя, были ли последние три месяца его жизни сном или явью; не свалилось ли на него богатство в меблированных комнатах Бюно с тем, чтобы открыть перед ним новые горизонты, возродить его к жизни, вернуть потерянную юность и счастье, которым он в свое время пренебрег; в душе его вновь забрезжила надежда, он почти успокоился и даже обрел способность радоваться. Он говорил себе, что не следует считать смерть брата крушением всех планов на будущее; что этим двум женщинам явно не под силу управлять делами столь значительной компании – именно он станет им опорой по праву ближайшего родства. Он с восторгом предвкушал, как поселится рядом с очаровательной племянницей, превратившись со временем в ее единственного друга; он уже начинал, как прежде, строить воздушные замки: уже видел себя богатым и счастливым, представлял, как увезет Луизу во Францию, где она будет блистать, словно Полярная звезда, среди парижских светил… но тут раздался удар гонга, призывавший к ужину.

Ему вновь предстояло встретиться с невесткой, а также познакомиться с прочими обитателями дома – тем не менее он последовал за племянницей в столовую почти радостно, почти уверенно.

Мадам Доминик Нежо возвестила о нем как о своем девере. Когда он вошел, она поочередно представила ему сначала двух старых приказчиков, уже давно считавшихся членами семьи, а затем молодого человека, который, появившись последним, сразу же устремился к Луизе.

Итак, вдова сказала:

– Вот господин Менар, вы уже видели его, братец. Это не приказчик, а старый друг нашего дома. Господин Ноден. Он прекрасно разбирается в торговых делах, и я чрезвычайно ценю его советы. Господин Шарль Муатесье, сын Гийома Муатесье из Бостона, мой будущий зять.

Отчего при последних словах у Франсуа Нежо вдруг заныло сердце, а надежды на счастье испарились? Вероятно, никто – и меньше всего он сам – не смог бы этого объяснить, однако в душе его сразу зародилась ненависть к юноше, который, сидя подле Луизы, разговаривал с ней весьма непринужденно, как человек, получивший право на счастье. Это чувство возникло на какое-то мгновение, подобно мысли, что рождается и умирает за четверть секунды, – но мгновения оказалось достаточно, чтобы дядюшка не сумел дружески поздороваться с будущим племянником.

Однако ужин прошел весело, ибо Луиза, общепризнанная королева дома, оживляла беседу своим радостным щебетаньем. Доминик Нежо скончался почти полгода назад, а животворящая природа обладает способностью быстро изгонять печальные воспоминания из юной души. Девушке без труда удавалось быть очаровательной рядом с любимым женихом и дядей, которого ей хотелось приласкать. Старые приказчики, боготворившие ее, во всем ей поддакивали, а ослепленный Нежо смотрел и слушал с восхищением.

Только мадам Нежо выглядела озабоченной. За десертом она посоветовала дочери прогуляться на пирс вместе с приказчиками и Шарлем. Общий разговор продолжался примерно полчаса; затем все вышли, оставив Франсуа наедине с невесткой.