Текст книги "INFERNALIANA. Французская готическая проза XVIII–XIX веков"

Автор книги: Ги де Мопассан

Соавторы: Оноре де Бальзак,Проспер Мериме,Жерар де Нерваль,Шарль Нодье,Жюль-Амеде Барбе д'Оревильи,Жак Казот,Шарль Рабу,Петрюс Борель,Жак Буше де Перт,Клод Виньон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 68 страниц)

КЛОД ВИНЬОН

Клод Виньон – имя одного из персонажей бальзаковской «Человеческой комедии» (литератора по профессии), ставшее псевдонимом Ноэми Рувье (1832–1888), жены видного политического деятеля Третьей республики Мориса Рувье; она была известна как скульптор, художественный критик и беллетрист.

Ее фантастические новеллы принадлежат традиции моралистической фантастики (сверхъестественные события служат расплатой за прегрешения и преступления героя), но, в отличие от Бальзака, писательница в духе натурализма подчеркивает полубессознательный характер преступления: решающий шаг совершается преступником как бы в помрачении сознания, помимо его хладнокровных расчетов.

Десять тысяч франков от дьявола

Напечатано в сборнике: Vignon Claude. Minuit! Récits de la veillée. Paris, 1856. Финальная сцена повести, где убийца оказывается в обществе убитых им людей под капающей на них водой, навеяна, очевидно, впечатлениями от трупов в морге, посещения которого во второй половине XIX века практиковались как модное, щекочущее нервы приключение.

Перевод, выполненный по вышеуказанному изданию, печатается впервые.

I

Читатель, ты слишком хорошо знаешь своего Бальзака, а следовательно, и пансион Воке, чтобы у нас могло возникнуть желание нарисовать бледную копию этого заведения. Однако заглянуть сюда нам придется, ибо именно здесь начинается наша история. Что ж, тем хуже! Герой наш проживает в меблированных комнатах, а меблированные комнаты – это всегда подобие пансиона Воке! ^{396} Итак, перенеситесь мысленно на одно мгновение в вонючую клоаку улицы Нев-Сент-Женевьев. В очередной раз представьте себе сырую столовую, стены которой навеки пропитались отвратительным запахом жареного лука и тушеного чернослива; дряхлую мебель, щербатую посуду, грязные салфетки; а затем лестницу со сбитыми ступенями, холодные, бедно обставленные комнаты. Главное же, вспомните обитателей пансиона! Одиноких стариков, что дотягивают здесь остаток жизни, полной лишений, или же пытаются скрыть внезапно подступившую нищету; людей, отвергнутых обществом, что прозябают, подобно моллюскам, ибо им не удалось умереть и никто их не убил; юношей из провинции, которых скупость или бедность родных принудила решать извечную проблему: жить и учиться в Париже на тысячу двести франков в год.

Вообразили? А теперь спуститесь уровнем ниже. Пусть дом станет еще более мерзким, а нищета – еще более отталкивающей. Замените мамашу Воке грязным стариком, который сожительствует с кухаркой. Само заведение расположите на улице Копо в глубине двора, Пуаре сделайте еще более забитым, а Мишоно – более дряхлой и злобной, Растиньяка же – совсем обездоленным. Тогда вы получите представление о меблированных комнатах для особ обоего пола и прочих, чьим содержателем в 1840 году являлся господин Бюно.

За полный пансион нужно выложить шестьсот франков. Выводы делайте сами!

Стол уже накрыт, и за ним расположились в различных позах, указывающих на особенности характера, привычки или увечья, хорошо знакомые нам персонажи.

Однако среди них выделяется новое лицо – не столь увядшее, как у прочих, но печальное и равнодушное.

Можно догадаться, что это существо сродни своим товарищам по судьбе. Наверняка у него то же самое прошлое. Без сомнения – то же самое будущее.

Это вновь Пуаре, но помоложе годами – Пуаре в момент, когда свершается превращение человека в заводной механизм.

Господину Нежо всего лишь пятьдесят. Он маленького роста, пожалуй, склонен к полноте и сильно облысел. Оставшиеся волосы еще не поседели, но уже приобрели неопределенный цвет – нечто среднее между белым, серым и каштановым. У него квадратный подбородок, толстые чувственные губы, крупный изогнутый нос, маленькие тусклые глаза. Его выпуклый, испещренный глубокими морщинами лоб принадлежит к числу тех жалких лбов, что выражают упрямство, а не волю, усталость, а не работу мысли – выродившийся лоб, как у быка, который долго влачил ярмо; как у существ, которые читают в преддверии своего будущего ту же надпись, что грешники Данте на пороге ада: «Оставь надежду всяк сюда входящий!»

В момент, когда мы видим его среди обитателей меблированных комнат, супницу уже унесли со стола, и господин Бюно пускает по кругу тарелку с только что разрезанным на жилистые куски неизбежным вареным мясом.

Постояльцы, утолив первый голод, начинают переговариваться между собой, вежливо осведомляясь о новостях и о здоровье – проявляя интерес к катару госпожи такой-то и к прогулке сидящего рядом господина.

– Обезьян в Ботаническом саду сегодня выпускали?

– Нет, для них слишком холодно. Говорят, маленькая самочка уистити сдохла. Зато привезли нового шимпанзе.

– Бедное животное! А вы, господин Нежо, ходили смотреть на шимпанзе?

– Вы же знаете, у меня совсем нет времени, господин Бюно. Меня ждет работа! Я ведь не живу на всем готовеньком, подобно этим господам.

– Верно. Ах, как нужны деньги! Вечная проблема. Кстати, пока вас не было, принесли письмо… адресовано вам! Такое, знаете ли, занятное письмо! На нем тридцать шесть почтовых штемпелей, на конверте полно адресов, поскольку оно гоняется за вами уже два месяца! Из Америки. Но не волнуйтесь так, я не стал его брать! Три франка за доставку, спасибо!

– Вы не стали брать письмо из Америки! – вскричал один из студентов, сидевших в конце стола, в то время как Нежо всего лишь бросил на Бюно взгляд, в котором удивление боролось с равнодушием. – Из страны, где всегда может найтись какой-нибудь дядюшка! Ну, если бы вы со мной так обошлись, папаша Бюно, то, признаюсь вам не без огорчения, – добавил юноша с комичной серьезностью, – я бы немедленно порвал все отношения с вашей лачугой!

– Но его же можно взять у почтальона! А у вас есть родственники в Америке, господин Нежо?

– Думаю, да, – ответил тот, сохраняя прежнюю безучастность.

– Вы думаете? Черт возьми! Вы должны бы знать!

– Когда-то у меня был брат…

– В Америке?

– Не знаю… вполне возможно, что теперь он в Америке. За тридцать лет много воды утекло!

– У вас есть брат! Тридцать лет вы не имели от него вестей, и вот вам приходит письмо из Америки, гулявшее по многим адресам! Какая жизненная драма, папаша Нежо! – вновь вмешался студент, ударив кулаком по столу. – Да ведь это же наследство, упавшее на вас с неба! Вы превратитесь в Креза! Папаша Нежо, вы должны устроить нам пирушку!

– Великолепно! – воскликнул другой студент. – Не так уж глупо было отослать письмо назад… из-за него Бюно мог потерять постояльца! Ему совсем не улыбается, чтобы нахлебники его разбогатели! Стоит пролиться сюда золотому дождю… и хоп! Никого больше не останется.

Молодые люди захлопали; те из стариков, что еще не вполне отупели, ответили на шутку жалкой улыбкой. Остальные же, не замечая ничего вокруг, продолжали пережевывать мясо с равномерностью автоматов. В пансионе Бюно обретались такие существа, которые не подняли бы головы даже при пушечном выстреле или звоне набата.

– Так что же, господин Нежо, послать за письмом? – спросил Бюно.

– Гм! Гм!

– Как? Вы колеблетесь? Вам предлагают состояние, а вы не желаете брать? У вас брат в Америке – брат, который вам написал! – и сердце ваше бьется не чаще одного удара в час? Папаша Нежо, даже устрица проявила бы больше пыла!

– Состояние! Состояние! Весьма возможно, наоборот, деньги будут просить у меня! Доминик был в свое время изрядным мотом… а я всегда был человеком разумным и бережливым… в конце концов, три франка – это три франка!

Молодые люди со всех концов стола начали переглядываться, безмолвно сговариваясь подстрекнуть добряка, дабы тот послал за злополучным письмом. На голову Нежо обрушился ураган шуток и подтруниваний.

– Послушайте, старина, уступите ваши права. Если патрон одолжит мне три франка до будущего месяца, я уплачу за ваше письмо и ваше наследство. Что скажете?

– Еще бы, три франка за американского дядюшку – это совсем недорого. Вступаю в долю с взносом в тридцать су… ^{397} конечно, тоже в долг!

– Даю двадцать! При условии участия в дележе наследства в соответствии с взносом!

– Что ж, это уже четыре франка, и у нас есть лишних двадцать су! Мы купим на них стаканчик грога для папаши Нежо, нашего благодетеля!

– Довольно, господа, позабавились, и будет! – вмешался господин Бюно, обращаясь к студентам тоном властного добродушия, почти по-отечески.

– Позабавились? Но ведь это очень серьезно! Мы желаем получить это письмо и заплатим за доставку!

– Быть может, господин Нежо считает, что мы слишком зарвались? Надо умерить наши аппетиты. Удовлетворимся тем, что дадим три франка под тысячу процентов…

Нежо сохранял прежнее бесстрастие.

– А я предлагаю всем сброситься, чтобы получить завтра утром письмо… при условии, что патрон громко и внятно прочтет его! – вскричал один из молодых людей, больше других раздраженный этим тупым равнодушием.

– Жертвую пятьдесят сантимов, – добавил другой, бросая монетку на жестяную подставку для графина, бывшую некогда ярко-красного цвета, а теперь совершенно облезлую. – Ну, дамы и господа, тряхните карманом! Три франка! Всего лишь три франка! Нам нужно набрать три франка! Осталось собрать два франка пятьдесят сантимов!

Студент поднялся и обошел стол, звеня монеткой в деревянной плошке наподобие бродячих акробатов, расхваливающих свои трюки перед деревянными подмостками на Елисейских полях. Все молодые люди внесли свою лепту. Да и старые постояльцы машинально кинули в плошку свои су.

– Ура, господа! Мы имеем теперь эти драгоценные три франка! Патрон, передаю их вам. Под тысячу процентов, Нежо! Иными словами, вам придется заплатить тридцать франков из наследства.

– Рассказывайте после этого о добродетельных, расчетливых людях, которые умеют вести свои дела! Вот перед вами Нежо, кассир, бухгалтер, живой счетчик, – великий дока в вопросах дебета и кредита – и он закладывает свое имущество, пусть даже гипотетическое, на двадцать четыре часа из расчета тридцать тысяч процентов в месяц. На таких условиях, дорогой мой, я готов ссужать вас в течение года!

Постояльцы меблированных комнат господина Бюно с бессмысленным видом внимали всем этим цифрам, посмеиваясь над шутками веселых студентов. Никому из них никогда бы и в голову не пришло принять всерьез предположение, что три франка способны принести тридцать, а за год – в триста шестьдесят раз больше.

Сам же Нежо следил за расчетами с видом знатока, вознаградив шутников одобрительным кивком.

– При таком подходе, господа, – сказал он, – вы завладели бы наследством! К несчастью, вам предстоит потеря трех франков, вот и все! Однако вы сами этого захотели!

– Этот Нежо уже и мечтать не способен! – воскликнул один из студентов, сворачивая салфетку, поскольку ужин завершился. – Этот моллюск уже смирился с тем, что придется жить и умереть на своих камнях. Папаша, ведь вам всего пятьдесят! В конце концов, у вас еще есть будущее! А когда имеешь триста франков ренты, когда сидишь за своими гроссбухами с утра до вечера, чтобы получить дополнительные шестьсот, когда проводишь все дни с первого января по тридцать первое декабря в уютном доме Бюно, необходимо искать прибежище в будущем, ибо только оно спасает от настоящего, нужно возлагать надежды свои на случай, поскольку ничего другого не предвидится!

– Да уж, случай! От этого должника ничего не дождешься, господа!

– Э, не всегда, папаша, не всегда! Лишь случай может увеличить капитал на тысячу процентов за одни сутки! До завтра и удачи всем нам!

Студенты ушли; старики поднялись к себе порознь или сбившись в группы: одни собирались лечь, другие – сыграть партию в пикет или в безик. Бюно удалился на кухню.

Владелец же пресловутого письма взял шляпу с намерением выйти на улицу – ибо после ужина он отправлялся к мелкому торговцу по соседству, дабы вновь заняться приходо-расходной книгой. Но им овладела, помимо его воли, некая задумчивость, и он, поглощенный своими мыслями, принялся расхаживать по опустевшей столовой.

«В конце концов, – говорил он себе, – случались вещи куда более невероятные! Что, если я вдруг разбогатею? Я, Франсуа Нежо! Что бы я сделал в таком случае?» – мысленно вопрошал он себя, озираясь вокруг.

Пытаясь ответить на этот вопрос, он услышал, как пробило восемь часов в приюте Милосердия.

– Прекрасно! – вскричал он, бросаясь к выходу. – Не хватает мне опоздать! Вот сумасшедшие юнцы!

Этот заключительный возглас положил конец честолюбивым устремлениям, зародившимся было в мозгу Нежо. Он поспешил к своей работе, завершив же ежедневные труды, отправился спать с механическим постоянством кривой лошади, которая в течение десяти лет вращает один и тот же мельничный жернов.

Жалкое впечатление производил этот человек с пожелтевшей лысиной, тусклым взором, шаркающей походкой. Никогда, быть может, не воплощались в столь законченном облике посредственный ум, ограниченный кругозор, неудачливость и множество других свойств, которые заставили это существо влачить тягостное существование в бесконечной бесплодной работе.

Однако Франсуа Нежо был в высшей степени одарен теми общественными добродетелями, что способствуют обретению и приумножению богатства – терпением, бережливостью, доходящей до скупости, самодисциплиной, полным отсутствием страстей. Одно лишь чувство руководило им всю жизнь, одна лишь сила побуждала к действию – боязнь потерпеть крах, ужас перед нищетой.

Но, в силу странного противоречия, которое встречается гораздо чаще, чем думают, Нежо обрек себя на самые тяжкие лишения, дабы спастись от нужды. Никогда, даже в юные годы, не уступал он голосу желания. Никогда не забывал о будущем в суете настоящего. В двенадцать лет он уже копил деньги, что выдавал ему отец на мелкие расходы. В двадцать, по окончании трехлетней стажировки в коммерческой фирме, стал вкладывать свое жалованье приказчика в дело патрона, не притрагиваясь даже к процентам и оставляя себе лишь сумму, необходимую на жизнь, – настолько потрясла его судьба старшего брата, наделавшего долгов, промотавшего наследство и вынужденного отплыть в дальние страны в надежде хоть там преуспеть.

В сфере гастрономической он не позволял себе никаких излишеств, довольствуясь тем, что, помимо скудного семейного стола, делил иногда трапезу со своим патроном Гобеном. В карты больше одного экю не проигрывал – а потом долго корил себя за подобное безумное расточительство. Что до женщин, то он всегда смотрел с ужасом на этих существ, которые неизбежно ввели бы его в расход, – и запретил себе даже думать о браке, пока не станет обладателем надежного состояния.

Жениться без средств к существованию казалось ему преступнейшим легкомыслием – ведь нищета угрожала бы уже не ему одному, а семье! В его глазах нищета была худшим из несчастий, вещью постыдной и гадкой – почти злодейством!

Но когда он сидел за конторкой, положив перо за ухо и раскрыв свой гроссбух, восхищенный взор его постоянно следил за женой патрона, восседавшей прямо перед ним во всем блеске своих нарядов.

Иметь подобную жену, одевать ее в шелковые платья с кружевами, водить в театр и дважды в год на бал в Ратушу – высшего счастья и представить было нельзя. Он вечно подсчитывал свои сбережения, несколько возросшие благодаря жалкому отцовскому наследству, прикидывая, сколько лет остается ему ждать, дабы дойти до этих Геркулесовых столпов благосостояния.

К несчастью, даже вместе с процентами капитал увеличивался так медленно, что нечего было надеяться обрести до старости эту радость, предназначенную людям более удачливым, чем он.

В отчаянии он обращал к жене патрона мечты своей юности. Это лицо в обрамлении величественного чепчика с крыльями казалось ему верхом совершенства; он не мог оторвать глаз от этой тонкой талии, затянутой в изящный корсет. Хотя бедную женщину никак нельзя было назвать красавицей, для несчастного бухгалтера она превратилась в пленительную Беатриче, украшенную всеми добродетелями, в образец для сравнений, к которому Нежо обращался каждый раз, когда желал выразить – мысленно или во всеуслышание – свое мнение о той или иной особе женского пола. Дама могла быть симпатичной или уродливой, глупой или умной – иными словами, она либо походила, либо не походила на мадам Гобен, вот и все!

Так прошли годы – в отупляющей работе, в вечных помыслах об экономии и в немом восхищении перед женой патрона, чьи прелести не меркли для приказчика, невзирая на бег времени. Настал день, когда Нежо исполнилось сорок лет: он потерял два зуба, но зато приобрел брюшко и множество седых волос.

Теперь он мог бы жениться, ибо стал совладельцем своего патрона – пятая часть фирмы отныне принадлежала ему. Однако поначалу он никак не решался, затем долго выбирал среди предлагаемых ему невест ту, которая больше всего напоминала бы мадам Гобен, – короче говоря, ничего не успел сделать к тому дню, когда неслыханная, ужасающая, оглушительная катастрофа разом опрокинула здание его надежд, уничтожив одним ударом накопленные таким трудом сбережения.

Господин Гобен, подобно своему приказчику, стремился разбогатеть и с этой целью пустился в финансовые спекуляции, которые в конце концов привели его к банкротству. По договору между несостоятельным должником и кредиторами несчастный Нежо получил смехотворную сумму – триста франков ренты!

Таким образом, после тридцати лет каторжной работы, после добровольного отказа от всех радостей жизни он стал нищим – произошло именно то, чего он больше всего опасался! Отныне он должен был терпеть лишения не из бережливости, а вынужденно! Отныне ему предстояло зарабатывать на хлеб насущный, а не копить средства для сытой праздной жизни!

Сначала Нежо думал, что лучше было бы умереть; затем понял, что даже отчаяние не дает ему права сидеть сложа руки, и стал обдумывать, каким образом увеличить свой доход в сто экю. Итак, договорившись с двумя-тремя мелкими фирмами, у которых не было своего бухгалтера, он начал вести для них приходо-расходные книги. Это приносило ему шестьсот франков, уходивших в оплату за пансион в доме Бюно, тогда как оставшиеся триста предназначались для расходов на одежду, стирку и прочее. При этом он еще ухитрялся откладывать большую часть этой суммы.

Вот так, вследствие этих простых обстоятельств и самого хода жизни, чуждой потрясений и страстей, человек, одаренный здоровьем и умом, был превращен в отупевшее существо, с которым мы познакомились в начале нашего повествования.

На следующее утро, когда колокольчик призвал на завтрак в столовую всех постояльцев дома Бюно, письмо из Америки уже красовалось на большой тарелке, поставленной посреди стола, словно ваза – точнее, словно плотина, призванная умерить аппетит самых прожорливых студентов.

– Кто будет читать? – вскричали молодые люди разом.

И каждый из них осмотрел конверт, обнюхал его, пересчитал марки со штемпелями.

– Слушайте, Нежо, а вдруг брат просто решил известить вас о своей женитьбе?

– Боже мой, это вполне возможно, – жалобно ответил бухгалтер. – Только бы не просил у меня взаймы… Боюсь, что бедный Доминик очень нуждается!

– Ну-с, сейчас мы все узнаем, – воскликнул, ломая печати, студент, державший послание в руках. – Папаша Бюно, прочтите нам это в качестве почетного председателя нашего собрания!

Бюно надел очки, раскрыл конверт и начал читать письмо вслух:

«Дорогой брат,

Ты, должно быть, полагаешь, что я умер, поскольку уже тридцать лет не получал от меня вестей; я же, выводя эти запоздалые строки, не слишком надеюсь дождаться ответа. Если же ответ придет, знаю заранее, что подтвердятся мои предположения о жестокой утрате. Родителей наших, конечно, уже нет на свете, и совесть грызет меня, ибо я не удосужился облегчить, хотя бы посредством письма, их последние мгновения. Если же, паче чаяния, они живы, будь моим ходатаем перед ними, дорогой Франсуа, выпроси у них прощения сыну, который не переставая их любить и у которого осталось лишь одно желание – загладить свои провинности. Друг мой, не верь, что очерствело и загрубело сердце того, кто, подобно мне, пытался нажить богатство в далеких краях, а не писал только потому, что множество забот отвлекало от добрых побуждений. И вот, хвала Господу, я добился успеха. Я, как принято говорить, преуспел и хочу теперь разделить счастье свое с родными мне людьми. Я очень богат, Франсуа… богат настолько, что во Франции состояние мое сочли бы чрезмерным. Однако в письме опасаюсь пересылать слишком значительную сумму, ибо послание может и не добраться до тебя. Итак, прилагаю пока вексель на десять… тысяч… франков…»

Бюно умолк, поскольку от удивления голос у него пресекся, письмо же выпало из рук на тарелку.

Тогда из сложенных пополам страниц медленно выскользнул листок бумаги, частично заполненный от руки и частично отпечатанный типографским способом; на полях была наклеена марка, а графы посредине – исписаны мелким почерком.

Нежо схватил вексель под победный вопль студентов и протянул руку за письмом, чтобы прочесть его самому.

«Не сочти, будто я посылаю это на бедность, дорогой брат, ибо помню, как ты был бережлив и как усерден в работе. Несомненно, ты тоже достиг по меньшей мере благополучия, и, если наши родители еще живы, они не должны ни в чем нуждаться рядом с тобой. Однако во Франции десять тысяч франков составляют изрядную сумму, и если ты, против всяких ожиданий, не добился удачи, я был бы рад, если бы эти деньги тебе помогли. Если же ты, напротив, богат, то сумеешь оплатить любую прихоть жены или же увеличишь приданое одной из дочек (ведь ты, полагаю, женат, отец семейства)!»

– Добрый брат! Изумительный брат! – пробормотал Нежо, вытирая глаза. – Десять тысяч франков! Подумать только!

«…Если же это напрасные мечты, если ты холост и беден, то, может быть, тебе стоило бы решиться на путешествие, приехать сюда, чтобы помочь мне в моей обширной торговле и стать совладельцем дела? Тебе пятьдесят лет, если я не разучился считать. В этом возрасте еще можно чувствовать себя молодым, и тебя не должны пугать несколько тысяч лье по морю. Ты найдешь здесь родных и друзей, поскольку у меня они есть. Моя жена, образованная и умная американка, прекрасно разбирается в коммерции и быстро введет тебя в курс дела. Моя дочь – девочке всего восемнадцать лет, дорогой Франсуа, она красива, изящна, остроумна – полюбит тебя, ведь ты ей дядя. Америка прекрасная страна, а в Новом Орлеане климат вовсе не такой ужасный, как утверждают. Работая в моих магазинах, где продаются товары из всех стран мира, ты за пять-шесть лет сколотишь себе состояние. Подумай над этим предложением, если во Франции тебе живется не так хорошо, как хотелось бы, если у тебя есть желание путешествовать, если, наконец, ты хочешь вновь увидеться с братом, который оставил тебя юношей, почти ребенком, а теперь превратился в бородатого старикана – брата, который уезжал, словно солдат удачи, унося с собой три рубашки и проклятие кредиторов, а теперь стал одним из самых значительных лиц среди коммерсантов Нового Света.

Прощай или до свиданья. Напиши мне сразу же, как получишь это письмо вместе с его содержимым. С какой радостью прочту я твой ответ! С какой радостью услышу отзвук мира, оставленного мной… а также благословение первой моей семьи!

Доминик Нежо. Новый Орлеан… марта 18… года».

– Браво! Брави! Брава! Брависсимо! – кричали студенты, заглушая друг друга. – Вот это брат! Ах, если бы этот брат был моим дядюшкой! Нежо, скорее езжайте в Америку и возьмите нас с собой как своих детишек!

– Да, дражайший господин Нежо, жизнь полна неожиданных поворотов, – флегматично заметил Бюно, который ясно видел в этом взрыве энтузиазма неизбежную потерю постояльца. – То густо, то пусто! Теперь вы богаты, и вам больше не нужно заниматься двойной бухгалтерией, чтобы заплатить за пансион…

– Наверняка ему вообще не придется за это платить, – язвительно заметила одна из старух, до сего времени не принимавшая никакого участия в суете вокруг письма. – Быть может, он уже сегодня съедет!

– Неужели вы считаете нашего друга Нежо настолько скаредным? Конечно же он отщипнет из своего нового богатства кусочек и для нас! – тут же парировали студенты. – Разумеется, он будет счастлив угостить нас хорошим ужином…

– И заплатить должок в тридцать франков!

– А может быть, как человек основательный, он не станет торопиться и даст нам шестьдесят франков завтра, девяносто послезавтра, сто двадцать через три дня…

Ошеломленный и оглушенный письмом брата, Франсуа Нежо, не зная еще, верить ли ему своим ушам и глазам, держал в руке вексель на десять тысяч франков, вертя его во все стороны, почти обнюхивая и облизывая, не сводя с него взора, словно не в силах понять, настоящий он или нет.

Даже если бы бедный бухгалтер стал внезапно обладателем золотого руна из сада Гесперид, ^{398} он бы меньше удивился. Поэтому поздравления и выкрики сотрапезников сначала доходили до него как некий смутный рокот голосов. Но когда от общих рассуждений перешли к конкретным требованиям, когда он осознал, что его просят вернуть одолженные под немыслимый тысячный процент три франка, то негодующе вскинулся, готовый протестовать против такого наглого ростовщичества.

Хотя на голову ему нежданно-негаданно свалилось богатство, он даже в кошмарном сне не мог бы себе представить, что отдаст тридцать франков за три, взятые в долг на сутки.

– Ах, так! Нежо не желает платить? – осведомился один из студентов, в тоне которого явственно прозвучала угроза.

Все поднялись со своих мест. Отупевшие старые постояльцы меблированных комнат, обретя на мгновение энергию, поддержали молодых людей, а Бюно даже возмущенно всплеснул руками.

– Минутку, дамы и господа, – пробормотал богач Нежо, видя, что стал объектом общего осуждения, – я, разумеется, оплачу расходы на праздничный ужин… если, конечно, вексель примут к оплате сегодня, – добавил он поспешно.

– Так-то лучше! – сказал Бюно. – В таком случае я прикажу подать жареную утку, шоколадное мороженое, несколько бутылок бордо…

– Сперва посмотрим, верно ли составлен вексель, – воскликнул один из юношей. – Дайте-ка мне вашу бумажонку, Нежо.

Тот не отдал, а скорее позволил забрать у себя чек, а сам, побледнев, осунувшись, почти лишившись чувств, откинулся на спинку стула. От внезапного испуга у него мучительно заныло сердце.

Если вексель фальшивый… если почтовые марки приклеены для вида… если письмо не более чем гнусная шутка этих проклятых студентов, то…

Все это длилось всего минуту… жуткую минуту, когда Нежо, балансируя на краю пропасти, отделяющей богатство от нищеты, вдруг с необыкновенной ясностью понял, как отличаются друг от друга два понятия – быть или не быть!

Вексель, который держала у него над головой безжалостная рука, плавно опустился ему на колени.

– Полный порядок! – вскричало десять голосов одновременно.

Оставшись наедине со своим сокровищем, Нежо обхватил голову руками, словно пытаясь удержать невнятные мысли, вихрем проносившиеся в мозгу.

Будто по мановению волшебной палочки, письмо разом пробудило совсем было угасшие умственные способности бухгалтера. Он чувствовал, что возрождается к жизни… у этого существа без прошлого, у этого старика, не знавшего молодости, вдруг пробудилось множество не ведомых ему прежде страстей…

Нежо не замечал, какая странная работа совершается в его душе, но ощущал пробуждение новых желаний. Перечитывая письмо брата, он восторженно преувеличивал размеры своего состояния:

«Значит, теперь я богат! По-настоящему богат! Ведь у меня есть десять тысяч франков, и я могу позволить себе все… А когда потрачу их, поеду в Америку, если захочу, и там меня будет ждать целый капитал!

Если же предпочту остаться, то можно поместить их под хороший процент… без всякого труда я получу от шестисот до восьмисот франков ренты… это покроет все мои расходы… я мог бы жить, ни о чем не тревожась, а если бы стал работать, то приобрел бы лишние деньги.

Прекрасно можно было бы жить… да… но это все же не богатство!

Однако и в плавание пускаться бы не пришлось!

Ба! У меня есть еще время подумать! А сегодня я богат! Десять тысяч франков! Десять тысяч франков в руках! Кругленькая сумма! Хочу тратить деньги не считая!»

– Бюно!

Хозяин меблированных комнат не ответил – вероятно, просто не услышал зова.

«Конечно же я устрою им ужин! Но незачем жаться, подсчитывать, сколько бутылок выпито, заказывать обыкновенное жаркое… Желаю устроить такой пир, какой только богачи могут себе позволить! И, клянусь Богом, я на славу угощу этих добрых людей!»

– Бюно!

«Что едят эти богачи, что предпочитают из изысканных тонких блюд?»

– Бюно! Бюно! – завопил он во всю мощь своих легких.

Наконец явился Бюно, крайне удивленный тем, что его отрывают от дела в час, когда никакой еды не полагалось, и настроенный дать отповедь человеку, позволившему себе столь властный тон.

Но едва он узнал новоявленного богача, как недовольство его преобразилось в услужливую улыбку.

– Что такое, господин Нежо? – спросил он.

– Что вы готовите на ужин? – осведомился Нежо безапелляционно. – Мне пришлось звать вас трижды!

– О, как мы стали строги… Я велел приготовитьто, о чем говорил – жареную утку, шоколадное мороженое… еще будет мясо в горшочке, салат…

– Эка невидаль!

– Почему «эка невидаль»?

– Потому. Все это слишком обыденно, мой милый. Я такое уже едал.

– Даже так? – произнес Бюно в изумлении. – Но тогда закажите то, что вам хочется.

– Мне нужны дорогие яства… необыкновенные…

– Жареные морские языки? Снежки? – робко подсказал хозяин меблированных комнат.

– Что-нибудь получше!

– Прекрасно! Гусь под оливковым соусом? Пунш? Потаж с тартинками по-итальянски?

– Уже теплее. Не бойтесь предложить мне наилучшее из того, что есть. Я плачу за все!

– Черт возьми! Быть может, заказать ужин в ресторане Шеве…

– В ресторане Шеве? А почему бы и нет? Ведь богатые люди заказывают там ужин?

– Очень богатые люди. Не думаю, чтобы вы…

– Ошибаетесь, друг мой. По правде говоря, то, что предложили вы, мне не подходит! Это вульгарно! Чтобы выставить все это на стол, вовсе не нужно иметь в кармане десять тысяч франков! Поразмыслив, я пришел к выводу, что закажу ужин в ресторане Шеве, как только получу свои деньги… А вы извольте проследить, чтобы в вашей конуре подали пристойные приборы!

И Нежо вышел, не простившись и хлопнув дверью.

– Да он возомнил себя миллионером со своими десятью тысячами франков! – пробормотал в ярости Бюно.

Когда бухгалтер переступил порог меблированных комнат и оказался на булыжной мостовой улицы Копо, сжимая в кармане вексель на десять тысяч франков, он вдохнул полной грудью, ощущая прежде неведомое наслаждение жизнью. Солнце казалось ему золотым слитком, небо широко раскинулось над головой, весь Париж будто преобразился.