Текст книги "Черный Баламут. Трилогия"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 66 (всего у книги 76 страниц)

Часть четвертая
РАДЖА

О завистливый, злобный и надменный, алчущий богатства и пренебрегающий советами престарелых, попирающий отца с матерью и радующий своих врагов, о ты, кто неуклонно катится вниз, к полному ничтожеству, – горя в аду, ты вспомнишь еще, как нечистым языком хулил сии бесподобные строки, подобные жемчужному ожерелью!

Глава VIII
ГОРИ ОНИ ВСЕ СИНИМ ПЛАМЕНЕМ1
ПОСЛАНЕЦ

– Истинно реку тебе – нечисто дело! Убили их, сиротинушек, сжили со свету

– и концы в воду! Вернее, в огонь…

– Да кто ж на такое решится?! – Бородач-купчина обтер руки о засаленный халат. С сомнением покачал головой и вновь захрустел перепелиными крылышками, время от времени отдавая щедрую дань вину из цветов махуа-древа.

– Кто? – Его сухопарый собеседник, судя по косо повязанному тюрбану,

караванщик с юга, опасливо огляделся по сторонам. Соглядатаи? подозрительные людишки? Ф-фу, вроде все чисто! – и он продолжил свистящим шепотом: – Известно кто! Кому братья-Пандавы поперек глотки стояли? Кто к трону их и на дух подпускать не хотел?

– Слепец?! – недоверчиво выдохнул бородач. – Богов побойся, дурья твоя башка! Кого винишь?!

– А за Слепцом-то кто стоит – соображаешь? – Караванщик сощурился, ткнул перстом в потолок и жадно припал к своей чаше.

Говорить о таком было страшновато, призрак остро заточенного кола уже маячил в отдалении, но сладкое винишко развязывало язык похлеще царских дознатчиков.

И не хочешь, а трезвонишь.

– Грозный?! – Купец едва не подавился и в свою очередь мазнул быстрым взглядом по таверне. Молодой сута за соседним столом задумчиво жевал рис с куркумой, а остальные посетители сидели достаточно далеко, и стражников среди них не наблюдалось. – Ты что! Грозный – человек святой, Закон уважает – всем бы так уважать!

– А сынок Слепца? Боец? Небось он отца-слеподыра и уболтал, а то и сам втихаря шепнул нужное словечко! Вот и остались от пятерых царевичей и от вдовой царицы одни головешки! Помяни мое слово – скоро Боец на престоле безглазого папашу потеснит, а там и до «Конячьего Приношения» рукой подать: дорожка-то свободна!

– Она и раньше свободна была, – проворчал купец, но было заметно: слова собеседника запали ему в душу.

– Свободна, да занята! – Злая усмешка змеей скользнула по лицу караванщика, знатока дорог, свободных и нет. – Пандавы-то хоть и от среднего братана считаются, а все одно божьи детки, в кого ни ткни! Супротив Свастики не попрешь! Понял, барышник?!

– Ну, ежели Свастика, – вяло согласился купец, поднимаясь из-за стола, – тогда конечно…

К тому времени Карна уже перестал вслушиваться в беседу, за которую купец с караванщиком вполне смогли схлопотать по меньшей мере пару лет темницы, а то и что похуже. Все это он слышал далеко не в первый раз.

Слухами земля полнилась, и не только земля вокруг Города Слона.

После памятного турнира, когда Карне пришлось выдергивать обезумевшего Арджуну в Безначалье, братья-Пандавы словно с цепи сорвались и пошли вразнос. Еще тогда, когда все кланялись сутиному сыну, признавая в нем новоиспеченного раджу, Бхима-Волчебрюх заорал на все поле, что «сволочи место на конюшне и только юродивый кормит собаку жертвенной пищей!» Драться лез, за палицу хватался, едва наставники угомонили. Скандал кое-как удалось замять, но за это время Рама-с-Топором успел незаметно исчезнуть – и растерянный Грозный в огорчении совершенно забыл провозгласить подготовку имперских обрядов от имени Бойца. А потом… потом начался пир, гости упились в дым и через день разъехались.

Момент был упущен.

Впрочем, обо всем этом можно было объявить и позже, через послов, гонцов и глашатаев. Карну даже пригласили на Совет, где обсуждалась подобная идея. Однако обиженная пятерка Пандавов вновь спутала Грозному все планы: братья ушли в глухой загул, напиваясь и буяня во всех злачных заведениях Хастинапура чуть ли не ежедневно. Город мгновенно загудел гонгом под колотушкой, и эхо отдалось от предгорий Кайласы до острова Ланки:

– Неслыханное оскорбление!

– Благородных царевичей, потерявших отца, выставили на посмешище!

– Слепец, погруженный в темноту, видит только ложное, весьма злоумный, он не различает справедливости!

– И как Грозный одобряет такое беззаконие?!

– А пьют-то, пьют-то как! В один дых! Сразу видно: дал бог таланту!.. не то что некоторым…

– Вот кого на престол надоть, братцы…

Подобные речи звучали в городе все чаще и чаще. А поскольку «униженные и оскорбленные» не жалели денег на дармовую выпивку для всех сочувствующих, то голь перекатная вскорости готова была за сиротами в огонь и в воду. Ширились слухи не только о доброте, щедрости, благородстве и прочих великих достоинствах незаслуженно обиженных братьев, но и о якобы имевших место притеснениях со стороны старших родичей. Утверждалось, что по Закону трон должен принадлежать именно им, сыновьям богов…

Удивительно ли, что чаша терпения Грозного переполнилась? Вызвав к себе всю пятерку, он поставил разом протрезвевших Пандавов перед выбором: или безобразия прекращаются с сегодняшнего дня, или чтобы духу их в Хастинапуре не было! Пусть развлекаются где угодно, только не в столице!

И под чужими именами – хватит род позорить.

Как и следовало ожидать, братья избрали второй вариант, через день выехав в известный любому гуляке городок, именуемый на благородном языке «Запретный Плод», иначе Варанавата, а на обыденном – «Кагальник». Название города, располагавшегося в трех днях пути от Хастинапура, говорило само за себя. Обилие питейных заведений на любой вкус, притонов, подпольных курилен и блудилищ создало Кагальнику определенную и весьма устойчивую репутацию.

Самое подходящее место для продолжения загула.

По донесениям посланных Грозным соглядатаев, «войдя в город, герои немедленно посетили дома брахманов, преданных своим занятиям. Затем лучшие из мужей направились в дома градоначальников и колесничных воинов, а также в дома вайшьев и шудр». Иначе, говоря без экивоков, покатились по наклонной плоскости.

Загул постепенно приобретал все больший размах, радуя притонодержателей и блудниц, чьи заработки в эти дни достигли баснословных высот. А окончательно потерявшие рассудок Пандавы кутили напропалую уже не только с шудрами и прочей кабацкой рванью – привычные ко всему жители Кагальника поговаривали о пьянках в квартале псоядцев, а разгром городского кладбища едва удалось списать на проделки пишачей. Хмельное рекой, дым коромыслом, девицы нарасхват, сломанных ребер и носов без счета, и только чудом пока обходилось без жертв, особенно когда Бхима-Страшный начинал показывать свою молодецкую удаль.

Городские власти старательно закрывали глаза на забавы «лучших из мужей», отсылая в Хастинапур запрос за запросом.

Что делать?!

Потеряв надежду на мирный исход дела, Грозный отправил в Кагальник одного из придворных, советника Пурочану. С твердым наказом: призвать Пандавов к порядку и вернуть их в Хастинапур, пред очи регента, который более не собирался попустительствовать сим безобразиям.

Советник уехал – и пропал. Судя по всему, Пандавы, узнав о цели приезда Пурочаны, попросту заперли его в своем доме, не давая возможности связаться с городским начальством и заручиться поддержкой.

На очередном заседании Совета ребром встал вопрос: что делать с буянами? Карна искренне предложил послать отряд стражи для задержания царевичей и доставки их в Хастинапур. Сутин сын… простите, раджа ангов даже соглашался лично возглавить этот отряд – и был изрядно удивлен противлением Грозного с Дроной, которых возможная бойня в Кагальнике никак не устраивала.

Особенно прилюдная.

А советники прятали глаза: участь Пурочаны напрочь отбила у них охоту к поездкам.

Вот тогда-то в зале и объявилась царица Кунти, вдова Альбиноса и мать троих из гулящей пятерки.

– Позвольте матери образумить сыновей, – тихо произнесла царица в ответ на немой вопрос.

На том и порешили.

Отъезд Кунти прошел незаметно, а спустя полторы недели до Хастинапура докатилась скорбная весть: пятеро братьев вместе с матерью и советником Пурочаной сгорели заживо в снятом для жилья доме.

Официальная версия была однозначной: несчастный случай.

Однако народу рот не заткнешь. Болтали разное: сперва полагали, что братья просто спьяну подожгли дом. Потом дом превратился в ловушку, при постройке которой нарочно использовались «конопля, смола и камыш, солома, бамбук и прочие горючие материалы». Вскоре вспомнили и о советнике Пурочане: из посла он стал наемным убийцей. Смущало лишь одно: к чему убийце отправляться на небеса вместе с жертвами? Но мало ли что там могло произойти?

Бывает…

Грозный скрежетал зубами от бессилия: всех в темницу не бросишь и на кол не пересажаешь. Провозглашать на фоне молвы начало имперских обрядов от имени Бойца значило только подтвердить самые нехорошие подозрения. Снова приходилось ждать, пока волнение уляжется. А на тайном заседании Совета решено было направить в Кагальник своего человека и провести детальное расследование: кто же все-таки погиб и погиб ли?!

Вот эту-то миссию и доверили новоиспеченному радже – Карна позавчера вернулся в Хастинапур из столицы ангов, где принимал верительные грамоты.

Совет счел Ушастика самым подходящим кандидатом на роль посла-дознатчика: молод, упрям, вхож в дома как знати, так и простолюдинов, мало кому известен в лицо, воин из воинов, способный в случае чего…

– А ежели окажется, что эти прохвосты все-таки уцелели, – недобро сощурился Грозный, напутствуя Карну, – то вот тебе царская шасана! Найди их, хоть в пекле, и вручи: здесь написано, чтоб они немедленно отправлялись в крепостцу… короче, тут указано, в какую, – на шесть йоджан[137]137
  Шесть йоджан – примерно 101 км.


[Закрыть] от Хастинапура. Пусть сидят тише мыши! А ежели ослушаются… тогда у тебя развязаны руки, раджа. Ты меня понял?

– Я тебя понял, Грозный, – кивнул Карна.

* * *

И вот теперь ты сидел в таверне близ городской стены, прислушивался к последним сплетням и обдумывал подробности своей миссии. В голове занозой торчало напутствие Грозного. Жгло. Мешало сосредоточиться. Развязаны руки? С какой целью?! Чего же на самом деле ждет чубатый регент от своего посла?! И чего больше жаждет твоя собственная душа? – убедиться в огненной смерти ненавистных Пандавов, увидеть их сосланными в глушь или встретить братьев в укромном уголке и без свидетелей, вот этими руками, развязанными лично Дедом…

Снаружи тебя ждала запряженная колесница и – дорога в Кагальник.

От свиты ты отказался.

Наотрез.

Кажется, это пришлось Грозному по душе.

2
ПОДОЗРЕНИЯ

Утро с ленцой выползало из-за горизонта. В его серой дымке городок показался Карне тихим и сонным, ничуть не похожим на известное всем «гнездо разврата и пьянства». Впрочем, утомившиеся за ночь пьяницы и развратники сейчас наверняка дрыхли без задних ног, отдыхая от трудов неправедных, дабы к вечеру проснуться, похмелиться и начать по-новой.

Опухший страж, зевая во весь щербатый рот, равнодушно принял въездную пошлину и пропустил раннюю пташку. Даже целью приезда не поинтересовался, соня! Интересно, насколько сложнее тихо выехать отсюда в случае чего?

Ладно, замнем до срока.

Первой мыслью Карны было разыскать дом градоначальника и представиться, объявив о начале официального расследования, но сутин сын вдруг передумал. Успеется. Власти обождут. Да и остановиться лучше на постоялом дворе, уютном, окраинном… а хоть бы и здесь. Тишь да гладь, и стены снаружи обросли мохом. Отличный мох. Мохнат на диво. Сразу говорит о солидности, о достойном отношении к гостям. Отец всегда поучал: «Не верь, сынок, новостройкам! Нагреть местечко – ох много времени требуется!»

Первое впечатление (равно как и отцова мудрость) не подвело Ушастика. К нему вышел сам хозяин, крикнул заспанных слуг, велев распрячь коней и задать им корму, а колесницу поставить под навес. Вода в купальне оказалась теплой, легкомысленная девица притащила короб с ароматическими смолами, в результате чего омовение малость затянулось, а девица малость запыхалась…

Гостей здесь явно ценили. Собственно, от них, от их мошны и зависело процветание всего Кагальника в целом и этого постоялого двора в частности.

Кто станет резать корову, что доится святой амритой?

Улицы постепенно наполнялись людьми: гомон разноголосицы, приветствия, ругань, скрип дверей лавок и притонов. Дважды Карну, безошибочно угадывая в нем приезжего, пытались затащить в курильню, трижды – в кабак и один раз – в блудилище для любителей мальчиков. Отвязаться от назойливых, словно лесные клещи-кровопийцы, зазывал стоило большого труда, приходилось в меру рукоприкладствовать. Не скупясь на тумаки, сукин сын оказался на рыночной площади и пошел бродить по рядам, для вида прицениваясь к товарам, а на самом деле держа уши торчком.

Такие уши, как у Ушастика, и не торчком – смертный грех!

– Дурианы, дурианы, спелые дурианы! Царское угощенье, по бороде течет, сулит славу и почет!

– А вот брадобрей! Брадобрей! Эй, мохнолицые, плати щедрей – омоложу!

– Кинжалы! Кинжалища булатные! Для врагов, для друзей – нет вещи нужней!

Кинжалы были такие, которыми если и резать, то друзей, а если дарить – то врагам: сталь ломкая, заточка гнилая, рукоять сама из кулака вывертывается.

Купить, что ли, для смеху?

– Дорого, говоришь?! Это ж жертвенные чаши, дурья твоя башка, – кашу ты и из плошки похлебаешь! Ну ладно, бери разом дюжину – уступлю…

– Шнуры! Брахманские шнуры! Хоть вешай, хошь вешайся – все едино в рай…

– Привет, Хима! Все хорошеешь? А где толстуха Асти?! – заказала миндаля с изюмом и не заходит!

– Сгинула наша Астинька, – горестно вздохнула грудастая бабенка, явно звезда местного борделя. – Еще той ночью, когда пожар случился.

– Да ну, типун тебе на язык! Может, загуляла где?

– Может, и загуляла. У тебя изюм без косточек? Только сам посуди: разве ж такой толпищей загуливают? Оба сына ее пропали, и племяш, и еще пара дружков– «хорьков»…

– Изюм у меня завсегда без косточек! Обижаешь! И что, с тех пор никто из них не объявлялся?

– Как в воду канули! Все шестеро. Говорила я дурехе: кончай ходить к этим забродам в Смоляной Дом! Они ж с придурью, особенно тот, здоровый! Зальют зенки – куролесить начинают, факелами заместо дубинок воюют. А Асти мне: «Брось, подруженька! Аида вместе! От нас с тобой не убудет, а эти и платят душевно, и кормят от пуза, и поят, и с собой брать разрешают…» Вот и взяла с собой! Небось, если живы, забились в щель с перепугу: и Астинька, и сынки, и племяш, и «хорьки» драные! Власти так и шарят глазами: на кого б пожарище свалить!

– Да ну тебя, прямо сердце прихватило… Вот, бери изюм, я тебе с горкой насыпал. Объявится наша толстуха, помяни мое слово, и все объявятся!

– Твоими устами… – снова вздохнула Хима. – Ладно, и ты нас не забывай: тебе со скидкой!

Красотка подмигнула торговцу сластями и пошла прочь, виляя тугими бедрами.

Карна оценивающе смотрел ей вслед, но думал он сейчас вовсе не о бабьих прелестях, а о незнакомой ему толстухе Асти с пятью сынками-дружками, которых понесло «гулять» в Смоляной Дом как раз накануне злосчастного пожара.

Соучастники?

Жертвы?

Ложный след?

Это он должен был выяснить.

* * *

…День клонился к вечеру, факелы и масляные светильники освещали улицы, из кабаков уже вовсю раздавались песни, смех и пьяный галдеж, тянуло сладковатым дымком из неплотно прикрытых дверей якобы тайных курилен, и блудницы всех мастей умело завлекали мужчин в сети продажной любви.

Наконец-то Кагальник открыто сбросил вуаль приличий!

Увы, собранные за это время сплетни оставляли желать большего. Пожар? Да, пожар. Погибли люди? Да, погибли. Может, братья-Пандавы с матерью. Может, толстуха Асти с приятелями. Может, собачьи кости приняли за человечьи и никто не погиб. Глупости? Может, и глупости. Да только злоумышленники в городской тюрьме – это вам, уважаемый, не похмельная мара! Также судачили об убитом ракшасе-людоеде, до недавнего времени наводившем ужас на всю округу, о пойманной ракшице – то ли сестре, то ли подружке разбойника…

Голова пухла от болтовни.

Самое время нанести визит местному градоначальнику, решил Карна.

3
ХИДИМБА

Поначалу усачи-стражники намеревались погнать взашей наглого суту. Даже хастинапурская грамотка, удостоверявшая личность Карны, не произвела на них особого впечатления, ибо читать доблестные стражи не умели. Тем не менее десятника караула они соизволили кликнуть, и вскоре уже мели усами пыль у ног молодого раджи, а их десятник, рассыпаясь в извинениях, вводил Карну во дворец.

Все как обычно. Ничего иного сутин сын и не ожидал, воспринимая происходящее как должное.

Водянистые глазки градоначальника с первых минут встречи забегали по сторонам. Лебезил, растекался топленым маслицем. Пушок с рыльца ладошкой отирал. Подмигивал: и то сказать, останешься тут праведником, заправляя обителью греха!

Карна отмахнулся от докладов об уплате податей, поддержании порядка и соблюдении моральной чистоты. К делу, любезный, к делу! Что? Выпить? Разумеется, подайте мангового соку. Да, только соку. Ясно?

Ну вот и чудненько.

Градоначальник оказался человеком себе на уме. И скользким, будто матерый подкоряжник. Очевидных вещей он и не пытался отрицать: да, разумеется, его вовремя уведомили, кто такие пятеро особых гостей. Конечно, конечно, он держал зык за зубами! Как можно!

Кроме него самого и тысяцкого городской стражи – ни одна живая душа! Слухи? Мало ли что болтают в городе! Люди всегда болтают. При любом градоначальстве и даже (это между нами!) при любом радже!

Небось в смоле кипеть станут – и то сплетнями обменяются!

Подозрительный дом, прозванный в народе Смоляным? Простите, у вас ложные сведения! Сперва он предложил благородным царевичам свое гостеприимство, но получил отказ! И дом тысяцкого их почему-то не устроил. И даже приличный постоялый двор. Кстати, а где остановился сиятельный раджа? Не желает ли воспользоваться… Ну да, ну да, понимаю: до поры до времени! Видимо, царевичи также жаждали уединения, и посему… Да, конечно, общеизвестно, как братья проводили время! Но кто он, собственно, такой, чтобы запрещать царским сыновьям чудить на свободе? Опять же дело молодое…

Трупы? Опознали? Помилуйте, где тут опознать, обгорели так, что не приведи Яма! Вот советника Пурочану опознали – личная печать, что при нем была, уцелела, по ней и опознали. А остальные? Да кому и быть, как не им?! Пятеро мужчин и женщина! Что? Пропавшая блудница? По имени Асти? Два сына, племянник и пара дружков? В первый раз слышу! Но немедленно наведу справки! Прямо сейчас! Утром? Хорошо, как будет угодно сиятельному радже, утром так утром.

Задержанные? Да, есть задержанные! С этим у нас все в порядке. Что? Нет, еще не выяснили. Палач запил, вот и подзадержались. Но непременно выясним! Они у нас сознаются! Какие будут пожелания? Ах, желаете лично присутствовать при допросе? Пожалуйста! Желание сиятельного раджи – закон! Ведь мы из кожи вон лезем! Кто ж мог знать, что такая беда приключится?! Пусть сиятельный раджа не изволит гневаться и в Хастинапур передаст… Не гневается? Просто приехал разобраться? Радость-то какая! Мы поможем, мы все в полном распоряжении сиятельного раджи! Итак, завтра утром? Очень хорошо, мы все подготовим! Лучших заплечных, лучших допросчиков! Не извольте беспокоиться – признания будут в лучшем виде!..

Ты нисколько не сомневался, что под пытками арестованные признаются даже в прелюбодеянии с храмовыми статуями.

Потому и настоял на личном присутствии.

И все-таки: чего на самом деле хотел Грозный, посылая в Кагальник именно тебя?

Ох, мама, не зря ты ворчала: «Упрям ты, сынок, упрям как мул, чтоб не сказать большего… Когда образумишься?»

Ты полагал, что никогда.

* * *

Розовый спросонья, заспанный лик Сурьи еще только краешком показался над горизонтом. Как бы раздумывал: стоит ли вообще вставать в такую рань или лучше мухурту-другую понежиться в пушистой облачной постели? – а Карна уже стоял перед воротами городской тюрьмы.

На этот раз обошлось без проволочек. Встретил его градоначальник собственной персоной в сопровождении тысяцкого – тишайшего человечка, сутулого и немногословного.

Однако Карне было известно от владельца постоялого двора: именно этот человечек крепко держит в кулаке весь город. Если кто-то и знал правду о случившемся – то это тысяцкий. Впрочем, покамест он не спешил делиться своими знаниями с молодым раджой.

А возможно, и делиться-то было особо нечем.

Одно слово – темная история.

В допросной зале зловеще светилась раскаленная докрасна жаровня – чуть сплюснутая голова ракшаса, вместо мозгов набитая углями, палач деловито позвякивал клещами и крючьями, раскладывая их в одному ему известном порядке, в углу наготове сидел писец горбясь над кипой пальмовых листьев.

Допрос вызвался вести сам градоначальник.

Карна уселся в глубокое кресло с мягким сиденьем алого бархата – расстарались для высокого гостя, подхалимы! Тысяцкий занял табурет у стеночки, подал знак, и вскоре в допросную ввели первого арестованного.

Угрюмый шудра лет пятидесяти, в рваном дхоти, с багровыми следами бича на костлявой спине. Ладони – сплошная мозоль.

– В чем его обвиняют? – тихо поинтересовался Карна у градоначальника.

– Был замечен в подозрительном рытье земли неподалеку от так называемого Смоляного Дома. Не иначе подкоп готовил, стервец! Мы его только позавчера взяли, допросить как следует не успели. Приступай! – махнул он палачу.

Карна всегда полагал, что сперва задаются вопросы, а если злоумышленник запирается или врет, то приходит очередь палача. Однако молодой раджа жестоко ошибся. Незадачливый землекоп ласточкой взлетел на дыбу, хрустнули суставы, горящий веник справно обласкал жертву, и Карну едва не стошнило от смрада паленой плоти, мигом распространившегося по зале.

Градоначальник удовлетворенно потер ручки.

– Итак, вор, готовил ли ты тайный подкоп под дом, известный в городе под названием Смоляного?

– Готовил, готовил, благородный господин! Как сур свят! Признаюсь!

У Карны мигом заложило уши от визга несчастного.

– Очень хорошо. И ты воспользовался этим подкопом в ночь пожара. Верно?

– Нет, благородный господин, я не делал этого! – простонал пытуемый, с ужасом предчувствуя новую порцию боли.

– Я верю тебе. – Голос градоначальника тек медовой патокой, а на губах играла доброжелательнейшая улыбка. – Тогда скажи нам, КТО проник в дом, воспользовавшись проделанным тобой подкопом? Твой сообщник, не так ли?

– Какой сообщник, благородный господин! – Землекоп и заплакал бы, да не получалось: выпученные глаза пересохли заброшенными колодцами. – Хозяин этого дома нанял меня, чтобы я вырыл ему погреб с запасным выходом! Погреб! Клянусь!

Градоначальник многозначительно подмигнул Карне – ваньку валяет[138]138
  Ваня – «подкоп» (санскр.), ванька – уменьшительно-презрительная форма. «Валять ваньку» – одновременно и «рыть подкопчик», и «увиливать под землей».


[Закрыть], скотина! – и опять махнул палачу.

– Погоди! – Карна никогда не считал себя великим дознатчиком, но вопрос сам слетел с языка: – А скажи-ка нам, приятель, КОГДА ты вырыл этот погреб?

– Аккурат в прошлом году, благородный господин! – Счастью землекопа не было предела, едва он понял, что пытка откладывается.

– Та-а-ак. – Взгляд молодого раджи не сулил градоначальнику фиников в меду. – А есть ли тому свидетели?

– Есть, благородный господин! Заказчик с домочадцами, прислуга, Лопоухий Шашанка, мой напарник, а также…

– Меня ввели в заблуждение олухи-осведомители! – пролепетал градоначальник. – Поверьте, они будут сурово наказаны…

Его прервали.

Протяжный, отчаянный вопль донесся из-за стены. Кричала женщина. Безнадежная, звериная тоска морозом прошлась по коже, заставив сутиного сына ознобно передернуться.

Говорят, у разбойников-гондуков для принятия в банду требуется подвесить над костром живого ягненка и дослушать до конца плач несчастного, превращаемого в жаркое.

Если так, Ушастику не светила разбойничья доля.

– Баб пытаем? – Глаза Карны превратились в узкие щели, из которых вот-вот готово было извергнуться адское пламя, и градоначальник в ужасе отшатнулся. – Тоже подкопы роют?! Или на передок больно горячи, стервы?! От искры полыхнуло?!

– Это не баба! – возопил отец города, уже представляя себя на дыбе. – Это вовсе не баба! Это изловленная моими людьми ракшица-людоедка! Запирается, тварь, укрывает местоположение логова…

– Пошли, – коротко бросил Карна, вставая. – Разберемся.

Идя по коридору, он с трудом сдерживался, чтобы собственными руками не свернуть шею семенившему впереди жирному любителю пыток. Словно чувствуя это, градоначальник инстинктивно втягивал голову в плечи, не смея обернуться.

Рваное пламя факелов отбрасывало на камень стен багровые блики, и в их неверном свете бессильно обвисла на цепях женщина.

Да, вначале Карне показалось – просто женщина. И лишь через мгновение он сообразил, что смотрится рядом с ней карликом.

Ну, пусть не карликом – доходягой-недорослем. Ракшица.

Наверное, действительно людоедка.

Самка.

Или все-таки женщина?..

– Всем выйти вон. Я лично допрошу ее.

Палач вопросительно взглянул на градоначальника (старая лиса-тысяцкий, проявив благоразумие, давно исчез) и, видимо, сразу все понял. Миг – и Карна остался наедине с пленницей.

Он подошел поближе, выдернул из стены чадящий факел, присмотрелся.

Вблизи ракшица гораздо меньше походила на дочь человеческую. Тугие груди, каждая размером с добрую дыню, поросли черно-бурым подшерстком. Такая же шерсть, только гораздо гуще, покрывала все мощное тело, кроме ладоней и частично лица. На животе и плечах виднелись обгорелые проплешины, блестя еще дымящимися язвами ожогов. Вонь горелого меха шибала в нос, и Карну заметно подташнивало.

Он постарался дышать ртом, помогло, но слабо.

В сознании пойманной мухой жужжало знакомое по страшным сказкам: «Сегодня после долгого воздержания выпала мне пища, столь приятная для меня! Язык мой источает слюни в сладком предвкушении и облизывает рот. О, мои восемь клыков с очень острыми концами, я всажу вас в нежное мясо, разорву человечье горло, вскрою вены и напьюсь вдоволь свежей крови, теплой и пенистой!»

Ракшица медленно подняла тяжелую косматую голову – и в Карну уперся отрешенный взгляд. Красные глазки слезились и часто-часто моргали. Наверное, по меркам ракшасов она была красива. Для человека же… сизые, вывернутые наружу губы, сплющенная переносица, кабаньи ноздри, морда наводили на мысли о плоде греха обезьяны с тигром, мощные надбровные дуги выпячены арками ворот, если вместо башен их фланкировать космами бровей…

– Пытать пришел? – хрипло поинтересовалась ракшица.

Она старалась казаться безразличной. Видят боги, она очень старалась. Изо всех сил. Но получалось плохо.

Ей было больно и страшно.

– Нет. – Сутин сын отвел в сторону факел. – Просто… давай поговорим. Без пыток.

– Давай! – Ракшица фыркнула с издевкой. – Давай поговорим, красавчик! Думаешь, ты первый такой добросердечный?!

На обыденном она говорила с сильным акцентом.

– Думаю, что первый. – Карна постарался улыбнуться, но улыбка вышла не слишком убедительной. – Как тебя зовут?

– А тебе не доложили? Хидимба.

– Ты действительно… ела людей?

– Бывало, – хмуро подтвердила Хидимба.

– Ты жила одна?

– Нет, с братом.

Что-то дрогнуло в голосе пленницы. И Карну передернуло: похоже, пленница действительно жила с братом – в смысле, запретном для людей.

– Где он сейчас?

– Издеваешься, сволочь?! – Ракшица плюнула в Карну, но промахнулась. – Кишки на руку мотаешь?! Убили его, убили, бык ваш безумный хребет сломал! И меня изнасиловал, херамба!

– Бык? Херамба?!

Карна как коренной чампиец частично владел «упырским» диалектом Пайшачи, незаменимым в отношении ругательств. И знал: «херамба» на Пайшачи в первом значении – «обжора», а во втором ближе всего к слову «извращенец».

Имя же ракшицы – Хидимба – означало «Ярая». Похоже на правду.

– Гады, – шипела Хидимба, уронив голову, и подшерсток ее чудовищных грудей намок от слез. – Ах, г-гады!.. Скоты, волчья сыть…

– Прости. Я действительно ничего не знаю. Я только вчера приехал.

– Врешь!

– Да не вру я, зараза мохнатая! Или мне тоже тебя клещами прижечь для пущей веры?! – озлился сутин сын.

– Не надо, – неожиданно всхлипнула ракшица с пронзительной, почти детской жалобой. – Не надо… клещами… я расскажу…

…Шестеро путников – пятеро молодых мужчин и женщина средних лет – выбрели к логову ракшасов на заре. Хидимба еще спала, когда снаружи послышались дикий рев брата (тоже Хидимбы, то бишь Ярого) и вопли людей.

Ракшица, плохо соображая спросонья, кинулась наружу – и не поверила своим глазам. Брат пойманной рыбой бился в ручищах широкоплечего здоровяка, больше похожего на ракшаса, чем сам Хидимба, вот мохнатая туша взлетела на воздух и с хрустом обрушилась на умело подставленное колено. Хозяин чащоб конвульсивно дернулся и обмяк, бессмысленно глядя в небо слюдяными бельмами.

Истошно закричала женщина, увидев выбравшуюся из логова Хидимбу, – и здоровяк мигом загородил ракшице дорогу.

– Сдохни, падаль! – возбужденно рявкнул он.

Хидимба попятилась, затравленно скуля. Вокруг царил кошмар: минутой раньше она сладко спала в теплом логове, после ночи кровосмесительной, но оттого лишь еще более сладостной любви, жизнь была прекрасна – и вот над братом уже кружат мухи, а человек-убийца приближается к ней, скаля в ухмылке крупные, лошадиные зубы.

– Оставь, Бхима! Пусть живет! – вмешался другой путник: копна волос белее хлопка, небесная синь взора, гибкое тело леопарда, взгляд кречета…

На убийцу он походил не больше, чем яблоня-бильва на гималайский кедр.

– Он сердится, – упрямо помотал головой здоровяк, приближаясь к ракшице.

– Он очень сердится. Вот.

– Оставь, говорю! Позор убивать женщин! – попытался вразумить мордоворота третий путник – по-видимому, старший.

– Женщина? – Здоровяк остановился. – Он любит женщин. Он уже меньше сердится… И, обращаясь к Хидимбе:

– Он прощает, дура! Расставляй ноги – будешь жить. Ну?!

Присутствие зрителей, похоже, ничуть не смущало его.

– …Он доволен! – хохотнул проклятый херамба, оправляя одежду. – Эй, Арджуна, будешь?

И весьма болезненно пнул ракшицу ногой под ребра.

– Вставай, кому говорю!

После третьего пинка Хидимба нашла в себе силы подняться.

– Шевелись, тварь, не то он передумает! Близняшки, седлайте тварюку – ишь, здоровущая! Мама, иди к нему – он сильный, он тебя понесет. Вперед! Давай, давай, сука, чего пасть раззявила?!

И пришлось изнасилованной Хидимбе принимать на плечи двоих пареньков, действительно валившихся с ног от усталости, херамба усадил себе на закорки женщину, которую называл матерью, и вся процессия двинулась на юг, в сторону лесистой Экачакры.

(По слухам, некий мудрец нашел в тех лесах золоченую чакру для метания, оброненную кем-то из богов. «Эка чакра!» – воскликнул мудрец, сунул находку в торбу и пошел дальше. Так и прижилось.)