Текст книги "Черный Баламут. Трилогия"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 76 страниц)

Сатьявати снова засмеялась.

На черном лице Вьясы ясно отразилось смятение, которое он не сумел скрыть.

– Я… нет, я не хочу! Мама! Я отшельник, мне не подобает…

– Ты что, собрался умереть, не оставив потомства?! – жестко спросила Сатьявати. – А потом целую вечность радовать ад своим присутствием?

– Нет, но… Я пока не думал об этом! У меня еще будет время…

– Это время пришло. Кроме того, подумай лучше о радже Шантану и его предках, о всей Лунной династии – раз уж твоя собственная судьба тебе безразлична! Неужели ты намерен обречь их всех на адские муки?

– Нет, но… я не готов. – Странно было видеть Вьясу в растерянности. – Я боюсь, что у меня не получится!

– У тебя впереди целый день, чтобы подготовиться. Или тебе недостает мужской силы? Ты ведь подвижник, а у таких, как ты, семя не пропадает зря…

– Да с этим-то у меня все в порядке, – досадливо отмахнулся чернец, но было видно, что уверенность его напускная. – Просто… Я еще ни разу не был с женщиной! Кроме того, ты ведь знаешь, как я выгляжу! Что, если жены Вичитры…

– А-а, вот ты о чем, сынок, – мягко улыбнулась Сатьявати, как умела это делать давно, в другой, прошлой жизни. – Не бойся, царевны будут предупреждены. Тебе понравится!

Ее морщинистая рука пауком проползла по мохнатой шкуре шарабхи-восьминожки, служившей одеялом, нашарила ладонь сына и ободряюще сжала ее.

– Пойми, сынок, так надо. Все будет хорошо.

– Все будет хорошо… – эхом прошептал Черный Островитянин, глядя куда-то в одному ему ведомую даль.

5

Ночью Вьяса почти не спал: фантасмагорические видения, полные обнаженной женской плоти, роились вокруг него, соблазняли, искушали, вкрадчивые голоса шептали на ухо всякий ласковый бред, но постепенно из мары и шелеста вычленился достаточно осмысленный хор:

– Ты не можешь иметь детей… Не можешшшь… Не можешшшь…

– Ты – урод, и дети твои будут уродами! Они не должны мучиться… Мучиться… Мучиться…

– Но ты обязан продолжить род! Иначе не взыщи: добро пожаловать в ад… в ад… в ад…

– Твои сыновья станут править Великой Бхаратой! Бхаратой… Бхаратой…

– Нет! Бхаратой должен править Грозный… Грозный… Грозный…

Уже перед самым рассветом к измученному Вьясе явился Вишну.

Дрема? Явь?!

– У тебя родятся дети. Но Бхаратой должен править Грозный, – подвел черту Опекун Мира, перекрыв шепот видений, и голоса испуганно смолкли.

Бог ласково улыбнулся Вьясе и исчез, а отшельник наконец забылся тяжелым сном без сновидений.

Весь день Черный Островитянин не находил себе места, и даже заглянувшая к нему Гопали не смогла отвлечь Вьясу от лихорадочных мыслей и дурных предчувствий. Отшельник был рассеян, отвечал невпопад, и девушка, сообразив, что зашла не вовремя, поспешила уйти, не забыв, однако, перед уходом налить в чашку Крошки свежего молока.

Кобра проводила рабыню долгим пристальным взглядом, а потом неодобрительно зашипела на своего хозяина. Вьяса очнулся от размышлений, смущенно улыбнулся и пробормотал, поглаживая змею:

– Ты права, Крошка. Лучше бы я разделил ложе с ней, чем с этими развратными шлюхами, которые свели в могилу молодого царевича. Но… всем нужен наследник! Ты наивна, змея: никого не устроит сын шудры и Черного Островитянина, даже если такой ребенок и появится на свет… Никому нет дела до того, хочет ли этого сам Вьяса! Они говорят, что я должен. Наверное, я действительно должен. Должен… – прошептал он, снова впадая в прежнее сумеречное состояние.

Под вечер Вьяса вдруг очнулся от задумчивости и потребовал ароматических снадобий, воду для омовения, новую одежду, гребень, пилочки для ногтей и еще много всякого другого.

Слуги обалдели от такого приказа и превратили покои Черного Островитянина в будуар гетеры. Даже шафрановую пыльцу цветов лодхры, используемую в качестве пудры, принесли – хватило б слона припудрить!

Через два часа отшельника было не узнать. Борода и волосы (наверное, впервые за всю жизнь!) аккуратно расчесаны, шаровары розового атласа и небесно-голубая рубаха, подпоясанная золоченым поясом с хризолитовыми вставками, сидели на Черном Островитянине слегка мешковато, но это было как небо и земля в сравнении с его дерюжной хламидой!

Отшельник тщательно подстриг ногти, ранее больше напоминавшие когти тигра, и не пожалел благовоний. Теперь он сильно отличался от того жуткого существа, которое подошло к воротам Восхода походкой хмельного удода – но…

Но!

Вьяса не мог понять этого – он настолько свыкся с собственной внешностью, что сейчас сам себе казался чуть ли не красавцем. Но черное сплющенное лицо, обрамленное огненным облаком, светящиеся во тьме угли глаз-янтарей, долговязая и нескладная фигура обезьяны, волосатые руки до колен – все это никуда не исчезло!..

Отшельник глубоко вздохнул, шумно выдохнул, прикрикнул на Крошку, которая собралась было увязаться следом, – и распахнул двери своих покоев.

Провожатый уже ждал его. Время пришло.

* * *

Резные узорчатые створки с легким скрипом затворились за его спиной. В спальне царил благовонный сумрак, и Вьяса не сразу различил два полуобнаженных женских тела – в призывных позах они раскинулись на огромном, поистине царском ложе. Когда же эта соблазнительная картина предстала взору отшельника во всех подробностях, у него разом перехватило дыхание. Он постарался улыбнуться как можно естественнее и сделал шаг вперед.

В следующий миг ему в уши ударил оглушительный визг.

Разумеется, несчастный Вьяса не знал о том, что сегодня днем царевнам передали: Сатьявати желает их видеть. Когда обе полногрудые невестки предстали перед сморщенной свекровью, та сухо объявила, что сегодня вечером их благородный деверь[63]63
  Деверь – брат мужа. В данном случае Гангея – брат покойного Вичитры по отцу, а Вьяса – брат Вичитры по матери. Само же слово «деверь» происходит от «дэва», т. е. «Бог» на санскрите, и означает – «заместитель Бога».


[Закрыть] почтит вдов своим посещением и возляжет с ними на ложе, дабы зачать будущих наследников. «Так что готовьтесь, стервы! И попробуйте только не зачать!

Сгною!»

Стервы находились в последнее время под неусыпным надзором евнухов и уже испытывали немалый зуд в интимных частях тела. А потому переглянулись, радостно поблагодарили оттаявшую Сатьявати и поспешили удалиться к себе, чтобы как следует подготовиться к предстоящей ночи любви.

Царица и не подозревала, что Матушка с Мамочкой поняли ее с точностью до наоборот! Сатьявати прекрасно знала, что Грозный не отступится от своего обета даже под угрозой смерти, – и она была уверена, что о регенте жены Вичитры и думать забыли. Под «деверем» царица подразумевала чернокожего первенца Вьясу – и была приятно удивлена тому, как возбудились невестки при ее словах.

Царевны, в свою очередь, были твердо уверены, что сегодня вечером к ним наконец явится Гангея Грозный, воплощение женской мечты, – и заранее предвкушали ночь безумной страсти с этим «быком среди царей»!

Каковы же были ужас и потрясение обеих, когда в дверях опочивальни вместо долгожданного быка возникло… возникло… возникло ЭТО!

В первое мгновение обе просто потеряли дар речи, а потом…

Отшельник ошарашенно глядел на самозабвенно визжащих царевен, и слезы горькой, как чернильный орех, обиды постепенно застили свет его глаз. Неужели он настолько… настолько отвратителен?! Настолько, что при виде его две молодые женщины отнюдь не благонравного поведения визжат как резаные, бледнея и в ужасе закрывая лицо руками?! Он так старался придать себе подобающий вид, надеялся понравиться им, переломил себя, пришел, и…

Плечи отшельника поникли, прозрачный алмаз-предатель скатился из уголка правого глаза, пробороздив черную щеку. Вьяса молча повернулся и направился к дверям. Нет, он не зверь и не насильник, хоть и выглядит, наверное, чудовищем. Эти две женщины не хотят его – что ж, он уйдет! Наверное, у него никогда не будет детей, в отличие от отца Грозного его и впрямь ждут адские муки Пута – пусть! Ему все равно.

«Тебе-то, дурачок, может быть, и все равно, а вот мне – нет! – внезапной вспышкой пробился из глубины сознания чей-то на удивление знакомый голос. – У тебя будут дети, Вьяса!»

…И черная, как его плоть, пустота с ревом навалилась со всех сторон.

6

Он очнулся в своих покоях. Очнулся, услышав – кто-то плачет. Горько, по-детски, навзрыд. И лишь через несколько мгновений до Вьясы дошло, что плачет он сам.

Его душили стыд, отчаяние и ясное, как озарение, осознание собственной непоправимой ущербности. Сейчас он не был подвижником, отшельником, великим мудрецом – личина слетела, он был просто ребенком, обиженным до глубины души, которому только что заявили напрямик: «Ты – урод! И останешься уродом на всю жизнь! Ты никому не нужен, лучшее, что ты можешь сделать, – это сдохнуть прямо сейчас! Глядишь, в другой жизни тебе повезет больше… Урод!»

Осторожная рука тронула его за плечо, и отшельник взвился, как от ожога. Над ним склонилась Гопали.

Девушка не отшатнулась от рывка Вьясы – и он вдруг понял, что служанка уже давно гладит его по плечу кончиками пальцев, шепча на ухо тихие слова утешения.

Молния отчаянной надежды рассекла царивший в душе мрак: ОН ЕЙ НЕ ПРОТИВЕН! Она не боится его жуткого облика, не бежит прочь – боги, неужели ей приятно быть с ним рядом?!

Сейчас у Черного Островитянина не было ни времени, ни желания задумываться, что это: любовь, жалость, просто интерес, пусть и доброжелательный – ему было все равно! Главное, в этом мире есть кто-то, кому он небезразличен, непротивен. Девушка оказалась рядом в трудную минуту, хотя никто не просил ее об этом!

Отшельник порывисто обнял служанку и долго, не стесняясь, взахлеб рыдал у нее на груди, содрогаясь всем телом и постепенно успокаиваясь.

Он не сразу понял, что руки его уже не просто обнимают, но осторожно, неуверенно ласкают девушку, и та робко отвечает ему взаимностью. Вьясу обдало жаром, но не Жаром-тапасом, к которому он давно привык, иное, удивительное ощущение поразило его, он чуть не оттолкнул от себя служанку, но Гопали мягко удержала его, и постепенно руки осмелели, проникнув в святая святых, а пальцы девушки вторили им легкими нежными касаниями – и все получилось само собой, легко и естественно, и ложе плыло, качаясь в теплых волнах, унося двоих к вершинам неземного блаженства – в те миры, изобильные медом и топленым маслом, где, кроме урода, забывшего об уродстве, и рабыни, забывшей о рабстве, не было никого…

– Тебе недолго осталось быть рабыней… – благодарно прошептал Вьяса на ухо Гопали, засыпая.

Или это ему приснилось?

В любом случае слова отшельника оказались пророческими.

* * *

Наутро Вьяса исчез из дворца. Никто не видел, когда и куда он ушел.

– Святые отшельники – они такие… – шептались люди.

– Ну да! – поддакивали другие. – Сделал дело – и ноги в руки, ищи-свищи! Это правильно, это по-нашему, по-мужски!

Поиски не дали никаких результатов, а через четыре месяца до Хастинапура докатился слух, что Вьяса вернулся в свою островную обитель.

Сатьявати с пристрастием допросила евнухов, дежуривших в ту ночь у покоев царевен. Евнухи в один голос показывали одно и то же: да, зашел, да, визгу было – хоть уши затыкай! Но мы не затыкали, как можно, ведь нам же было ведено! Мы честно… Да, потом кричали – как будто, ну… как будто великий аскет этих двух… прости, госпожа, уж не знаем, что он там с ними делал – не видно было, жаль! – но царевны явно сопротивлялись! Но без толку. И двух часов не прошло – слышим, кричать перестали, только вроде бы всхлипывают, жалостно так, аж слеза прошибает… Тут дверь открывается – и он выходит! Ну да, Вьяса! В чем мать… В чем его достойная и милостивая царица родила! Взор пламенный, в бородище Всенародный Агни бушует – на нас даже не взглянул и к себе пошел. Ну да, нагишом.

А когда поутру вошли к царевнам – те все еще пребывали, мягко выражаясь, в смятении чувств! Это если очень мягко и почти не выражаясь… Плачут хором, все в синяках, исцарапанные, глаза безумные, волосы дыбом – словно их не человек, а дикий зверь пользовал! Да не один раз! Ну и поделом: довели юного царевича до погребального костра – вот теперь и сами узнали, как оно…

Сами царевны – действительно растрепанные и покрытые синяками-ссадинами – при расспросах только бились в истерике, и единственное, что удалось из них выудить свекрови:

– Да, было!

Ну и то хорошо! Небось добром давать не захотели, паскуды, так Вьяса их… Молодец сынуля! Чтоб знали в другой раз свое место, шлюхи подзаборные! Что лекари говорят? Беременны? Обе? Вот и отлично!

Все складывалось именно так, как задумывала царица. Хоть раз в этой паскудной жизни ей немного повезло!

Во дворце о Черном Островитянине старались не вспоминать – но получалось не очень. Отшельник-то уехал, а кобра осталась!

Змею неоднократно видели то там, то тут – в коридорах дворца, где Крошка ползла по каким-то своим делам, наплевательски относясь к людям, жмущимся по углам, на кухне, где змея нагло пила молоко с таким видом, будто оно принадлежало ей по праву, а все остальные здесь были дармоеды, которым не то что молока, а и дохлой жабы не полагается!

Но чаще всего кобру видели в дальнем конце дворцового кладбища: свернувшись в кольцо, она грелась на солнышке поперек маленькой могилки.

Именно здесь покоилась обезьянка Кали, былая любимица Грозного.

И никто не знал, что один человек регулярно приносит Крошке чашку свежего молока, а потом долго сидит рядом, поглаживая чешуйчатую шею и глядя в загадочные желтые глаза с вертикальными черточками зрачков.

Змея ничего не имела против. И Гопали подозревала, почему. Кобра осталась здесь охранять ее. Ее и ее будущего ребенка.

Глава XVII
В ТОЙ СЧАСТЛИВОЙ СТРАНЕ

1

Даже при поднятом оружии послы говорят так, как им сказано! – посланец своевольной Магадхи слегка наклонил голову, но взгляд его оставался по-прежнему дерзким. – Из чужеземного посольства даже люди низших каст не могут быть убиваемы, не говоря уже о брахманах. Речь, мною сказанная, – речь другого, это закон, о Грозный!

Гангея спустился вниз по ступенькам и глыбой навис над разговорчивым послом.

Магадха давно заслуживала вразумления хотя бы за то, что потворствовала ворам и разбойникам, которые мешали строительству города в Праяге, месте слияния кровавой Ямуны и матери-Ганги, священном для любого смертного.

Но выказывать гнев недостойно Грозного…

– Я вижу, мудрый брахман, ты отлично изучил «Закон о посланниках». Тогда ты должен помнить и то, что посол обязан точно передавать слова пославшего, иначе его постигнет суровая кара, а за недостойное поведение таких, как ты, невзирая на варну, следует клеймить или обезобразить! Что скажешь?

– Ты все сам знаешь, Владыка! – ответил посол точной цитатой из «Закона о посланниках».

Не отводя взгляда.

– Тогда напомни мне, знаток смысла, как там дальше: «Дело посла: исполнение посольства, соблюдение заключенных договоров…»

– Поддержание собственного престижа, – радостно подхватил посол, – приобретение друзей…

И осекся.

– Ну же! – подбодрил его Гангея. По бешеным глазам регента было видно, что он прекрасно знает продолжение.

– Подговор, ссоры союзников, – запинаясь, продолжил посол цитировать Закон, – э-э-э… тайная перевозка своих войск…

– Дальше!

– Похищение родственников и драгоценностей врага, расторжение невыгодных соглашений…

– А также получение сведений от шпионов и применение тайных средств, – закончил за него регент. – Убирайся! И в следующий раз думай, что и перед кем цитировать, если не хочешь лишиться обоих ушей!

Посол удалился, а Гангея долго ходил из угла в угол, не обращая внимания на советников, и думал о том, что день складывается как нельзя хуже.

Если бы он знал, что именно в этот день, седьмой от начала весеннего месяца Чайтра, сорок восемь лет тому назад Ганга родила последнего сына от Шантану-Миротворца – вряд ли бы это сильно улучшило настроение регента.

Его гораздо больше интересовали другие роды.

В жарко натопленной бане на территории женской половины дворца вот уже почти сутки не могли разрешиться от бремени бенаресские Матушка и Мамочка.

А в своих покоях тихо умирала Сатьявати, и лекари боялись поручиться даже за день или два.

Жизнь и смерть царили во дворце, и обе медлили.

В зал, непрестанно кланяясь, вбежал жирненький евнух и упал на колени перед регентом.

– Ну?! Говори!

– Родили, господин мой!

– Мальчиков? Девочек? Кого?!

– Мальчиков, о Грозный! Сыновья, подобные божественным отпрыскам, наделенные великим разумом и красотой телесной! Род твоего отца Шантану продлился на земле, и сердце мое поет весенней кукушкой!

Если и впрямь воспользоваться птичьими сравнениями, то сердце евнуха скорей орало насмерть перепуганной вороной. Мало того, что божественные отпрыски шли вперед не головами, как подобает всем любопытным смертным, а противоположной частью тела, словно не желая вылезать наружу, и повивальные бабки всерьез опасались за жизнь матерей с чадами. Плакать же наделенные красотой телесной отказывались наотрез и вяло закашляли отнюдь не сразу.

Но главным, о чем евнух до дрожи в коленках боялся рассказывать Грозному, было другое.

Та бабка, что приняла дитя у младшей Мамочки-Амбалики, чуть не выронила ребенка, вскрикнув от изумления. Кожа новорожденного была белее знамен Хастинапура, а крохотные глазки отливали блекло-розовым цветом, напоминая лепестки молодого шиповника.

Тельце второго дитяти, сына Амбики-Матушки, было обычным, но вместо глаз у него тускло блестели два бельма, и младенец равнодушно пялился перед собой, забывая моргать.

…Старший советник приблизился к Грозному и евнуху, после чего повел рукой в сторону среднеполого, что-то спрашивая на языке жестов «хаста». Евнух спешно кивнул, советник тоже кивнул, в свою очередь, и повернулся к регенту.

Это был маленький старец с прозрачными ручками, и Грозный иногда удивлялся, до чего же советник сейчас похож на собственного деда – того брахмана, что ездил с наследником сватать для раджи красавицу рыбачку. А после бесследно пропал в ночь, когда из красавицы получилась седая карга.

– Я ждал подтверждения, – тихо произнес советник. – Я надеялся…

– На что?! Вы сегодня решили свести меня с ума?!

– Гнев не приличествует мудрым, мой господин! Выслушай, а потом принимай решения… Нынешней ночью я, недостойный, видел странный сон. У моего ложа шипела кобра мудрого Вьясы, раздув клобук, и по внутренней поверхности клобука бежали огненные письмена. Вот что было начертано там: «Царевна Амбика в миг соития зажмурилась, не вынеся моего уродства, ее сестра всего лишь побледнела, убоясь моей черноты, – быть за это ребенку первой слепцом, а сыну второй родиться похожим на хастинапурских тигров-альбиносов! Но шудра-рабыня Гопали избегнет с сего дня рабского звания, родив сына Видуру, воплощение Дхармы-Закона на этой земле! Да будет так!»

Советник замолчал, глядя в пол. Он еще с самого утра послал проверить: действительно ли рабыня Гопали родила сына?

Оказалось, что да. На рассвете.

– Дальше! Что было написано дальше? Говори!

– Всего два слова, мой господин! И уже не на благородном языке, а на языке простолюдинов. «Прощай, мама!» – вот что я прочел в том месте, где змеиный клобук переходит в шею…

Советник посмотрел в лицо регенту и твердо добавил:

– Я полагаю, Грозный, тебе следовало бы подняться к царице.

* * *

Рядом с мертвой Сатьявати на серебряном подносе лежал опрокинутый кубок, и в густой жидкости пальцем было выведено всего два слова.

На языке простолюдинов.

– Прощай, Дед…

Вой смертельно раненного зверя сотряс стены дворца, и два младенца, слепой и альбинос, дружно заплакали.

Сын рабыни Гопали промолчал.

2

В покоях было темно.

Ровные язычки пламени струились вверх из двух светильников, двух водяных лилий белой меди, и лишь слегка разгоняли мрак у ложа, освещая тело Сатьявати под темно-красными погребальными покровами. В углах тьма снова копилась пыльной чернотой и все норовила как бы невзначай протянуть мягкие лапы, огладить ими покойницу и сидящего рядом человека. Но светильники-лилии – в ногах и в головах усопшей – бдительно несли свою стражу, и темноте не оставалось ничего, кроме как ждать, прячась по углам, в надежде, что пальмовое масло закончится до рассвета. И вот тогда…

Человек у изголовья был неподвижен – лишь пальцы терзали распушенный кончик седого чуба. Но неподвижность эта была внешней, сродни неподвижности котла на огне, медленно закипающего изнутри. Мягкие молоточки колотились в мозгу, заставляя сознание откликаться гулом потревоженного гонга, клубок мыслей, словно черви под сырым валуном, грузно ворочался под сводами черепа Гангеи – Грозного – Деда…

Наконец ты попытался распутать проклятый клубок и привести мысли в порядок. При этом гулко вздохнул и слегка пошевелился.

Темнота, подкравшаяся было к ложу, в страхе шарахнулась обратно в угол и замерла, поводя боками.

Ты вдохнул слабый аромат сандала, который все еще исходил от тела Сатьявати. Лекари разводили руками: даже к вечеру трупное окоченение не коснулось мертвой царицы синими пальцами, старуха выглядела скорее спящей, чем покинувшей этот бренный мир, и тело оставили в покоях (или – в покое?!), не став переносить в специально отведенные помещения.

Подкидыш-рыбачка-царица источала аромат сандала, и дышать им было больно. Завтра ласка костра навсегда убьет благовоние, единственное чудо, что досталось на долю несчастнейшей из женщин…

«Что-то заканчивается, – подумал ты. – Уходит целая эпоха. Эпоха моей жизни… Моей ли?»

Уходят люди. Ушли. Те, кто был дорог, кого ты знал. Уходят в смерть либо просто так, подобно Раме-с-Топором или Вьясе. Отец, сводные братья, честный сотник Кичака, брахман-советник, ушла Кали, хотя грешно видеть в обезьянке человека, наряду с… И вот теперь – Сатьявати. Первая и последняя любовь, мука и проклятие, та, с которой ты не мог быть – и не быть не мог… Странно, сейчас ты не думал о ней как о сморщенной старухе, представляя прежней, молодой…

Сегодня оборвалась последняя нить, связывавшая тебя со старым миром. Грядет новое время, которое премудрые брахманы потом назовут Дедовщиной, а новых советников и воевод Грозного – дедичами… И во дворце уже раздавался плач тех, кому предстоит в это время жить.

Да, эти дети будут жить долго в отличие от Блестящих и Блестящих Дважды (ты не знал, что прав тут лишь на две трети!), потому что ни один из сегодняшних младенцев никогда не сможет стать настоящим правителем.

Слепец? Да, может быть, он со временем и сядет на трон, осыпанный черным горохом и листьями травы куша, – но чисто номинально.

Красноглазый мальчик-альбинос? Этого даже на трон сажать нельзя! Во всяком случае, прилюдно… Такого правителя люди не примут, даже будь он хоть воином, равным Парашураме, хоть мудрецом, как тот же Вьяса! Правитель – лицо страны, и это лицо не может быть мертвенно-бледным и красноглазым, словно ночной пишач!

Сын рабыни? Земное воплощение Закона-Дхармы, о чем уже в течение всего дня шепчутся во дворце, да, наверное, и за его стенами?! Любопытно, не то ли это воплощение, которое напророчил Яме-Дхарме один мудрец, за свое молчание (ох уж эти обеты!) посаженный на кол? Потом, правда, разобрались, побежали мудреца снимать – а он не снимается! Пришлось кол спиливать… Так и ходил мудрец остаток жизни (немалый остаток, заметим!) с деревяшкой в заднице! Небось одним тапасом и жил, а питался воздухом, от которого поноса не бывает! Даже имя пришлось сменить: был от рождения Мандавьей, а стал Анимандавьей, то бишь Мандавьей-Колоколом… Шутка судьбы! Но когда мудреца такая жизнь уж совсем достала, взмолился он к Закону-Дхарме, пребывавшему тогда отдельной ипостасью: «За что?» – «А за то, – отозвался Дхарма, – что в детстве, помнишь, бабочку соломинкой проткнул? Вот теперь и получай по заслугам!» – «Ах ты, сука! – озверел мудрец, которому кол давно поубавил учтивости. – Да я ту бабочку уже тридцать три тыщи раз отмолил-искупил, век рая не видать! И это говоришь ты, воплощение Справедливости?! Попомнишь у меня. Законник, крокодиловыми слезами восплачешь! Родишься на Земле в смешанной варне – вдоволь нахлебаешься!»

И проклял.

Потому, говорят, и родился Дхарма-Закон сыном рабыни-шудры и отшельника Вьясы. А что, очень даже может быть! Или не может – какая разница?! Да будь малец хоть воплощением самого Брахмы или всей Тримурти разом – все равно царем ему не бывать! Варной не вышел. Окраской.

«Мать его, понятное дело, рабыней больше не будет, мальчика воспитаем царевичем – но трона ему не видать. Хотя из новорожденных этот, похоже, был бы лучшим…

Так что извини, мальчик, но править кауравами буду я».

Ты усмехнулся – плохо усмехнулся, по-волчьи, когда с голодухи живот подводит.

«Что ж это получается? Обетов я вроде не нарушал, на трон не садился, детей-наследников у меня нет (хотя род продолжил, так что Пут ни мне, ни отцу не грозит!) – а вокруг Хастинапура словно сама по себе разрастается империя, пресловутая Великая Бхарата! Видят боги, я не рвусь в Чакравартины!

Но… Кто меня спрашивает?!

Обнаглевших северян приструнить надо? Надо! Торговый союз предлагают, заключать надо? Надо! Слабый сосед под опеку просится – ну как ему откажешь?.. Поселяне или там лесные племена прибежали на засилье ракшасов жаловаться, выпросили сотню-другую воинов из ближайшего гарнизона, воины людоедиков повымели, а поселяне рады им жалованье платить, лишь бы остались!

Лет десять прошло, огляделся – а твое государство уже раза в два больше стало! Еще немного, и аккурат в границы стародавней Бхараты впишемся!

Опять же законы… Взять хотя бы «Закон о чистоте варн». Ведь правильно талдычат мудрецы, хоть вороти морду, а никуда не денешься! За столько лет сам успел убедиться: не сравниться бойцу-кшатрию с брахманом в благочестии или смирении, не стать вайшье великим воином, не научиться шудре управлять хозяйством или земельным наделом, зато если предстоит долгая и тяжелая работа – тут уж без шудр не обойтись!

Мудры боги, устроив мир именно так, а не иначе!

И лишь одно мучит по ночам: все, кто тебе близок и дорог, нелепо умирают один за другим, мостя дорогу к трону Чакравартина. К возрождению Великой Бхараты.

Что же ты так этого боишься, Дед? Не к этому ли ты шел все годы? Что мешает тебе сделать последний шаг и формально закрепить то, что и так уже почти произошло?

«Только одно, – ты не замечал, что шепчешь вслух. – Не научился идти по трупам. Нога скользит… Кто же ты, мой неведомый покровитель, играющий царями как марионетками? Кто ты, доброжелатель, ради моего царствования убивающий дорогих мне людей? И зачем тебе нужен я, Чакравартин?..»

– Может, я помогу тебе найти ответ, – прошелестел над ухом Грозного тихий голос.

3

– Кто здесь?!

Гангея резко обернулся, успев взглянуть на укрытое багровым бархатом тело царицы.

Нет, Сатьявати была мертва. И молчала.

– Это я – вольный Ветала, дух жизни-в-смерти, – чуть громче прошелестел голос.

Теперь Грозный разглядел, что один из кругов света, отбрасываемых светильниками-лилиями, изломал границу. Похоже, темнота наконец-то собралась с силами и пошла в наступление. Черная мара висела в воздухе на расстоянии вытянутой руки от регента, внутри мара клубилась дымчатыми струями, лениво перетекая и меняя форму, едва ты успевал вглядеться в нее.

– Днем мы прозрачны и плохо видимы, – любезно сообщил Встала. – Но днем нас обычно не призывают.

– Ты пришел за телом царицы? – неприязненно осведомился Грозный. – Зря! Ищи поживу в другом месте!

Сердце билось спокойно: если россказни о Веталах – правда хотя бы на треть, реальная угроза покойнице или ему самому отсутствует.

– Я пришел вернуть долг, Грозный.

– Не пытайся заморочить мне голову, Живец! Ты и твои собратья – вас всегда интересует одно!

– Почти всегда, – уклончиво возразил Встала. – Да, я хотел бы войти в царицу, но жалкий остаток ее сил меня не прельщает! Я хочу знать: что увидела она девять лет назад, когда князь гандхарвов Читрасена убил своего тезку, царевича Читру! Тогда царица призвала моего брата, чтобы доподлинно выяснить, как это произошло.

– Призвала твоего брата? – ошарашенно переспросил Гангея, боясь поверить словам Живца.

– Ну, не сама призвала, – по-своему истолковал замешательство регента Живец. – Ей помогал один престарелый брахман, который к концу обряда умер.

«Исчезнувший советник! Боги! Это косвенным образом подтверждает слова духа!..»

– Расскажи, что тебе об этом известно, – голос Гангеи был ровным, но внутри регент весь дрожал от возбуждения, как охотничий леопард, взявший след. – Если ты сумеешь убедить меня, я, может, и разрешу тебе сделать то, зачем ты явился.

– Они вызвали моего брата, чтобы он вошел в тело сотника-самоубийцы и показал им последние минуты битвы у Златоструйки, – продолжил Живец.

«Труп Кичаки тогда тоже исчез… Сходится!»

– До этого момента я был рядом, надеясь на поживу, потом брат вошел в сотника, мне же тела не досталось, и я покинул их. Однако вскоре до меня долетел предсмертный крик брата, и я примчался обратно так быстро, как только смог. Брат был мертв, брахман тоже – думаю, старик умер к концу обряда, и брат вошел в его тело, когда труп сотника разложился окончательно… А рядом лежала старуха. Она была без сознания, и я с трудом узнал в ней царицу.

– А еще? Там был кто-нибудь еще?! – почти выкрикнул Гангея.

Черная мара слегка попятилась и пошла чернильными разводами.

– Был, Грозный. Наверняка был. Но я не застал его. И, наверное, мне повезло – трудно убить Веталу, но незваный гость сделал это. И превратил царицу в старуху. Появись я раньше – не говорить нам сейчас с тобой. Грозный…

– Кто? Ты хотя бы догадываешься, кто убийца?

– Догадываюсь, не догадываюсь… Я пришел сюда не за догадками. Мы, вольные Веталы, злопамятны и плохо прощаем обиды…

– Мы, люди, тоже, – Гангея встал и приблизился к Живцу, Ветала качнулся, но остался на месте. – По крайней мере я.

– Тогда позволь мне войти в ее тело – и мы оба заново переживем тот скорбный миг! Я ждал этого момента девять лет!

Мгновение регент еще колебался.

– Хорошо, – выдохнул он, словно всем весом рушась в ледяную воду. – Что я для этого должен сделать?

– Ничего. Просто сказать: «Я разрешаю тебе…»

– Я разрешаю тебе, – эхом откликнулся Грозный. – Входи.

4

– Чудо! – с испугом и восторгом шептались меж собой царедворцы и слуги. – Чудо! Знак богов!

А ты стоял, глядя незрячими глазами в пламя погребального костра, опалявшее душу дыханием запредельности, и вспоминал.

Вспоминал последние слова Веталы перед тем, как Живец покинул тебя.

– Не знаю, как ты, человек, – а я удовлетворен. Твоя женщина сполна рассчиталась с убийцей. И за сына, и за себя, и за моего брата! Да, я удовлетворен, человек. Я узнал, что хотел, и вернул долг. Кто смеет надеяться на большее?! Прощай…

А наутро из покоев, где томилось в ожидании костра тело царицы, раздались испуганные крики челяди.

Ты уже знал, в чем дело.

Слуги увидели мертвую Сатьявати – но такую, какой она была десять лет назад. Молодую женщину, стройную, с гладкой кожей, пахнущей сандалом.