Текст книги "Черный Баламут. Трилогия"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 76 страниц)

ГЛАВА IX
БОЙ-В-СВЯТОМ-МЕСТЕ

Заметки Мародера, южный берег реки Скотий Брод, поселок лесорубов, преддверье сезона Варшах

– Сегодня я расскажу вам… – тихо начал пандит[100]100
  Пандит теиский судья, рассказчик.


[Закрыть]. И замолчал, отрешенно глядя перед собой.

Сумерки бродили вокруг деревни на бархатных лапах, приглядывались, принюхивались, дыбили шерсть на холке, ожидая того часа, когда тьме будет позволено вцепиться в плоть мира. По всему выходило, что произойдет это скоро, очень скоро… Зной лета еще был в силе, но с северо-запада неумолимо надвигалась пора дождей, именуемая на местном наречии "Варшах", – слышите рокот грома и шелест ливня? – и вечерами темнело все раньше.

Впрочем, стада диких буйволов, измученных жаждой, до сих пор уходили в низины из горных дебрей искать воды, а павлины в жаркий полдень забывали клевать древесных змеек, когда те подползали излишне близко, прячась в тень под цветастыми хвостами.

Зато открытый колодец на главной деревенской площади исправно снабжал женщин водой, и это было так близко к счастью, как только возможно.

Вода летом, крыша над головой в дождь, мычание редких коров в стойлах… счастье, конечно же, счастье!

– Сегодня я расскажу вам… – повторил пандит, набирая на кончик пальца самую малость священного пепла и подновляя знак на лбу.

Тишина.

То ли старый рассказчик сегодня был не в духе, раздраженно перебирая засаленную ветошь историй и отбрасывая одну за другой, то ли память начала изменять хозяину.

Последнее казалось невозможным.

Люди, собравшиеся перед домом пандита, стали переглядываться. День вымотал всех до предела, рисовые поля и огороды требовали человеческого пота чуть ли не больше, чем воды. А половина мужчин испокон веку числилась в лесорубах, чей труд – вернее, его тяжесть – вошел в пословицу у всех племен по эту сторону Скотьего Брода. "Муж-лесоруб женке что труп!" – говаривали острословы, приглушая голос, едва поблизости оказывался кто-нибудь из упомянутых "трупов". Шутки шутками, женки женками, а мозолистый кулак приветит похлеще обуха! Раз в два месяца к знакомым просекам приезжали бородатые анги на тягловых слонах-тихоходах, увозили подготовленные к продаже бревна и смолу дерева амратаки, платили оговоренное. После расчета наступала ночь всеобщего гуляния, и все начиналось сначала. Другой жизни эти люди не знали: кетмень и топор, опостылевшие сорняки и щепки в лицо… рождение, работа, продолжение рода, погребальный костер – и вновь колесо бытия скрипит на изученном вдоль и поперек пути.

Одно слово – шудры.

Хорошо хоть не чандалы-псоядцы, ибо какой купец возьмется торговать лесом, который валили топоры неприкасаемых! Труд чандал ценился дешевле пареных фиников-гнильцов, и лишь в определенные дни можно было приобрести бревна у лесорубов-отверженных, чтобы после освящения использовать для возведения нежилых сооружений – амбаров, конюшен…

Радуйся, шудра, грызи кость, брошенную ласковой судьбой, и надейся на лучшее!

Другая жизнь (или хотя бы ее призрак) возникала лишь вечерами, когда усталые сельчане собирались вокруг своего пандита. Там, в этой жизни-маре сходились грудь в грудь боги и демоны, Земля выныривала из адских пучин на клыке Вепря-Варахи, и стрела Шивы вдребезги разносила Троеградье – творение великого зодчего Майи-асура, там все было величественно и грандиозно, там мудрецы проклинали Миродержцев, мчались по путям сиддхов хрустальные колесницы, а аватары Вишну-Опекуна раз за разом спасали Вселенную, о, там…

Про коварных бхутов и ракшасов-людоедов рассказчик и не заикался. К чему, если полгода назад лесорубам пришлось топорами и дубинами отбиваться от голодной суки-ракшицы, а бхут-трясинник буквально на днях пытался завести в болото младшего сына Деви-коровницы, но мальчишка оказался хитер и успел хлестнуть искусителя веткой дикой яблони!

О повседневности не рассказывают по вечерам.

Это интересно не более, чем история о зеленых бобах, сваренных в подсоленном кипятке, – хотите послушать, чем следует разговляться после поста в середине каждого месяца? Не хотите? Жаль, а то мы бы рассказали… Берутся бобы, чистятся, варятся, поливаются кокосовым молоком или топленым маслом…

Куда же вы?.. Мы только начали…

– Сегодня я расскажу вам о Великой Кали, – вместо повести о бобах наконец возвестил пандит, плотнее заворачиваясь в длинный шарф, хорошо послуживший еще его отцу. – О неистовой богине отваги и насильственной смерти, рожденной из пурпурно-бело-синего сияния Троицы на погибель демонам. Я расскажу вам о Кали Страшной, Кали-Неумолимой, Кали-Убийце, о тысяче ее рук и ездовом льве, о тьме взгляда Великой и о красоте ее, которая острее лезвия топора Рамы, Палача Кшатры… Да, сегодня я расскажу вам о ней.

Рассказчик повел костлявым плечом, и юный внук пандита рысью кинулся в дом. Через минуту он выскочил обратно, неся маленькую бронзовую статуэтку и венок жасмина. Поставил статуэтку на деревянную арку высотой в локоть по левую руку от молчащего деда, трепетно опустил цветы к подножию арки и вновь смешался с толпой.

В сумерках статуэтка казалась танцующим пламенем, и в руках-языках грозно мерцали крохотные искорки: булава, копье, меч, плеть…

То, чем убивают.

Сельчане застыли в ожидании, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Носатый детина за спиной пандита легонько огладил ладонями барабан-дамару, похожий на песочные часы, и глухой рокот спугнул сумерки.

Впрочем, ненадолго.

Старый пандит воззвал к грозной богине, моля даровать ему вдохновение, а его односельчанам – прощение и милость, вскоре к нему присоединилась дюжина голосов, другая, третья… и долина огласилась громкими песнопениями, перекрывшими далекий вой шакальей своры.

– Бессмертие не суждено демонам, – начал пандит, откашлявшись, и слушатели сгрудились поближе.

…К концу рассказа, когда ночь уже полновластно царила над селением, а Кали-Неумолимая допивала чашу с хмельной гаудой, готовясь снести голову последнему демону из войска Махиши-Буйвола, у пандита стало на одного слушателя меньше. Мускулистый юноша в набедренной повязке угрем выскользнул из последних рядов и растворился во мраке.

Вскоре за ним последовал еще один юноша.

И еще один.

Великая богиня только начала праздновать победу, даря напутствие обрадованным богам, а шестеро слушателей – все как на подбор молодые крепыши – бесследно канули в ночь.

Последним исчез брахман-странник, который явился в селение на рассвете. За моление о будущем урожае. его досыта накормили и всерьез подумывали предложить остаться хотя бы на год. "Варна-Дхарма", Закон варм, запрещал шудрам изучение Вед и самостоятельное совершение обрядов, поэтому лучше иметь в деревне своего, прикормленного жреца, чем всякий раз ездить в ближайший город или обитель. Рождение, смерть, праздник или день скорби – свой жрец и словечко перед богами замолвит без обиняков, и все такое…

А странник просил у неба урожая наилучшим образом. По всему видно, добродетелен и искусен. Если ячмень-просо и впрямь уродятся на славу, значит, мольбы брахмана льются прямо в уши Локапал. Тогда можно выстроить страннику хижину и отдать в жены подходящую девицу. Если же нет… Ну что ж, мир широк, а мы не обеднеем от прокорма лишнего человека.

Духовные заслуги, как говорится, котомку не тянут.

Лишний человек отлепился от ствола пальмы, ковырнул землю концом длинного посоха и зашагал в темноту.

Дамара рокотала в спину.

И рой светляков клубился вокруг брахмана, словно десяток-другой любопытных зеленых глаз.

Рассказ молодого лесоруба, жителя поселка на южном берегу Скотьего Броди, записанный неизвестно кем, преддверье сезона Варшах

…Мы уже успели как следует натереться кунжутовым маслом и приступить к разогревающему массажу, когда в Святое Место явился он.

Мой напарник вовсю топтался по мне, пятками и пальцами ног заставляя тело превратиться в тыквенную кашу. Словно пестик в ступке, растирая зерна усталости и онемения. До рук дело дойдет позже, а потом мы поменяемся ролями. Ох и поменяемся! Не зря меня все-таки зовут Силачом, а основы массажа "Ужичиль" лучше меня знает, пожалуй, только Учитель Отваги.

Разумеется, похвальба не входит в число семи главных добродетелей, но иногда…

Ладно, речь о другом.

Я сладостно закряхтел и вдруг почувствовал, что напарник без причины прекратил топтаться. И замер. Прямо на мне. Причем вовсе не там, где согласно канону полагается замирать, дабы тяжесть помогла расслабить нужные мышцы.

Просто так стоял, скотина!

Как во время лесоповала, отирая пот со лба.

Я извернулся и приподнялся на локте, готовясь послать ему грозный взгляд. Но не послал. Во-первых, потому, что он уселся мне на ягодицы, придавив обратно к полу. А во-вторых, взгляд мой на полпути скользнул вдоль ступенек, ведущих наружу.

А на ступеньках стоял он.

Брахман-странник, который позапрошлым утром явился в нашу деревню.

Огрызок, не человек – щуплый обладатель девичьих запястий и щиколоток, с высокими скулами и равнодушными черными глазами навыкате, он напоминал хохлатую дживандживаку, полевую куропатку. Даже моргал редко, словно и впрямь был птичьего рода. Я мельком покосился на Гуру. Учитель стоял у алтаря, вполоборота ко входу, и вертел в узловатых пальцах веточку сандала, раздумывая, подносить ее сейчас к масляной лампадке или обождать до конца разминки? Космы-брови Гуру озабоченно сошлись на львиной переносице, будто сандал и лампадка занимали сейчас все его мысли. Это могло обмануть кого угодно, кроме меня. Наверняка он первым заметил брахмана, явившегося без приглашения в Святое Место, заметил и не стал до поры ничего предпринимать.

А мы не смели начать первыми, без приказа учителя,

Я всегда знал: искусство "Боя-в-Святом-Месте" есть сокровенная тайна, знание посвященных, достойных и избранных. Таких, как мои друзья и я, которого не зря зовут Силачом, потому что однажды я собственноручно придушил матерую крокодилиху, а потом нашел ее кладку и…

Ладно, речь о другом. Любой из нас готов был голыми руками разорвать пришельца на тридцать три части. Но, соблюдая устав, приходилось молчать и ждать. А брахман-птица тем временем прислонил к стене свой посох – странный, я таких посохов сроду не видывал! – и начал спускаться.

Шаг.

С правой ноги, совершив ритуальный поклон в сторону алтаря на противоположном конце Святого Места… как делал еженощно я сам, являясь сюда!

Другой шаг.

Третий.

По шагу на каждую ступеньку.

Он шел так, что казалось, брахману не впервой являться в Святое Место. Которое мы, надрываясь, вырыли в земле девять лет тому назад. Вырыли, углубили на полтора посоха вниз, покрыли решеткой-потолком из прутьев, настелив сверху пальмовые листья, обложили стены котлована камнем. Помню, я ворочал такие глыбы, что сам Учитель Отваги похлопал меня по плечу и сказал…

Ладно, речь о другом.

Просто занятия "Боем-в-Святом-Месте" запрещено проводить днем и на открытой площадке, мы собираемся здесь ночью, защищая тайну от посторонних взглядов.

И от дневной жары.

К этому времени брахман уже стоял на земляном полу, плотно сдвинув обе ступни. Человек не должен стоять так, человек норовит расставить ноги пошире, найти опору, но этот гость врастал в пол гималайским кедром, и для него это выглядело вполне естественным.

– Слезь с меня, дурак! – беззвучно прошипел я своему напарнику, и он наконец догадался сползти с зада того героя, которого не зря называют Силачом, то есть меня…

Вот.

Гуру поднес сандаловую веточку к лампадке, и легкий аромат наполнил помещение. Одновременно с этим брахман-птица коснулся рукой пола, что называется "взяв прах", и тронул кончиками пальцев свой изрезанный морщинами лоб. Я сел, оторопело глядя на ритуал, знакомый издавна и совершаемый чужаком, да еще и чужаком, принадлежащим к высшей варне. Учитель Отваги говаривал нам, что "Бой-в-Святом-Месте" предназначен к изучению шудрами именно потому, что высшие варны и без того сильны, а нам тоже надо защищать себя от зверей и ракшасов…

Не зря же покровительницей нашего искусства является сама Кали-Темная, богиня насильственной смерти и отваги!

И с недавних пор – знаменитый брахман-воин Рама-с-Топором, Палач Кшатры, лучшее из земных воплощений Вишну-Опекуна! Впрочем, Учитель Отваги еле заметно улыбается, когда мы возносим хвалу Раме как аватаре Опекуна, но ведь так считают многие, а многие не могут ошибаться!

Прав тот, кто сильнее, большинство же сильнее всех.

Это вам говорю я, кому срубить финиковую пальму – как вам два пальца…

Ладно, речь о другом.

Подойдя к алтарю, брахман отвесил поклон изображениям покровителей, встал на колени перед Гуру и припал лбом к его стопе. Все происходило в молчании, и если бы я не гневался из-за самовольного явления чужака, то мог бы поверить: случается должное.

Естественность поведения гостя завораживала.

– Ну и что мне с тобой делать? – обыденно поинтересовался Гуру, глядя на человека-птицу сверху вниз. Шудра – на коленопреклоненного брахмана. И земля не разверзлась, небо не взорвалось снопом молний… чудо?!

– Убить! – Я не выдержал и вскочил на ноги, потрясая кулаками. – Убить во имя традиций! Убить во имя "Боя-в-Святом-Месте"!

– Убить! – нестройно загудели остальные, кидаясь к сложенному у алтарной стены оружию.

Сейчас я понимаю: выглядело это глупо и не слишком достойно. Шестеро крепких парней, вооруженных шестами, кастетами и мечами-плетьми "Уруми", кричат и размахивают убийственными предметами, а брахман по-прежнему стоит на коленях возле Гуру и даже не смотрит в нашу сторону. Островок спокойствия в штормовом море, старый баньян под ударами ветра. Думаю, именно поэтому никто из нас не посмел нанести удар, хотя мой удар, удар Силача, когда конец шеста с размаху…

Ладно, речь о другом.

– Убить! – в последний раз выкрикнул я и обнаружил, что кричу в полном одиночестве.

– Убить брахмана? – эхом донеслось от ступенек.

Наверху стоял Учитель Отваги. Гурукал.

Он всегда приходил после того, как Гуру, его помощник, закончит проводить разминку.

– Убить брахмана? – сухо повторил Учитель Отваги. И, занавесив глаза морщинистыми черепашьими веками, процитировал нараспев:

 
Брахмана-змея убив, отправился Индра на небо.
Следом же вышла из трупа Дваждырожденная Смерть.
Ведьма, в рогожи одетая, злобно сверкала глазами,
Имя ей Брахма-Вадхья, череп – ее диадема.
Владыку Богов ухватив, вцепилась в него Брахма-Вадхья,
Тщетно Могучий пытался сбросить с себя ее тяжесть…
 

Мы умолкли, внимая.

Все-таки не зря Учитель Отваги – наш деревенский пандит-сказитель. Вот уж у кого на каждый случай найдется по сотне цитат из Святых Писаний! Да и в рукопашной схватке нет ему равных – я, Силач, смазываю кокосовыми выжимками синяки на предплечьях и голенях, когда Гурукал вызывает меня для показа нового и закрепления старого.

А я способен…

Ладно, речь о другом.

– Вы сильнее Индры? – спросил Учитель Отваги, спускаясь. – Вам не страшна Дваждырожденная Смерть?

Я потупился.

Хотелось отбросить боевой шест куда подальше, но я стеснялся делать это на глазах Гуру и Гурукала.

– Он совершил все как положено? – Учитель Отваги обращался только к Учителю, словно нас и брахмана, предмета раздора, в Святом Месте не было.

– Да, Гурукал. И наилучшим образом.

– Тогда зачем эти крики "убить"?

– Я не кричал "Убить!", о мудрый! Я лишь спросил у него: что мне теперь с ним делать?

– Он ответил?

– Не успел.

Учитель Отваги взглянул на брахмана.

Тот до сих пор стоял на коленях и спокойно рассматривал алтарь.

При взгляде на изображение Рамы-с-Топором в его черных глазах зажигались странные искорки, смысл которых был для меня неясен.

– Как твое имя, о брахман, любитель гулять ночами в недозволенных местах?

Учитель спрашивал серьезно, ожидая такого же серьезного ответа.

– Зовут меня Дроной, о источник спасения. – Брахман легко поднялся на ноги, и я увидел, что низкорослый Учитель Отваги выше его на целых пол-ладони. – И я полагаю, что Святое Место входит в число мест дозволенных, но дозволенных не всем.

– Чего же ты хочешь?

– Чтобы Святое Место приняло меня в качестве старательного ученика.

– Ты брахман, а мы – шудры. Будет ли это соответствовать Закону и текстам священных Вед?

– Братья-Всадники, божества утренних и вечерних сумерек, считаются меж богов шудрами из-за своей приверженности к лекарскому делу. Что не зазорно для небожителей, то не зазорно для меня. Некогда шакал наставлял божественного мудреца Черепаху, родителя богов, в сокровенной сути Писаний – насколько я ниже Черепахи-риши, настолько ты, о достойнейший, выше шакала! Будь моим учителем!

– Брахманы привержены Ахимсе – учению о ненасилии. Будет ли тебе прилично наносить удары и получать их?

– Ученику прилично получать удары палкой от своего Гуру. Нет в этом позора, нет и вреда, кроме Пользы. Брахману прилично наносить удары во имя спасения коров, иных брахманов и собственной жизни. А жизнь моя бессмысленна без твоей науки! Спасая жизнь, я буду наносить удары, послушный тебе! Добавлю лишь: насилие и ненасилие – внутри, а не снаружи, о знаток!

– Пойдем, – вместо ответа или следующего вопроса сказал Учитель Отваги.

И впервые за шесть лет мы, прервав занятие, вышли из Святого Места наружу.

Оказавшись на поляне, мы зажгли факелы по приказу Гурукала. Ночь отступила на все десять сторон света, и хохлачи-дронго с клекотом брызнули в заросли олеандра. Где-то совсем рядом захрюкал потревоженный вепрь. Мы прислушались, и вскоре треск кустов подтвердил: зверь вслепую унесся прочь.

– Силач, подойди! – сказал мне Учитель Отваги.

Я подошел, втайне гордясь выбором Гурукала. Если требуется проучить болтливого брахмана, любителя совать свой длинный нос в пасть леопарда, лучшего человека, чем я, не найти. Потому что нрав у меня горячий, и однажды я на спор бодался с бычком-двухлеткой, а затем перегрыз бамбуковую палку толщиной в два с половиной пальца и, кроме того…

Ладно, речь о другом.

Забрав у меня факел, Гурукал кивнул Гуру, и помощник Учителя Отваги завел мне руки за спину, плотно стянув запястья лианой. После чего укрепил на груди дощечку из дерева калияка, чья желтая древесина долго сохраняет приятный аромат.

В дощечку были врезаны два бронзовых кольца на близком расстоянии друг от друга.

Я уже знал, что последует за этим, и втайне даже огорчился. Было бы гораздо приятнее попросту надавать тумаков нахальному брахману-птице… Да, тумаки есть тумаки, что подтверждено Святыми Ведами, которых я ни разу не читал.

Но продемонстрировать чужаку тайное мастерство презренных шудр тоже было достаточно неплохо.

И душа моя возликовала.

Думаю, в следующем воплощении я обязательно стану кшатрием, великим воином, защитником друзей и грозой для врагов. Ездить придется на золотой колеснице, застеленной шкурами тигров – а как же иначе?! – под царским зонтом, бренча колокольцами. А звать меня будут по-прежнему Силачом… скромно уточняя – Силач-из-Силачей. Минут годы, я прозрею и вспомню, кем был раньше, преисполнясь…

– Не вертись! – строго бросил Гуру.

Отвесив мне хлесткий подзатыльник.

Я расстроился, а Гуру привязал к кольцам два длинных ремня, на концах которых крепились шары из хлопка – каждый размером с голову шестимесячного младенца.

Факел дважды ткнулся в шары, хлопок мгновенно занялся, и досужему взгляду вполне могло бы показаться: сейчас, сейчас огненные головы ударятся макушками о землю, отскочат и вцепятся жгучими челюстями в Силача-ленивца! Я еще раз расстроился, потому что скуластое лицо брахмана-птицы оставалось бесстрастным, а другого досужего взгляда мне было не дождаться! Впрочем, время для посторонних мыслей вышло до последней кшаны[101]101
  Кшана – миг, мгновение, 4/5 секунды.


[Закрыть].

Пора начинать "Пляску Гридхры".

Думаю, со стороны это выглядело бесподобно. Я сам не единожды видел, как ту же "Пляску" исполняют мои товарищи, и хлопал в ладоши, крича во всю глотку: "Превосходно!", за что получал от Гуру очередной подзатыльник, а Учитель Отваги неодобрительно косился в мою сторону. Но, так или иначе, я отлично представлял, что сейчас видит нахальный брахман. Вот: тело ученика "Боя-в-Святом-Месте" вихрем мечется в отсветах факелов, ноги дробно переступают, топча воображаемых змей, следует прыжок, еще один, туловище изгибается ивой под ветром – и пламенные крылья выписывают в темноте лихие зигзаги, расчерчивая светом покрывало Тьмы-Матери! Падающие звезды, боевые диски Опекуна, зарницы-искры из-под копыт коней Братьев-Всадников, а пляска длится, не кончается, и ремни словно сами собой избегают перехлеста, не желая запутываться прежде, чем…

Краем глаза я успеваю заметить, что пляшу не один. Моему напарнику, тому, кто ранее сидел на моих ягодицах, Учитель Отваги успел дать в каждую руку по короткой палке. К краям палок привязаны цепочки с хлопковыми шарами – поцелуй факела, и еще четыре метеора режут тьму, повинуясь ловким движениям человека.

Мы пляшем, самозабвенно и неистово, восторг бурлит во мне, пенится молодым суслом, грозя переполнить чашу счастья, отмеренного Силачу!

– Это и впрямь достойно восхищения! – по правую руку от меня звучит чей-то голос.

Спокойный и сухой.

Ну конечно же, брахман-птица наконец соизволил оценить наше мастерство…

– Что ты можешь добавить к этому? – спрашивает Учитель Отваги.

Брахман молчит. Вместо ожидаемых слов похвалы и изумления странный свист врывается в мои уши. Кажется, что Ратри-Ночь шипяще расхохоталась отовсюду, изорвав покрывало в клочья – и огненные шары больше не повинуются нашей воле. Звезды летят во тьму, стремясь присоединиться к собратьям в небе или хотя бы к светлякам в чаще, летят, падают вдалеке, рассыпаются пригоршнями искр, гаснут…

Я стою, и обрывки ремней свисают к моим коленям с дощечки из благовонного дерева калияка.

Такие же обрывки – только не ремней, а цепочек – висят на концах палок, выданных Учителем Отваги тому ученику, кто присоединился ко мне на середине танца.

"Пляска Гридхры" окончена.

Сбита влет.

Напротив, у ствола розовой яблони, стоит брахман-птица, сжимая в руке натянутый лук. Длинный, гораздо выше самого стрелка.

Я плохо понимаю, откуда взялся лук и куда девался посох чужака.

Еще хуже я понимаю, откуда взялся колчан со стрелами.

Я, Силач, который…

Ладно, речь о другом.

Записи Учителя Отваги, найденные в доме пандита после его смерти, среди сказаний о богах и демонах, 2-й день 1-го лунного месяца[102]102
  1-й лунный месяц-март-апрель.


[Закрыть]

…Он вполне мог сломать мне руку.

Не надо именоваться Учителем Отваги, чтобы понимать это с предельной ясностью. Вот, рывком уйдя в сторону, я пытаюсь "вынуть из-под бхута платок", но подсечка удается лишь на треть – он теряет равновесие, клонясь подрубленным кедром, но не падая, и мой кулак врывается в образовавшуюся брешь подобно Молоту Подземного Мира.

Я знал силу собственного удара.

И знал, что Брахмана-из-Ларца следует бить практически без снисхождения – он плохо ощущает боль и ослабленный удар может попросту не заметить.

Две лианы оплели мое предплечье, мгновенно затвердев половинками боевого шеста, и я понял – по-теря равновесия была лишь уловкой. Западней, в которую Учитель Отваги попался со всем пылом молодого леопарда, когда тот видит отступление матерого вепря…

А вепрь лишь набирает разгон.

Локоть мой слегка хрустнул, и сразу же давление исчезло. Он стоял в полушаге от меня, сложив ладони перед лбом, и если я хотел прочесть на его лице скрытую радость, мне это не удалось.

Возможно, я плохо умею разбираться в человеческих лицах.

Возможно, скуластое лицо Дроны было не вполне человеческим.

– Ну и что мне с тобой делать? – спросил я, потирая ноющий локоть.

Тот же вопрос задал ему мой помощник еще при первом явлении Брахмана-из-Ларца в Святое Место. Год и восемь месяцев тому назад.

– Что тебе будет угодно, Гурукал, – ответил Дрона, кланяясь.

Я подошел к алтарю. Поправил статуэтку Кали-Темной, зажег рядом с обликом богини благовонную палочку и перевел взгляд на изображение Рамы-с-Топором.

Великий аскет равнодушно смотрел мимо меня, да я и не ждал от него ответа.

– Уйдешь? – спросил я, не оборачиваясь.

– Да, Гурукал. В конце весны я, если ты соблаговолишь отпустить меня, уйду.

– Мне больше нечему учить тебя. – Да, Гурукал. Нечему.

Он никогда не врал. Не знал, что это такое. И все-таки сейчас мне было бы легче, согласись Дрона осквернить уста ложью. Ну пожалуйста, скажи, что исчерпать мои познания трудней, чем выпить море, как сделал это мудрец Агастья, сын Варуны-Водоворота, Миродержца Запада! Добавь, что мощь моя беспредельна подобно мощи Шестиликого Сканды-Княжича, полководца богов, чье копье раскалывает горы. Признайся, что останешься в деревне навеки, ибо не в силах покинуть учителя, которому предан, как Шачи-Помощница предана своему супругу Индре-Громовержцу…

Что, сельский пандит, рассказчик бесконечных повествований, истории сочиняем? Черпаем примеры горстями, громоздим цитату на цитату? А на самом деле просто заноза впилась в душу, когда он ответил, кивнув: "Да, Гурукал. Нечему…" Впилась, правда. И болит. Будем привыкать жить с занозой – разве одна она язвит душу?

Будем привыкать.

– Менее двух лет тебе хватило на то, на что у других уходит жизнь. – Я по-прежнему стоял к нему спиной. – Было лишним готовить твое тело, было лишним готовить тебя к бою с оружием… Сперва я хотел спросить, у каких воевод Трехмирья ты учился их искусству, а потом махнул рукой. Зачем? Важно другое: освоив меч-плеть и рогатые кастеты за три месяца, ты лишил меня удовольствия учить тебя оружному бою. А все остальное, на что способен человек без оружия… Ты сам только что сказал, что учиться тебе нечему.

И оказался кругом прав.

Он молчал, даже дыхания слышно не было.

Святое Место тишиной смыкалось вокруг нас двоих.

Всех прочих я отослал в деревню часом раньше.

– И все-таки, Дрона, я просил бы тебя остаться в деревне. Среди шудр. Знаю – безнадежно. Знаю – не останешься. Разве что я, твой Гурукал, прикажу… а я не прикажу. Но если ты уйдешь, лесорубам и их семьям вновь придется всякий раз ездить в Брахмагири[103]103
  Брахмагири – близлежащий город на берегу южной излучины реки Кришна.


[Закрыть] и униженно молить о прибытии брахмана для совершения обрядов. А твои моления… Я пандит, я боюсь кощунствовать, иначе сказал бы: ты силой заставляешь богов сделать требуемое! Такое уже случалось на земле, я знаю! Но, как говорит наш общий знакомец Силач: ладно, речь о другом…

Проклятье! При этих словах глаза мои словно цепями приковало к изображению Темной. Ее грозное уродство завораживало – лик с высунутым языком, измазанным в крови, гирлянда из черепов, тысяча безобразных рук сжимает оружие, и ездовой лев у ног богини скалится зубастой пастью. Барбарам почти невозможно объяснить, что Кали-Темная, убийственная ипостась супруги Шивы-Разрушителя, отнюдь не является символом зла. Разрушение и смерть – часть обновления мира, иначе Вселенная сумеет прогнить до фундамента, до Слонов-Земледержцев и Змея Шеша! Зло? Что есть зло?! Отрицание жизни и ее утверждение зачастую являются разными сторонами одного и того же медяка, и Темная, Божественная Мать, символизирует это единство.

Но все-таки…

Особенно учитывая, о чем я собирался сейчас говорить Дроне.

– Помнишь, зимой мы охотились на оголодавший выводок пишачей? Я с помощником, ты, Силач… Старого упыря, видимо, разорвал тигр, а самка с детьми осмелилась подстерегать наших женщин и подростков, когда те покидали пределы деревни. Тетку Силача нашли у ручья с разодранным горлом, мальчишку-подпаска обглодали так, что родная мать не узнала… Помнишь? Мы нашли их берлогу и сунулись внутрь, а ты стоял снаружи с луком наготове. Потом мы сожгли тела пишачей, повинуясь твоим советам, и ты еще сказал у погребального костра: "Да возродятся в телах, менее поощряющих скверну души!" Помнишь?

– Помню, – эхом донеслось из-за спины. – И схватку с ракшицей-людоедкой тоже помню. И разбойников, когда выручка за проданные бревна едва не покинула котомки твоих односельчан.

Голос ровный, бестрепетный… не голос, гладь Скотьего Брода в летний зной.

Конечно же, он все помнит.

– Мне пятьдесят восемь лет, Дрона. Когда я умру, мне хотелось бы оставить деревню на надежного человека. Они неплохие люди… пусть даже и шудры. Шудры умеют любить, ненавидеть, дети их рождаются в муках, а кровь течет таким же красным потоком, как у брахманов или кшатриев. Помощник мой немолод, как и я, а оставлять деревню на Силача, будь он трижды силачом… Я рассчитывал на тебя, Дрона.

Молчит.

Ну да, я ведь не задавал вопроса…

– И это еще не все. Я никогда не говорил тебе о своем прошлом… Видимо, пришло время. Мой дед был наполовину брахманом, мой второй дед был на четверть вайшьей из торгового цеха. Поэтому я пандит по Закону. Я мог бы претендовать на место в одной из промежуточных каст, но не сделал этого. И знаешь, почему? На алтаре в Святом Месте не зря стоит изображение богини Кали. Мы кланяемся ей как покровительнице, потому что Темная любит бой, любит смерть и еще потому, что учителя "Боя-в-Святом-Месте" тесно связаны с храмами Кали. Раньше "Бой-в-Святом– Месте" назывался по-иному, и рядом с Кали не стоял образ Рамы-с-Топором. Я отдал дань величайшему из аскетов-воинов одним из первых. После того, как полтора десятка лет тому назад он бродил в наших местах. Учил. Объяснял. Наставлял… И я не уверен, что служителям Кали нравится соседство смертного аскета с их могучей богиней! Молчит.

Наверное, это хорошо… Главное – не поворачиваться к нему лицом. Иначе я не смогу.

– В молодости я был душителем, Дрона. Слугой Темной. .– Тхагом-душителем? Я не ослышался, Гурукал?

Наконец заговорил.

А голос как был, так и остался ровным…

– Да. Только мы здесь, на юге, называем слуг Кали не тхагами, а тугами. Я был тугом-душителем. Более того, я был тугом высшего посвящения! Я убивал не платком-румалом из алого шелка, а ритуальным кинжалом-шилом, на рукояти которого скалился череп из гирлянды Божественной Матери! Пролить кровь во время святого убийства – смертельный грех для туга, ибо пролитая кровь отягощает Карму. Удар кинжала наносится только в ямку под затылком, и жертва отходит без мук и без крови! А Кали-Темная радуется, радуется в определенные дни, и мы называли эти дни "Месячными очищениями богини"… После них Трехмирье, согласно воззрениям душителей, готово к принятию семени Атмана, и чрево Земли благоприятно для зачатия. Я был тугом, и я молил братьев отпустить меня. Они согласились.

Говоря это, я вновь увидел: братья стоят полукругом, и старейшина торжественно ломает мой кинжал перед статуей богини. Это случилось на окраине Брах-магири, в тайных подземельях Кали, в день "Очищений богини". Хруст узкого клинка, факелы гаснут, и я ощупью ищу дорогу к выходу – знакомый до мелочей зал вдруг становится чужим и пугающим. Я иду, туг-расстрига, ежесекундно ожидая прикосновения шелкового румала к своей шее, я иду…

Они выполнили обещание.

Я перестал быть тугом и ушел живым.