Текст книги "Черный Баламут. Трилогия"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 76 страниц)

Ребенка нарекли Ашватхаманом, то есть Жеребцом.

Как утверждал Черный Островитянин, еще при молении Дроне в алтарном огне явился образ будущего сына. Великий брахман-воин по обеим линиям, отцовской и материнской, нерожденный ребенок был облачен в панцирь, вооружен до зубов и ослепительно сверкал, подобно зарнице.

Правда?

Домыслы?

Повторяю, у меня не было возможности проверить.

Дрона сперва хотел назвать сына Сполохом, но тут с неба грозно заржал белый жеребец Индры – отчего ребенка и назвали Жеребцом.

Черный Островитянин поздравил меня с внуком и быстро удалился.

Я смотрел ему вслед и понимал, что он многого не договаривает.

И рядом тогда не было ни единого провидца, который смог бы рассказать глупому Жаворонку: обряд моего сына о даровании ему наследника и обряд "Рожденья-на-Погибель", свершенный Панчалийцем вместе с искалеченным ятудханом…

Они состоялись в один день и в один час.

* * *

Память – такая забавная штука… а в случайные совпадения я давно не верю.

ГЛАВА XV
ГРЯЗНЫЙ НИШАДЕЦ

Заметки Мародера, летний лагерь близ Хастинапура, третья четверть периода Васанта

Лагерь разбили неподалеку от города, в двух с половиной крошах[116]116
  Кроша – 3,5 км


[Закрыть] за юго-восточными предместьями.

Местность изобиловала холодными ключами, чья вода заставляла ныть зубы, а в носу поселялись колкие мурашки. Вокруг родимыми пятнами на бритой голове великана были разбросаны тенистые рощи хлебных и манговых деревьев, розовые яблони в цвету наполняли воздух тончайшим ароматом, а заросли "змеиного" табака встречались на каждом шагу.

Пьяные от весны кукушки оглашали окрестности восторженными воплями, а пестрые дятлы-шатапатры просто кишмя кишели в кронах смоковниц и ямал, так что для получения счастливого знамения достаточно было просто прислушаться или взглянуть на ближайшее дерево.

Короче, счастья для всех было хоть отбавляй.

Один Дрона ходил сумрачный и корил себя, что не проследил за дворцовыми слугами: орава лизоблюдов с прихлебателями набежала сюда за две недели до приезда царевичей!

Скажите на милость, можно ли вдалбливать детям и подросткам азы воинской науки, можно ли приучать отпрысков Лунной династии и присланных в обучение наследников иных родов к тяготам доли кшатрия если…

Вот именно, что если!..

Наспех сооруженные беседки из лиан, где в тени ждут кувшины с прохладительными напитками, – это тяготы?!

Рукотворные прудки со всякими лотосами-лилиями, полные прозрачной воды, где плавают сонные лебеди и утки-чакраваки, – это суровость быта?!

Толпы оголтелых мамок и нянек, умудряющихся прикрывать маленького господина зонтом от солнца, даже если господин в это время изволит биться на тупых мечах с другим маленьким господином, – это доля кшатрия?!

Дхик!

Сражение с армией прислуги было самым трудным делом в жизни Дроны. И до бхутиков напоминало легендарную битву Хастина-Слона, основателя столицы, с девятиглавым Гухринич-нагом – у этой пакости вместо срубленной головы мигом вырастали две, а то и три новые. Сейчас, например, Брахман-из-Ларца шел от полевой кухни, где больше часа вколачивал в головы поваров, поварят и поваришек истину вечную как мир: еда должна насыщать тело, даруя силы – и не более. Никаких разносолов, никаких селезней в меду, фаршированных кисло-сладкой массой из ста тридцати компонентов, названий которых Дрона не мог запомнить, несмотря на свою уникальную память! Никаких перепелиных сердец с крохотными орешками, вызывающими жажду, никаких плюшек, ватрушек и прочих сдобных игрушек во рту у будущих колесничных бойцов, никаких освежающих узваров во время учений, никаких фиников на блюдцах рядом с лучниками, никаких…

Дрона вытер вспотевший лоб и грустно вздохнул.

Тяжкий труд, однако: превращать толпу знатных оболтусов в будущих царей!

Уехать бы с ними куда-нибудь подальше, в дебри Калинги или Южной Кошалы, скрыться в непроходимой чаще, жить в шалашах, кормиться охотой, а если толпы прихлебателей и пропадут по дороге пропадом – всяко бывает, не углядели, видно, ракшасы шалят…

Мечты, мечты!

Обогнув белоснежный пандал – огромный шатер из циновок-матов, предназначенный для общих собраний наставников на исходе трудового дня, Дрона углубился в рощицу душистых кетак-широколистов,: срезая угол по дороге к учебным площадкам.

Почти сразу услышал возбужденный гомон детворы и треск сшибающихся палиц. Напуганные им птицы стаей парили над деревьями, опасаясь вернуться и рассесться по ветвям.

На поляне, что по форме напоминала искаженную букву "Ка", первую букву алфавита, сражались двое хастинапурских царевичей, двое правнуков Грозного:

Бхима-Страшный, формальный сын Альбиноса, и Дурьодхана-Боец, первенец Слепца.

Их поединок интересовал Дрону даже не тем, что оба двенадцатилетних подростка были кряжисты и сильны не по годам, а также по праву считались среди сверстников (и не только) лучшими в наличном бою. Брахман-из-Ларца зашарил глазами, отыскал рядом с мальчишками своего деверя Крипу и вздохнул с облегчением.

Этот не допустит… в случае чего.

Ровесники, Страшный с Бойцом родились день в день и даже, как утверждали повитухи, час в час. Оба были леплены по одному образцу: по-мужски широкие в кости, круглолицые увальни, они не были созданы для лука или дротика, но преображались, взяв в руки оружие, чьим предком являлась обыкновенная дубина. Оба могли часами рассуждать о навершиях для булав взахлеб споря по поводу преимущества сдвоенного конуса перед сплющенным шаром с пирамидальными выступами, – ив ухе каждого из двоюродных братьев вечно красовалась золотая серьга-булавка.

Символ, так сказать.

Их соперничество частенько приводило к тому, что наставникам приходилось силой разнимать увлекшихся драчунов. При этом Боец обычно выкрикивал оскорбления в адрес своего антагониста, где "Волчья утроба!" было самым безобидным высказыванием, а Страшный угрюмо сопел и норовил пнуть обидчика ногой.

Изредка ему это удавалось.

Зато потом, науськанный старшим братом, Страшный целый день коверкал имя Бойца, громогласно превращая Дурьодхану в Суйодхану – то есть Бойца в Слабака.

Что приводило к очередной драке.

Некоторое время Дрона наблюдал за поединком. Удостоверясь, что все удары наносятся согласно канону, выше пояса и не в полную силу, Брахман-из-Ларца кивнул в ответ на вопросительный взгляд деверя-наставника и отправился дальше.

Конфликт между Страшным и Бойцом сам по себе не имел большого значения. Дети есть дети, особенно дети царей, избалованные повышенным вниманием к своей персоне. Суть крылась в другом: вот уже два года, как вражда между двоюродными братьями ширилась, грозя превратиться в непреодолимую пропасть.

С точки зрения Дроны, тон здесь задавала пятерка сыновей Альбиноса, но высказать свое мнение вслух Брахман-из-Ларца не спешил.Мальчишки остались сиротами – их отец умер при странных обстоятельствах, в объятиях своей второй жены, именно два года назад.

Сиротство – плохое средство для улучшения характера.

Тем паче сиротство царевичей.

Но почти сразу, едва отпылал погребальный костер несчастного Альбиноса, его дети стали демонстративно называть себя Пандавами, всячески подчеркивая, кто их отец! Это смотрелось бы безобидно – мало ли чего учудят мальчишки, потеряв любимого родителя! – да и пятеро огольцов действительно имели полное право звать себя общим отчеством вместо имен, данных при рождении…

Увы, только не в Лунной династии.

Наследственное, племенное имя играло в семействе любого раджи весьма важную роль. Все правители Панчалы испокон веку звались Панчалийцами, все владыки Шальвапура были Шальвами, все вожди рода Вришни (тотем Мужественного Барана) отроду считались Вришнийцами, эстафета преемственности передавалась из рук в руки.

Представители Лунной династии, правители Города Слона и их потомки, носили единое имя – Кауравы.

По общему предку, легендарному царю Куру, именем которого также нарекли знаменитейшее во Втором Мире поле.

И вот пятеро братцев, пятеро недорослей, публично объявляют себя Пандавами, Сыновьями Панду, словно пытаясь отвергнуть свою связь с родичами-Кауравами, словно собираясь основать новую династию.

Согласитесь, это дурной тон… весьма дурной.

Особенно если учесть, что подлинными отцами парней считались боги. Петлерукий Яма, Ваю-Ветер, Стогневный Индра и братья Ашвины, владыки рассветных и закатных сумерек. Подтверждений тому не было, сами небожители по сей день ни разу не удосужились явиться, дабы удостоверить свое отцовство, но языки доброхотов уже реяли штандартами над Вторым Миром.

До полного объединения Великой Бхараты оставались считанные годы, и хастинапурские дети играли немалую роль в приближении светлого будущего.

Грозный скромно помалкивал, но Дрона уже знал: престарелый регент принял решение. Трон сейчас формально занимал старший из внуков регента, безобидный и тишайший калека-Слепец – значит, следом за ним престол унаследует первенец Слепца, Боец-Дурьодхана, что бы ни говорили по этому поводу остальные!

Под остальными подразумевались неугомонные Пандавы. Но пять их голосов звучали не так громко, как им хотелось бы, Слепец оказался гораздо плодовитей своего младшего брата-неудачника, настрогав помимо Бойца еще девяносто девять законных сыновей и одну девочку.

Видимо, на ощупь детей строгать легче.

А вдобавок во время беременности супруги, длившейся ни мало ни много два года, любвеобильный Слепец прожил еще одного сынка от прислужницы-вайшьи – ребенок рос во дворце, принадлежа к смешанной касте "карана".

Такое немереное количество детишек могло привести в замешательство кого угодно, кроме Дроны. Он слышал от сплетников, что здесь приложил руку Черный Островитянин, взращивая потомство Слепца в неких "сосудах с топленым маслом". А вместительность и производительность подобных сосудов была прекрасно известна Брахману-из-Ларца.

Уж кому-кому…

Возможно, именно поэтому он не расстраивался, что решительно не в силах отличить сотню наследников Слепца друг от друга, за исключением старшего Бойца и второго по старшинству, Духшасаны-Бешеного.

Где тут отличить, если все похожи как две капли. воды?

Зато и поддержка Бойцу, когда он воссядет на трон, была обеспечена. Сто голосов против пяти! Ну-ка, бейтесь об заклад, почтенные, кто кого переорет?

Пандавы или Кауравы?

Грозный ведь – чистопородный Каурав, да и насчет богов-родителей тоже не мочалом шит…

* * *

Предаваясь размышлениям такого рода, Дрона миновал рощу, напился по дороге из родника и выбрался на широкий луг, приспособленный под колесничное ристалище.

Странно: ежедневно копыта и колеса превращали травяной покров в резко пахнущее месиво! Казалось бы, за две недели от луга должна была остаться утрамбованная площадка, но… Но каждое утро метелки дикого овса вновь тянулись вверх, нагло топорщился молочай, смеялся остролистый мятлик, а бессмертная трава-эрака сплошным ковром устилала землю.

И цветы, цветы: багрец, лазурь, яичный желток, сиреневые сумерки, пурпур, синева…

Луг вызывал у Дроны в памяти Начало Безначалья с его вечными армиями на одно лицо, и почему-то Брахману-из-Ларца были неприятны подобные намеки.

Сейчас на импровизированном ристалище находились всего две колесницы. Обе отчаянно маневрировали, стараясь зайти противнику в тыл, потом (видимо, по команде) упряжки были на миг остановлены, и начался ритуальный объезд друга-соперника посолонь, традиционным кругом уважения и почета.

В реальном бою после такого объезда зачастую вскипала схватка не на жизнь, а на смерть,но и жизнь и смерть без чести – что они для кшатрия?

Грязь, пыль, волоски на ладони – дунь, улетят без цели и смысла!..

Дрона пригляделся и улыбнулся.

Улыбаться он научился шесть лет тому назад, вскоре после разгрома панчалов. День первой улыбки запомнился ему навсегда: измученная Крипи лежала в одеялах, блестящими глазами следя за суровым мужем, а рядом с ней истошно пищал крохотный комочек. Сын, которого попросту не могло быть на свете, которого никто не ждал, в которого никто не верил… Сын. Плоть от плоти, кровь от крови, Жар от Жара – в прямом смысле слова, потому что обряд моления о потомстве стоил Дроне изрядного количества накопленного тапаса.

Новорожденный Жеребец, маленький Ашватхаман, лучший из пачкающих пеленки, бык среди молокососов, изобильный подвигами на поприще воплей, настойчиво требовал тепла и еды – грудастая кормилица уже истомилась под дверью! – а Дрона все не находил в себе силы отвернуться и уйти.

Что-то творилось с его лицом – что-то страшное. Губы самовольно растянуло волчьим оскалом, скулы бесстыже выпятились, резче проступили "гусиные лапки" в уголках глаз, а в горле глухо заклокотало, словно кашель пытался вырваться наружу, но его не пускала тайная преграда.

"Заболел?" – отстраненно подумал Дрона, никогда раньше не болевший.

И увидел счастье во взоре жены.

Счастье большее, чем сияло до сих пор.

– Хвала богам… – одними губами прошептала Крипи, комкая одеяло. – Ты улыбаешься…

Пальцы женщины судорожно сжались ястребиными когтями, ткань одеяла треснула, и Крипи закричала во весь голос, ничего не стыдясь и никого не стесняясь:

– Дрона, муж мой, ты улыбаешься!

Дверь распахнулась, и вбежала испуганная кормилица.

…Ближней колесницей правил шестилетний Ашватхаман. Сзади, в "гнезде", стоял опытный сута-воз-ница, готовый в случае чего мгновенно перехватить поводья, но этого не требовалось. Сын Дроны правил ловко и умело, упряжка повиновалась ему, что называется, с полувзмаха, и ритуальный объезд Жеребец, оправдывая свое имя, сумел завершить раньше противника, выиграв "ось и чеку".

Теперь солнце за спиной Ашватхамана било сопернику в глаза.

Дрона еле сдержался, чтобы не помахать сыну рукой. И машинально отметил уже в который раз: желая не причинить Жеребцу вреда излишней любовью или опекой, он относится к собственному ребенку гораздо более сурово и пристрастно, чем к любому другому из учеников. На то были причины и помимо отцовских чувств. Чистокровный Брахман-из-Ларца во втором колене, маленький Ашватхаман с рождения обладал всеми способностями отца и матери. Сейчас Дрона отлично понимал своих собственных учителей: их шепоток за спиной, их сияющие взгляды, их желание оставить Дрону при себе, оставить, не пустить дальше, отдать себя всего, до последней капли…

Одно смущало Дрону – то, о чем недавно в конфиденциальном разговоре с глазу на глаз сказал ему Грозный.

– Полагаю, твой сын в зрелом возрасте превзойдет нас всех. Однако есть у него большой недостаток, способный помешать Жеребцу стать истинным великоко-лесничным бойцом. Этот дваждырожденный, этот мальчик слишком любит жизнь, и жизнь ему очень дорога. Ты понял, что я хочу сказать, Наставник?

Дрона понял.

Малыш и впрямь слишком любил жизнь. Не свою собственную жизнь, а жизнь вообще, во всех ее проявлениях. Если любить, так навсегда, если смеяться, так до упаду, плакать – навзрыд, мечтать – взахлеб, драться – неистово, дружить – верно…

Без полутонов, только мрак и свет.

Все правильно, Грозный… Половодье чувств не пристало дваждырожденному, не пристало оно и истинному махаратхе, грозе врагов. Слишком любить жизнь означает не надеяться на взаимность.

Все правильно.

Дрона кивнул регенту-исполину. И подумал, что зря не сказал Грозному про обряд распознавания, который сам же и свершил тайно по отношению к своему сыну. Путем такого моления можно было узнать, чьим воплощением является тот или иной человек на земле, и обряд этот не был запрещен, но… скажем так: не поощрялся.

Ответ изумил Дрону.

Оказалось, о шестилетнем Жеребце сошлись воедино частицы ипостасей Шивы, Кали и Камы.

Разрушения, Мрака и Любви.

Дикая, отчаянная смесь…

Иногда Дроне казалось, что только один человек в детстве был похож на Жеребца.

Обладатель Топора-Подарка.

За лугом начинались стрельбища.

Еще издалека Дрона обратил внимание на шум, доносившийся оттуда. Вместо привычных команд воевод-лучников, вместо щелканья тетив о кожаные браслеты, вместо чмокающего всхлипывания, с которым стрелы впивались в мишени, раздавался нестройный гул голосов. Брахман-из-Ларца прислушался.

Опять дети ссорятся?

По мере приближения гомон начал распадаться на отдельные выкрики, и наконец из него родилось:

– Нишадец! Грязный нишадец! Убирайся вон, черномазый!

Дрона ускорил шаг.

Рядом с обозначенным камешками рубежом, где обычно выстраивались стрелки, стоял незнакомый юноша лет двадцати и о чем-то расспрашивал младшего наставника. Росту юноша был изрядного, в плечах скорее крепок, нежели широк, и всей повадкой напоминал вставшего на дыбы медведя-губача. Сходство усиливалось одеждой: несмотря на жару, облачен гость был в косматые шкуры, и даже на ногах красовались какие-то чудовищные опорки мехом наружу.

– Грязный нишадец! Дикарь!

Младший наставник, увидев Дрону, быстро сказал юноше два-три слова, мотнув головой в сторону Брахмана-из-Ларца. Гора шкур повернулась с неожиданной резвостью, и Дрона был вынужден остановиться: подбежав к нему, юноша бухнулся на колзни и ткнулся лбом в верх сандалии.

– Встань, – тихо сказал Дрона, еле сдерживаясь, чтоб не поморщиться.

От юноши шел резкий звериный дух.

Оставаясь на коленях, гость поднял лицо. Открытое курносое лицо, видимо, светлое от природы, чего нельзя было сказать с уверенностью из-за медно-красного загара. Смешно топорщились уши-лопухи, и весь облик шкуроносца казался предельно безобидным, если бы не извилистый шрам через всю щеку и острый прищур карих глаз.

– Смею ли я стоять перед великим наставником? – тихо спросил юноша.

– Смеешь.

Он оказался выше Дроны почти на локоть.

– Кто ты? – Брахман-из-Ларца обвел взглядом своих подопечных, и те разом умолкли. Не все.

– Нишадская вонючка! – ломающимся баском выкрикнули из-за спины.

Дрона обернулся. Оказывается, учебный поединок на палицах к этому времени прекратился, его участники успели догнать сына Жаворонка, и, конечно же, Бхима-Страшный не преминул добавить и свое веское слово.

Встретившись глазами с Наставником, крепыш сник, набычился и принялся ковырять землю пальцами босой ноги.

– Кто же ты? – повторил Дрона вопрос.

Юноша улыбнулся. В его улыбке явно сквозило: стоит ли взрослым людям обращать внимание на выходки избалованных мальчишек?

– Меня зовут Экалавьей, о бык среди дваждырож-денных! Я родился в горах Виндхья, в семье Золотого Лучника, вождя трех кланов… И самой заветной мечтой моей было назвать тебя Учителем, о гордость Великой Бхараты!

Экалавья осекся, с надеждой глядя на седого брахмана.

Дрона молчал. Он прекрасно понимал: взять нишадца в ученики означало вызвать взрыв негодования у всех царевичей. У Пандавов-гордецов, у сотни чад Слепца, у тех отпрысков знатных семейств, обучение которых санкционировалось самим Грозным из политических соображений. Кивни Дрона, объяви он себя Гуру этого парня в шкурах – и травля нишадцу обеспечена.

Пожалуй, это единственное, что способно объединить отъявленных драчунов и антагонистов.

Никакой Золотой Лучник, вождь трех кланов, не поможет.

Горы Виндхья далеко, южные горцы-нишады дики и свободолюбивы еще в большей степени, чем северные горцы-кираты, уделяя маловато внимания чистоте варн и благолепию облика, да и Грозный вряд ли позволит обучать сына захудалого вождя вместе с наследниками Лунной династии.

Идти на открытый конфликт с Грозным из-за пришельца-чужака?

Превращать занятия в растревоженное осиное гнездо из-за какого-то Экалавьи?

Впервой ли тебе отказывать, Брахман-из-Ларца?..

За последние шесть лет, проведенных в качестве главного Наставника при Хастинапурском дворе, не впервой.

Да и парню будет лучше поискать себе другого учителя… Свет велик, учителей много.

Дрона знал это как никто другой.

Было похоже, что отвечать уже не имело смысла. Экалавья все понял без слов. Легкая тень набежала на его лицо, и Дрона вдруг подумал: вот передо мной дикий горец. Хищный барс, кровожадный орел и все такое прочее. Похож? Ничуть. Если убрать шрам – простак простаком. Видимо, его отец, вождь Золотой Лучник, в молодости тоже мало был похож на клыкастого ракшаса. Тогда почему же…

Впервые в жизни мысль вильнула хвостом, и Брахман-из-Ларца потерял ход рассуждении. Стоял, смотрел снизу вверх на грязного нишадца, которому только что молча отказал.

Беззвучно уподобясь своим ученикам.

Как они кричали? Нишадская вонючка?

И все-таки: царевичи, гнев Грозного… семья…

– Я дам тебе один урок. – Презрение к самому себе скользкой гадюкой обвивало душу сына Жаворонка. – Всего один. После этого ты уйдешь. Сразу. Договорились?

– Да…

Дрона быстро пошел к стрелковому рубежу, не оборачиваясь, погруженный в собственные мысли, и поэтому он не слышал, как Экалавья одними губами повторил:

– Да… Гуру.

На последние слова обратил внимание лишь единственный человек – Серебряный Арджуна, третий из братьев-Пандавов. И пронзительная ненависть отразилась на красивом лице одиннадцатилетнего мальчика с волосами белыми будто пряди хлопка.

Ненависть, достойная Громовержца.

Отрывок из летописи «Великая Бхарата», составленной Вьясой-Расчленителем по прозвищу Черный Островитянин, Книга Первая, Сказание о происхождении творений, шлоки 45-67

…Однажды Дрона, желая удостовериться в том, как его ученики овладели оружием, созвал их всех, сведущих в разных науках. И, велев поместить на вершине дерева искусственного ястреба, сделанного мастерами без ведома царевичей, он указал им на птицу как на цель.

Дрона сказал:

Все вы быстро возьмите свои луки и станьте здесь. Возложив на тетиву стрелы, цельтесь в этого ястреба. По моей команде голова его должна быть снесена. Каждому из вас я дам команду, действуйте же так, сынки!

Рассказчик сказал:

Тогда Дрона, лучший из потомков божественных мудрецов, сказал старшему из Пандавов, Юдхиштхире по прозвищу Царь Справедливости: "Возложи стрелу, о неприступный, и по моей команде пусти ее". И вот Юдхиштхира, по приказу учителя первым взяв лук, издававший большой шум, стал целиться в ястреба. И через минуту Дрона сказал такие слова тому потомку Кауравов, держащему натянутый лук: "Видишь ли ты этого ястреба на вершине дерева, о сын лучшего из мужей?" – "Вижу", – ответил учителю Юдхиштхира. Через минуту Дрона опять спросил его: "А видишь ли сейчас это дерево, меня и братьев?" – "Вижу это дерево, и тебя, и братьев, и ястреба", – отвечал ему снова Царь Справедливости. И Дрона, недовольный в душе, сказал тогда ему с укором: "Отойди же, непосильно тебе пронзить эту цель".

Затем, великославный, опросил он таким же порядком других учеников, а также царевичей, явившихся из иных стран. И все они отвечали Дроне: "Мы видим это" – и были осуждены им.

Тогда Дрона с улыбкой обратился к Арджуне: "Теперь ты должен поразить эту цель, смотри же внимательно! Натяни лук, о сын, и стой пока с минутку". Когда так было сказано, Обоерукий Арджуна по слову учителя стал с натянутым луком, смотря пристально в цель. И через минуту Дрона обратился к нему: "Видишь ли ты этого ястреба и дерево, а также меня?" – "Вижу этого ястреба, – отвечал Арджуна, – но не вижу ни дерева, ни тебя". Тогда неприступный Дрона, довольный в душе, через минуту снова спросил того наилучшего героя среди Пандавов: "Если ты видишь этого ястреба, то скажи еще слово". – "Вижу только голову ястреба, но не тело", – отвечал тот. И Дрона, у которого от восторга волоски поднялись на теле, сказал Арджуне: "Стреляй!" И тот выпустил стрелу, не раздумывая. И в мгновение ока, срезав острым наконечником стрелы голову того ястреба, помещенного на дереве, сбил ее на землю…

Заметки Мародера, летний лагерь близ Хастинапура, третья четверть периода Васанта

– Урок закончен, – сказал Дрона юноше в шкурах, наблюдавшему со стороны. – Теперь уходи.

– Да, Гуру, – ответил Экалавья, сын Золотого

Лучника.

– Ты что-нибудь понял?

– Только одно: смотреть и видеть – разные вещи.

Дрона долго провожал взглядом грязного нишадца.

Из набросков Черного Островитянина, не вошедших в летопись, записано со слов царевича Юдхиштхиры через два года после предыдущих событий

Стреноженных коней они оставили пастись на опушке под присмотром сына дворцового виночерпия, хвостом увязавшегося следом. Импровизированный конюх был донельзя возмущен отведенной ему ролью – он-то собирался всласть поохотиться вместе со всеми! Но однозначный приказ Арджуны, подкрепленный здоровенным кулаком Бхимы, которым последний недвусмысленно потряс перед носом виночер-пия-младшего, не предполагал какого-либо выбора.

Впрочем, все пятеро царевичей-Пандавов вскоре напрочь забыли о своем спутнике – началась охота, и посторонние мысли мигом выветрились из юных голов!

Впервые они вырвались в лес одни, без взрослых.

Попросту говоря, удрали. Рассудительный Юдхиштхира поначалу возражал против этой сомнительной затеи, но вскоре Царю Справедливости пришлось сдаться под напором Бхимы и Арджуны.

Двое младших близнецов своего мнения, как обычно, не имели и присоединились к старшим братьям.

И вот теперь они бесшумно (во всяком случае, так им казалось) пробирались между узловатыми стволами, с нетерпением вслушиваясь в лай пущенных вперед собак и гадая: какую дичь подняли гончаки?

– Хорошо бы они гарну спугнули! Белую! – мечтательно прошептал Юдхиштхира, обернувшись к Арджуне.

– Уж лучше тигра! – вспыхнули глаза его Серебряного брата.

За спиной послышался оглушительный треск, И оба Пандава спешно обернулись, вскидывая луки.

Однако вместо ожидаемого тигра или, на худой конец, белой гарны из кустов выбрался отставший

Бхима.

– Лучше ракшаса! – уверенно сообщил он. – Ростом с гору и мохнозубого!

– Таких не бывает! – попытался урезонить братца-буяна Арджуна. – И потом ракшаса даже десятком стрел не очень-то свалишь…

– А я дубиной, – мрачно объяснил Страшный и продемонстрировал братьям вышеозначенную дубину. Такой действительно можно было свалить ракшаса. Даже ростом с гору и мохнозубого.

– Нету тут ни тигров, ни ракшасов. – Юдхиштхира обнял за плечи готовых заплакать близнецов, сам не вполне уверенный в правоте своих слов, но искренне желая, чтобы они оказались правдой. Царь Справедливости отнюдь не был трусом. Просто он понимал лучше других: встреча пятерых легковооруженных подростков с тигром или голодным людоедом может закончиться весьма плачевно.

Кажется, при этих его словах оба близнеца вздохнули с облегчением – они тоже не рвались в герои А старшему брату верили безоговорочно.

И вот тут, в самый разгар этого довольно бессмысленного, но интересовавшего всех спора, из чащи повалила дичь.

Надо сказать, довольно мелкая. Зато в большом количестве.

Братья мгновенно позабыли о своих разногласиях и схватились за луки.

Лес наполнился свистом стрел и азартными воплями, которым вторил быстро приближающийся собачий лай. Цветастые моналы и турачи, мышиные оленьки с тупыми клыками наружу, огромные "царские" белки и обезьяны-лангуры, тщетно надеявшиеся на свой священный статус, – стрелы настигали добычу всюду: на земле, на деревьях, в воздухе… Одного юркого зайца, что нагло пытался проскочить мимо, Бхима даже исхитрился прихлопнуть своей "ракшедробильной" дубиной, расплющив длинноухого в лепешку.

Такими лепешками с мясным фаршем и красной пряной подливой торгуют в базарных харче,внях.

Наконец дичь кончилась, из чащи с радостным лаем выскочили собаки, и царевичи опустили луки, переводя дух.

Кроме всякой мелочи, одному из близнецов (Наку-ле-Единственному, видимо, в подтверждение имени!) удалось подстрелить восьминогую шарабху-чернобур-ку. Зверек был весьма редким, и всем тут же захотелось стать обладателями как минимум такого же трофея.

Окровавленную добычу свалили грудой на прогалине, рассчитывая подобрать на обратном пути, собрали стрелы и двинулись в глубь леса. Отойдя подальше, братья снова пустили опытных гончаков по широкой дуге, а сами пошли наперерез, то и дело прислушиваясь к всплескам заливистого лая.

Разновидности мелких фазанов.

– Как бы какой-нибудь шакал мою шарабху не утащил! – озабоченно бормотал Накула, уже жалея, что не прихватил тушку с собой.

– Да никуда твоя шарабха не денется! – взбесился наконец горячий Арджуна. – Наши собаки всех шакалов в округе распугали! Вернемся – и заберешь, нытик!

Накула сделал вид, что успокоился, побаиваясь вспыльчивого брата, а вскоре из лесу снова повалила дичь. Правда, на этот раз ее было заметно меньше – похоже, собаки распугали не только шакалов.

Тем не менее еще одна шарабха снова стала добычей охотников, и надо же! – подстрелил ее второй близнец Сахадева! Двойняшки никогда не отличались особой меткостью или расторопностью, а вот поди ж ты!

Юдхиштхира как старший воспринял везение близнецов довольно спокойно, хотя в глубине души слегка завидовал удачливости малышей. Страшному-Бхиме вообще было на все плевать – он широко раздувал ноздри, жадно вдыхая запах свежей крови, и в надежде оглядывался по сторонам: кого бы еще подстрелить или приласкать дубиной?

Зато гордец Арджуна был уязвлен в самое сердце! Что с того, что он влет бил ласточек и белок-попрыгу-шек! Что с того, что ни одна из выпущенных им стрел не прошла мимо цели, что не раз и не два смертоносные жала впивались жертве точно в глаз! Зато два самых ценных трофея достались не ему, а малолеткам-близнецам!

Подросток, похожий на Громовержца, не мог с этим смириться.

Поэтому, когда вся пятерка, подозвав собак, двинулась дальше, Арджуна был хмур и неразговорчив. Он вглядывался в густые переплетения листьев и лиан, страстно желая высмотреть что-нибудь такое, такое… этакое…

Возможно, поэтому именно Арджуна первым заметил тонкую струйку дыма в просвете между деревьями.

– Посмотрим? – переглянулся он с братьями.

Возражений не поступило. Наверняка впереди располагался ашрам какого-нибудь святого отшельника. Царевичи до сих пор ни разу не видели аскетов живьем. А если еще и удастся подсмотреть, как тот предается подвижничеству – медитирует в кругу из пяти костров, часами стоит на одной ноге, рецитирует гимны из Святых Вед, сплошь оплетя тело колючими ветками терновника…

Да, это было бы здорово!

Поэтому братья-Пандавы, придержав собак, чтоб не залаяли, тихо двинулись вперед.

Угловатое строение, которое открылось им посреди широкой поляны, действительно напоминало ашрам отшельника. Только крыша у этой кособокой хижины оказалась не полукруглая, как делали здесь, на севере, а коническая, и стены из переплетенного лианами бамбука снаружи были обмазаны глиной.

Загородка для скота отсутствовала.

Зато имелся чахлый огород, а чуть поодаль возвышался деревянный идол. Божество? Покровитель рода? Лик идола кого-то сильно напоминал, но братья так и не смогли сообразить, кого именно.

У входа в ашрам, в выложенном камнями углублении, дымился угасающий костерок.

Сам отшельник, видимо, куда-то ушел по своим святым делам. Понаблюдав некоторое время, царевичи совсем уж было собрались потихоньку удалиться, но тут из-за высоченных карпалов, чьи ветви усеивали мелкие красные цветы, похожие на язвы, показался человек.