Текст книги "Черный Баламут. Трилогия"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 57 (всего у книги 76 страниц)

4
ПИР

– Во здравие победителя, Стойкого Государя из рода Куру, да продлятся его годы вечно, и да не изменит ему вовеки твердость руки!

Восседавший во главе стола победитель ощутил, как чаша в его руке (уже не столь твердой) вновь наполняется. И тяжело вздохнул. Здравиц произносилось множество, а пить он не любил и не умел.

Увы, пиршество было в самом разгаре, и конца-краю ему не предвиделось.

Что ж, придется терпеть. Таково бремя славы. Хотел оправдать имя Стойкого Государя – изволь быть стойким!

Слепец в очередной раз вспомнил потрясенное молчание трибун, когда зрители увидели его лицо, лицо слепого – победителя зрячих. И потом искренние поздравления довольного донельзя Грозного, незлое ворчание наставника Крипы, тоже гордого своим учеником, безмолвное обожание, исходящее от прижавшейся к нему супруги…

Она и сейчас рядом, по левую руку – волна тепла и нежности, нечаянный подарок судьбы.

А по правую руку сидел его сута, тот человек, которому он был обязан нынешней победой.

Вообще-то ни женщинам, ни возницам не полагалось присутствовать на пиршествах царей и знати, но кто осмелился бы перечить сегодняшней воле Слепца?!

– А я в ответ поднимаю эту чашу за моего возницу, чьи руки держали поводья нашего общего триумфа! Отныне он будет всегда вести вперед колесницу Стойкого Государя! Да благословят тебя боги, тебя и твое непревзойденное искусство, о Первый Колесничий! – громко провозгласил Слепец, поворачивая бельмастое лицо к герою здравицы.

Застолье одобрительно зашумело, почтив смущенного возницу очередным возлиянием. Все были уже изрядно навеселе и мало вникали в смысл произносимых здравиц. Предлагают еще за что-то выпить? Отлично! Наливай!

Тем временем Слепец наклонился к сидевшему рядом суте и шепотом поинтересовался:

– Я почувствовал твой испуг перед самым финишем. Что там случилось?

– Я испугался за своего сына, господин. Помнишь, обычно он бросал в гонг гирьки с десяти шагов?

– Помню, – кивнул Слепец. – Я иногда слышал, где он стоит.

Такое можно услыхать только от незрячего: «слышал, где стоит».

Но сута привык.

– А сегодня в самый последний момент стражник поймал его возле мишеней, отобрал гирьки и прогнал взашей.

Раскаленная игла пронзила сердце: победы могло и не быть! Из-за бдительного стража, из-за самой мелкой из мелочей…

– Как же ему удалось подать сигнал?

– Он вернулся и в нужное время ударил в гонг колотушкой. Миг промедления – булава господина убила бы его! По счастью, он успел упасть…

Мгновение Слепец потрясенно молчал.

– Я не знал этого, – наконец проговорил он. – Блажен отец сына-героя! Ведь мальчик рисковал жизнью и не мог не понимать этого! Кстати, где он сейчас?

– В помещении для слуг, мой господин.

Слепец молча снял с левого запястья витой браслет – золотую змею с крупным изумрудом в пасти – и протянул драгоценность изумленному вознице.

– Отдай сыну. Скажи, что я от всей души благодарю его за храбрость. И еще… скажи, что больше всего на свете я хотел бы сейчас увидеть его. Но в этом мне отказано.

– Благодарю тебя, мой господин! Разреши мне отлучиться: я хочу порадовать сына немедленно!

– Иди, – с улыбкой кивнул Слепец.

Ему было приятно, что он сумел доставить радость двум верным людям. Незрячий наследник Лунной династии обладал редким, особенно среди царей, даром: он умел радоваться счастью ближних.

Может быть, потому, что не так уж часто бывал счастлив сам.

5
ДРАКА

– Ты что здесь делаешь?!

Очень знакомый вопрос. И очень знакомый тон. Надменный, хозяйский. Только голос совсем другой.

Детский.

Поэтому мальчишка обернулся лениво, можно даже сказать, с достоинством. И смерил взглядом того, кто задал ему вопрос, отнюдь не торопясь с ответом.

Измерения оказались не в пользу вопрошавшего: он был на голову ниже и года на два-три младше. Роскошь одежд, крашенных мореной в пурпур, барственный вид и четверка братьев за спиной (сходство было неуловимым, но явным) дела не меняли.

«Шел бы ты, барчук…» – ясно читалось в карих глазах сына Первого Колесничего, чьи кулаки успели снискать ему изрядную славу меж юных драчунов Чампы.

– Отвечай, когда тебя спрашивают, голодранец! – пискляво крикнул самый маленький из пятерки задир, выпячивая цыплячью грудь и стараясь казаться выше ростом.

Получалось слабо.

– Он даже не голодранец, – с ехидством улыбнулся барчук-вожак. – Он просто голый. Фазан ощипанный.

И вся компания буквально покатилась со смеху.

– Не голый, а неодетый, – хмуро бросил мальчишка, удивляясь тупости столичных жителей.

Ведь каждому дураку понятно: голый человек – это когда на нем вообще нет одежды. Никакой. Голым нельзя садиться за еду, голым нельзя выходить на улицу, а уж о вознесении молитв и говорить нечего. Зато если обернуть вокруг талии веревочку и пропустить между ног тряпочку, заткнув ее концы спереди и сзади за импровизированный поясок, человек уже считается неодетым. И вполне может вести беседу или вкушать пищу. Срамные места прикрыты? – значит, все в порядке. ничего позорного или смешного в этом нет: жарко ведь! Попробуй побегай за козами в одежке по нашей-то духоте! Ну если, конечно, ты бегаешь за козами, а за тобой бегают слуги с опахалами – тогда другое дело…

Впрочем, слуг с опахалами поблизости не наблюдалось. Юные барчуки явно исхитрились улизнуть из-под надоедливой опеки и отправились на поиски приключений.

Одно приключение, в лице голого-неодетого сына суты, они уже нашли.

В ответ на его заявление братья развеселились еще больше, наперебой вопя о «голых дикарях, которые вместо одежды носят татуировку». Наконец старшему надоело веселиться просто так. И поскольку незнакомый мальчишка плевать хотел на изысканные шуточки, он решил испытать другой подход.

– Ты до сих пор не ответил на мой вопрос, дерзкий! – строго заявил барчук, глядя на «дерзкого» снизу вверх. – Отвечай, кто ты такой и что здесь делаешь?

Сын возницы вспомнил, что без разрешения покинул павильон для слуг, отправясь бродить по парку, и решил на всякий случай ответить.

Еще стражу кликнут, козлы приставучие…

– Я – Карна, сын Первого Колесничего, победителя сегодняшних ристаний! – гордо выпалил он. – Жду отца, которого пригласили на царский пир.

Ответ прозвучал, и теперь пора было вернуть утраченные позиции. Мальчишеский кодекс отношений – это вам, уважаемые, не какой-нибудь «Трактат о приобретении союзников и укрощении врагов»! Тут головой думать надо…

– А ты сам кто такой? – поинтересовался Карна в свою очередь. – Небось сынок дворцового хлебодара? Беги лучше домой, а то маменька заругается! Отполирует задницу, будешь тогда знать!

От такой вопиющей дерзости барчук едва не задохнулся.

– Я… я… Да как ты смеешь! Чтоб какой-то поганый сутин сын, нет – сукин…

Договорить оскорбленный в лучших чувствах барчук не успел. Молча отодвинув брата в сторону, перед Карной возник мордастый пацан, до того ржавший громче всех.

– Он сердится! – возвестил мордастый, гулко ударяя себя в грудь.

Пока Карна размышлял, что бы это значило, мордастый размахнулся сплеча и влепил сыну возницы увесистую оплеуху.

Обид Карна сносить не привык. Одиннадцать лет – возраст поступков, а не тайных кукишей за пазухой. Поэтому в следующее мгновение мордастый уже катился по земле от ответной затрещины. Досталось и барчуку – за «сутиного-сукиного сына», в общем, не прошло и минуты, как дрались все. Естественно, впятером против одного. И хотя Карна был старше и сильнее любого из братьев, численное превосходство вскоре стало сказываться.

Маленькие кшатрии били всерьез, ловко и умело. Карне пригодился весь опыт потасовок, каких в его жизни было преизрядно: он отмахивался, вертясь взбесившимся волчком, раздавал тумаки направо и налево, и вдруг ему показалось, что голова от очередного удара пошла кругом. Тонкий комариный звон поплыл в ушах, смазывая все окружающие звуки, призрачным маревом окутывая мальчишку… бесплотное сверло вонзилось в затылочную ямку и пошло дальше, вгрызаясь в самую сердцевину души.

Карна болезненно сморщился и ощутил, как неистово зудит татуировка, которая с рождения покрывала его медно-красное тело. Мальчишке частенько доставалось на орехи от сверстников, желавших превратить татуированного приятеля в живую потеху, вторым поводом для насмешек были серьги, намертво вросшие в его уши. Правда, вспыльчивость Ушастика-Карны, сразу кидавшегося в бой, успела поостудить горячие головы чампийских удальцов, и повод для насмешек мало-помалу превратился в символ доблести.

Зуд сменился ледяным ожогом, яростно запульсировали серьги в ушах, и кожа внезапно отвердела, застывая живым панцирем. Почти сразу барчук отскочил с изумленным воплем, вдрызг рассадив костяшки пальцев о живот Карны.

Пространство вокруг сына возницы наполнилось сиянием, и сияние это текло воздушными прядями, водными струями, подсвеченными восходящим светилом. Движения врагов замедлились, их пинки все реже достигали цели, в то время как сам Карна чувствовал себя разъяренной коброй. Торжественный переливчатый звон навевал покой и уверенность, окружавший свет давал силу, чудесные латы могли отразить любой удар, не стесняя при этом движений, и противники в страхе жмурились, словно пытались глядеть на раскаленный диск полуденного солнца.

Что из всего этого было на самом деле? Что – только чудилось?

Трудно сказать.

Зачарованный собственными, непонятно откуда взявшимися возможностями, Карна вообще перестал отвечать на удары наглых братьев, позволяя им бить себя и наслаждаясь ответными стонами, но в этот миг сквозь торжественный перезвон молнией прорвался крик:

– Пятеро на одного? Нечестно! Бешеный, помогай, эти бледные поганки впятером одного бьют! Сейчас мы их…

– Эй, парень, держись! Держись, говорю, мы уже идем!..

Прорванная чужими голосами дыра быстро расширялась. Чудесный звон рассыпался замком из песка, уходил в глубины сознания – и медленно меркли сияющие латы на теле сына возницы.

Становясь обычной татуировкой.

– А, Волчебрюх! Пол-лучи!

– Бей уродов!

Сияющее марево гасло, мир становился прежним. Карна получил болезненный тычок под ребра, махнул кулаком в ответ, расквашивая чей-то нос…

Обыкновенная мальчишеская драка. И никаких чудес.

Просто двое других мальчишек весьма удачно пришли к нему на помощь.

– Пр-р-рекр-ратить!!!

Все замерли, словно на мгновение окаменев. Только мордастый Волчебрюх не сумел замереть, ибо как раз летел мордой в пыль от подножки, которую подставил ему сын возницы.

Все семеро, затаив дыхание, проследили за падением крепыша.

Плюх!

– Здорово ты его! – обернулся к Карне первый из добровольных помощников, ужасно похожий телосложением на поверженного Волчебрюха. – Мне так в жизни не суметь! Покажешь потом?

– Итак, кто зачинщик драки?! – Тон возвышавшегося над ними мужчины лет тридцати, одетого дорого и изысканно, не предвещал ничего хорошего.

– Это все он, дядя Видура, все этот сутин сын! – заспешил барчук, опасливо трогая ссадину на щеке.

– Что? – грозно свел брови на переносице дядя Видура. – Сын суты посмел оскорбить царевичей рукоприкладством?!

– Вранье! Они сами первые начали! – мигом вспух пришедший на выручку поборник справедливости. – Правда, Бешеный?

– Правда! Они первые! Они всегда первые…

– Врете вы все! И ты, Боец, и твой брат Бешеный! Это он первый… он! Дикарь татуированный! Казнить его надо!

– Это тебя казнить надо!

– Да я тебя!..

– Ты – меня?! Да это я тебя…

– Он сердится! Он очень сердится!..

– МОЛЧАТЬ!!! ВСЕМ!!! – Повелительный рык дяди Видуры вынудил заткнуться разбушевавшуюся молодежь. – А тебе что здесь надо, несчастный?

– Прошу прощения, мой господин! – Пожилой возница спешно припал к ногам Видуры. – Но я отец этого мальчика. Позволено ли мне будет узнать, что он натворил? Если он виноват, я сам накажу его!

– Да будет тебе известно, – злорадно объявил дядя Видура, – что твой дерзкий сын поднял руку на детей раджи Панду! И теперь его, весьма вероятно, ожидает мучительная казнь!

– А я не позволю его казнить! – вдруг решительно заявил вступившийся за Карну Боец. – Шиш вам всем, ясно?!

– Не позволим! – немедленно поддержал его Бешеный.

Было видно: прикажи Боец Бешеному кинуться в пропасть, и тот выполнит приказ брата без промедления.

А пожилой возница смотрел на защитников своего сына и втайне удивлялся их сходству со слепым махаратхой, героем сегодняшнего дня.

– Мы – старшие наследники Лунной династии! И не тебе, Видуре-Законнику, сыну шудры, Подрывающему Чистоту[128]128
  Подрывающий Чистоту – дословный перевод названия смешанной касты «Кшаттри», когда отец принадлежит к варне кшатриев, а мать – шудра. Видура-Законник, сводный брат Слепца с Альбиносом и внук Грозного, принадлежал именно к такой касте, и его прозвище было – Кшаттри.


[Закрыть], решать, кого здесь казнить, а кого миловать! – надменно взглянул восьмилетний Боец на дядю Видуру, и тот дернулся, как от пощечины.

Но смолчал.

Умен был, умен и осторожен. Сыновья раджи-Слепца бьют сыновей раджи-Альбиноса из-за худородного? – значит, так тому и быть. Обождем, пока племянники вволю натешатся…

Дядя Видура не хотел ссориться со слепым братом. Особенно после того, как в час рождения вот этого гордого Бойца, сопровождавшийся дурными знамениями, совершил ошибку.

Опрометчиво посоветовав бельмастому отцу избавиться от ребенка.

С тех пор между братьями словно мышь пробежала.

– Не бойся, ничего они тебе не сделают, – обернулся Боец к сыну суты.

– А я и не боюсь! – Карна подбоченился, хотя ему и было страшновато.

– Вот! Вот такой друг мне нужен! – радостно воскликнул Боец. – Будешь моим другом?

– Буду! – не раздумывая, ответил Карна, которому сразу пришелся по душе этот парень.

– Здорово ты Волчебрюху наподдал! Слушай, Бешеный, давай попросим Наставника Дрону, чтобы он и его учил вместе с нами!

– Наставник не будет учить этого дикаря! – выкрикнул один из пятерых зачинщиков, беловолосый и гибкий малыш, но Боец с Бешеным не обратили на крикуна никакого внимания.

– Что, папа, пир уже закончился? Нам пора уезжать? – спросил тем временем Карна у белого как известь отца.

– Нет. Просто раджа-победитель велел мне передать тебе этот браслет и свою благодарность в придачу. Он оставляет меня здесь, в Хастинапуре, и делает своим главным конюшим. Завтра поедем за мамой…

– Ух ты! – восхитился Карна, не зная, чему больше радоваться: подаренному браслету или тому, что его отец теперь – главный конюший раджи.

– Раджа-победитель – мой папа, – важно заявил Боец. – Я ему скажу, и он велит Наставнику Дроне, чтоб тебя учили вместе со мной.

Карна не знал, кто такой Наставник Дрона, но по тону почувствовал: Боец явно хочет сделать для нового друга что-то хорошее.

– Спасибо, царевич, – обернулся Карна к маленькому защитнику и склонился перед ним.

– Поднимись. И зови меня другом, – ответил тот. Потом подумал и гордо добавил:

– Или Бойцом.

* * *

Никто не видел, как за этой сценой украдкой наблюдала молодая женщина в темной накидке, притаившись в тени ближнего павильона. Сердце ее отчаянно колотилось, взор застилали слезы, но, несмотря на это, царица Кунти со смешным прозвищем Ладошка, дочь знаменитого царя Шуры и мать троих из пятерки драчливых братьев, видела все ясней ясного.

И не могла не узнать мальчика со странными серьгами вместо мочек ушей и татуированным телом.

Ребенка, казалось бы, безвозвратно утерянного ею одиннадцать лет назад.

В это время родного племянника царицы Кунти, плута и весельчака, уже прозвали в народе Черным Баламутом.

Часть вторая
СУТИН СЫН

Кто в силах, протянув свою правую руку, вырвать зуб у ядовитой змеи? Кто, умастив себя маслом и облачась в лохмотья, способен пройти через огонь, питаемый жиром и салом? Кто, связав себя и привесив на шею огромный камень, может переправиться через океан? Лишь усердный читатель этих превосходных сказаний, благо ему и нам!

Глава III
ВСЕ ЗЛО ОТ ЛАНЕЙ1
БАБЫ

Бабы – это такая штука, Боец ты мой…

Карна умолк и надолго задумался.

Если бы царственный Слепец, законный правитель Города Слона и всей державы Кауравов, видел сейчас выражение лиц своих старших сыновей – Бойца с Бешеным, он бы тоже задумался надолго.

Решая, стоит ли длить общение невинных царевичей с этим долговязым кобелем? Или проще подложить чадам по искусной гетере и вздохнуть облегченно:

«Растут дети…»

Дети и впрямь росли Особенно Карна. За истекшие три с лишним года он вдруг вытянулся гималайским кедром, на полголовы обогнав собственного отца, длинные руки-ноги налились силой, и вся нескладность, какая частенько преследует подростков на рубеже пятнадцатилетия, в испуге удрала прочь. Горбоносый и кареглазый, сын возницы выглядел старше, чем был на самом деле, а женщины… О, женщины просто млели при виде Ушастика. Бог их разберет, этих женщин, да еще и не всякий бог: хочешь им понравиться, из кожи вон выпрыгиваешь, так они нос воротят, а глянешь хмуро – вот они табуном, кобылы… Тайна сия велика есть. И не юнцу-сорвиголове, пусть даже и татуированному, и с вросшими в уши серьгами, в тайнах сих разбираться.

Карна и не особо стремился разобраться. Он просто принимал любовь женщин как должное, щедро одаривая юной силой всех: от девиц, состоящих при дворцовом антахпуре, до пышных хохотушек, гулен из веселых кварталов за рыночной площадью. Разбрасывая дары-искусы светом, раздавая теплом: так Лучистый Сурья любит все живое без корысти-умысла, просто потому что Сурья и потому что Лучистый. И многие, многие красавицы говаривали Карне: дескать, в минуты любовного экстаза они чувствуют себя под лучами вечернего светила. Когда солнце уже не палит всей полдневной мощью, а ласково оглаживает кожу множеством теплых пальцев.

И женщины всегда щурились, глядя в такие моменты на раскрасневшегося Ушастика. Ладонью прикрывались, смеялись, моргая. Словно и впрямь на солнце глядели.

Зато сам сын возницы никогда не щурился, в упор глядя на пламенное божество в небе.

– Бабы – это…

Карна тяжело вздохнул, отчаявшись найти нужные слова, и подвел итог:

– Бабы, Боец, – это бабы. Вот свожу тебя куда следует, сам поймешь.

Коренастый Боец с завистью глядел на старшего приятеля. Он очень боялся того дня, когда Карна и впрямь сводит его куда следует, но еще больше он боялся в этом признаться. Мальчишек связывала странная дружба, где каждый был одновременно и покровителем, и опекаемым. Вспыльчивый Карна по воле судьбы родился доверху набитым гордыней, достойной Миродержца, и эта гордыня весьма некстати прорывалась наружу. Чаще, чем следовало бы в окружении сплошных наследников чуть ли не всех царских семей Великой Бхараты. Поди-ка сдержись, когда за спиной корчат рожи и выкрикивают хором:

– Сутин сын! Сутин сын!

Кулаки сами лезут почесаться об очередного раджонка.

Умом-то Карна понимал: все эти пышно разодетые индюки, ученики хастинапурских воевод скорее заложники Грозного, чем знатные гости. Гарантия миролюбия их отцов, залог повиновения земель… Да и платят владетельные папаши изрядно: вроде и не дань, вроде мзда за сыновнюю науку, а возы так и прут в Город Слона!

Впору пожалеть дураков. Стерпеть, смолчать, как подобает единственно свободному меж связанных по рукам и ногам невидимыми узами…

Увы, кулаки почему-то всегда опережали умственные выводы.

Но после очередной драки упрямец-Боец вновь и вновь горой становился на защиту дерзкого Ушастика. Всем пылом яростного сердца, всем жаром не по-царски распахнутой души. Умел ненавидеть, умел и любить. Сопел, грубил наставникам, чихать хотел на свое родовое достоинство, однажды даже вовсе пригрозил массовым неповиновением в случае изгнания лучшего друга. Наставники прекрасно знали: угроза Бойца отнюдь не поза и не мальчишеская дурь. Стоило первенцу Слепца приказать… да что там приказать! Стоило ему бровью повести – и Бешеный во главе остальных девяноста восьми братьев-Кауравов слепо исполняли волю Бойца без раздумий или колебаний.

Не зря, видать, рождались в сосудах-тыковках под бдительным присмотром самого Черного Островитянина.

Наворожил, урод… в смысле, мудрец.

Приходилось терпеть, ограничиваясь поркой и вразумлением скандального Карны.

Драли, как сиддхову козу, но помогало слабо.

– А я с вами по бабам не пойду, – вдруг ляпнул Бешеный, ожесточенно кромсая кусок дерна бронзовым ножичком, подарком Карны. – Хоть режьте, не пойду. Вот.

Все еще удивлялись: захоти Бешеный, к услугам царевича были бы сотни, тысячи ножей! Из лучшего булата, с черенами, оправленными в золото, с яхонтовыми яблоками…

Ан нет, таскает эту дрянь.

– Боится! – радостно возопил Боец, ужасно довольный, что он боится не один. – Слышь, Карна: Бешеный боится!

– Ну и боюсь, – буркнул Бешеный. Подумал, ковырнул ножичком земляного червяка и добавил ни к селу ни к городу:

– Помирают от них, от баб ваших… насовсем. Вот. А я жить хочу. Я еще маленький… молодой я.

Карна не выдержал и расхохотался.

– Это ты что-то путаешь, друг-Бешеный. Не помирают, а совсем наоборот. Если, конечно, у бабы ума не достанет остеречься…

– Помирают, – стоял на своем Бешеный, морща нос, похожий на клубень растения гандуша.

– Ну, кто, кто помер? Назови хоть одного!

Бешеный презрительно цыкнул слюной на растерзанный дерн: дескать, нам это раз плюнуть!

– У дедушки Грозного сводный брат помер. Тыщу лет назад. Вот. Женили его, бедолагу, сразу на двоих, он годков семь промучился и концы отдал. Понял, Ушастик?

Карна скосился на Бойца. Тот уныло кивнул: правда, мол. Тебе хорошо, тебя родословную зубрить не заставляют… а мы-то весь гранит насквозь прогрызли, до самого Бхараты-Колесовращателя!

«Две жены? – попытался представить себе Карна. – У папы одна… и, наверное, правильно, что одна. Две просто бабы и две жены, если законные, – да, прав Бешеный, это большая разница!»

– И дядя наш от того же самого помер, – вдруг насупился Боец, испуганно глядя на брата. – Вчера, на закате. Сегодня жечь будут.

– Что, тоже от баб?

Карна удивился. Разумеется, он (как и весь Хастинапур сверху донизу) уже знал о внезапной кончине Панду-Альбиноса, отца пятерки братьев-Пандавов, заклятых врагов сутиного сына. Но причина смерти молодого и полного сил раджи была ему неизвестна.

– Угу. – Взгляд Бойца совсем потух. – Прямо на тете Мадре и нашли. Мертвого. Тетка чувств лишилась, пластом лежала под трупом… бедная. Я сам слышал, как наставники друг дружке рассказывали…

Карна озабоченно прислушался к собственным ощущениям. Да нет, все в порядке. Живее всех живых. Все-таки это от жен помирают. Вон у Альбиноса, сферы ему небесные, тоже две супруги было. Как у этого ихнего… двоюродного сводного дедушки.

А холостым все как с фламинго вода.

Или, может, это вообще только царям грозит?

Грустные размышления прервал слуга: пухленький скопец-крючконосик, завернутый в бхутову уйму тканей всех цветов радуги.

– Высокородных царевичей призывают для подготовки к участию в погребальном обряде! – загнусавил попугай, нетерпеливо топчась на месте. – Высокородных царевичей… призывают…

Высокородные царевичи обреченно развели руками. Втайне они завидовали Карне, которого никто и не собирался призывать для участия. Более того, лишь юродивому втемяшилось бы в голову звать сутиного сына постоять у царского костра! Небось при виде такого святотатства сам покойный Альбинос восстал бы из мертвых!

И теперь блудливый Ушастик вполне может пойти к своим замечательным бабам, а горемычные Боец с Бешеным… Умывать их станут, уши чистить, диадем гору нацепят!

Скучища!

Нет, сыновья Слепца не были бесчувственными идолами.

Просто смерть человека, пусть даже родного дяди, к которому ты был в лучшем случае безразличен, воспринимается двенадцатилетними мальчуганами по– своему.

Жестокость?

Ничего подобного, просто жизнь отторгает смерть и иначе не умеет.

…Карна смотрел им вслед и думал, что умереть на собственной жене – не такая уж плохая смерть. Пожалуй, даже хорошая. Мужская смерть. Он и сам бы не прочь… лет эдак в сто пятьдесят. И после выполнения супружеских обязанностей.

Но охоту идти по бабам отшибло начисто. Конечно, пропадал совершенно роскошный день – в связи с тризной по Альбиносу все занятия были отменены. А, пропадай, не жалко! Карна плохо понимал, что держит его на территории дворца, где он никому не нужен (во всяком случае, сегодня), просто настроение вконец испортилось, на душе скребли хорьки, и вообще…

Сутин сын поймал себя на странной мысли.

Он думал о крыше павильона для малых собраний.

О крыше, с которой вполне можно наблюдать за погребальным костром, оставаясь незамеченным.