Текст книги "Черный Баламут. Трилогия"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 76 страниц)

Тут как раз из кустов человек выломился. Вечер на дворе, видно плохо, одно я разобрал: мужчина. Росточку маленького, а бежал шустро, ловко и дротик в руке вертел.

Следом троица претов объявилась. Баба и два мужика. Придержал я Дрону за локоток, чтоб светопреставления не устраивал, не позорил тихую обитель, – и к нежити пошел.

– Беги! – кричит человек с дротиком.

Мне кричит.

Стар я, чтоб бегать. Другого боюсь: как бы он сдуру меня своим дротиком не пырнул! Ликом я черен, глаза от рождения желтые, вдобавок светятся по ночам – примет за упыря, и махнет по горячке… Нет, минуло. Тогда обошел я претов верным кругом, сплюнул через губу, как положено, они тихим дымом потекли, а меня вдруг жалость разобрала. Вот, думаю, мы человека травничком отпоим, а претам-дуракам сиди сиднем в сырой осоке… Прикрыл я глаза, собрал Жар в кокон, края подоткнул и глаза опять открыл.

Не знаю уж, что наш бедолага, которого преты гоняли, видел, а Дрона правильно смотреть мастак! Еще и погребальную песнь затянул, когда я вокруг претов костер распалил. Настоящий, на котором трупы жгут. Жару на нежить безобидную мало идет, им же не царями по второму разу воплощаться, не царскими советниками-наставниками, а так: кому – опять рыбаком, кому – лесорубом, кому – пахарем…

Жалко только, дротики сгорели.

Беглец наш по пути в каждого прета по дротику сунул, а тот, что в руке нес, последний остался.

Ладно, думаю, не станет же он меня за дротики ругать ругательски! Оборачиваюсь, а они с Дроной друг, напротив дружки застыли и молчат.

Один с дротиком, второй с луком.

А где какой – не разберешь в сумерках.

Похожи.

Как одна мать рожала. Только я уже к этому времени проморгался, уже вижу: не рожала их мать. Ни того, ни другого.

Опекун их рожал, Брахманов-из-Ларца.

Дрону, сына Жаворонка, и Крипу, сына Шарадвана-медведя.

Сходство крылось в главном: там, где любой член их варны обходился молитвами или накопленным Жаром, они хватались за оружие.

– …Как тебя из Вайкунтхи увезли, – рассказывал Крипа, время от времени прихлебывая из чашки, – так и нас с сестрой на третий день забрали. Летящие Гении, крылья б им по самые лопатки… подхватили под мышки и в небеса! Я думал – учиться везут, в обитель… Слыхал небось: индюк тоже думал, да плохо кончил! В лесу, гады, бросили. Хорошо хоть, еды какой-никакой оставили, воды в баклагах да еще пару малых луков и колчан со стрелами… Я, грешным делом, сам себя отпел: пропадем ведь пропадом! Представляешь, Дрона: нам лет по шесть, а мы в чащобе! Это после Вайкунтхи, где птичье молоко-сметана на золотом подносе! Листья вместо крыши, шакал вместо няньки… Потом землянку чью-то нашли, брошенную…

– Искать не пытались? – деловито спросил Дрона.

– Кого?

– Людей.

– Не пытались. Летящие Гении перед тем, как упорхнуть, велели: из этих мест ни ногой! Иначе беда стрясется… Ну, мы и ни ногой. День ни ногой, два ни ногой, неделю ни ногой – на десятый день от шума проснулись! Охота царская! Им охота, а нам забота! Вепрь-подранок прямиком на нашу землянку вывернул! Мы с сестричкой врассыпную и со страху в вепря по стреле всадили… Тут охотнички и подоспели. Оказалось, сам Грозный ловлей тешился! Еще удивлялся, седым чубом тряс: двое несмышленышей вепрю оба глаза вышибли… Чудо! А нам не до чудес, нас трусит, озноб продирает – страшно! Короче, забрали нас в Город Слона…

Крипа помолчал, глядя в пламя костра.

Костлявые плечи его сутулились, будто память о жизни найденышей обладала изрядным весом.

К земле гнула.

– Понимаешь, Дрона, тут такое дело… Нас в столицу привозят, а во дворце уже папа Шарадван ждет. Он уже всем про нас рассказал. Как согрешил, за апсарой подглядывая, как семя в тростники обронил, как мы в тростниках из этого дела сами собой получились… Красиво – заслушаешься! И выходим мы теперь вроде уже не бродяги без роду-племени, а мудрецовы детки! Оставил нас Грозный при дворе, растил как родных, а папа Шарадван тоже остался. Учить нас всему: от Веды Гимнов до Веды Лука! Выучил, ушел восвояси, а Грозный мне восемь лет тому назад звание воинского наставника предложил. Молодежь натаскивать…

– Согласился? – спросил Дрона. Крипа кивнул и потянулся за лепешкой.

Я наблюдал за ними обоими, удобно расположившись на циновке, и думал о своем. В Город Слона меня раз пять-шесть заносила нелегкая – точнее, приглашали для совета, – и история найденышей была мне отлично известна. За исключением одной мелочи, о которой Крипа забыл упомянуть: Грозный по сей день пребывал в уверенности, что подобрал в лесу двух братьев-близняшек.

И весь двор вслед за Грозным.

И весь город. Уж не знаю, зачем понадобился папе Шарадвану этот балаган, этот фарс "Как брат сестрой стал", – а спрашивать я не рискнул.

Наверное, Опекун велел.

Ладно, любопытство – порок, а мы теперь люди тихие, можно сказать, домохозяины и мудрецы, нам длинный нос не по чину…

Теперь мне было ясно: Брахманы-из-Ларца похожи только на первый взгляд. Когда ничего не видишь, кроме роста и телосложения. Если приглядеться, мигом всплывали различия: лицом Крипа смотрелся на свои тридцать с хвостиком, Дрона же выглядел чуть ли не моим ровесником. Тело сухое, звонкое, будто натянутый лук – моргни, а стрела уже сорвалась, режет воздух! Зато кудри седые, длинные, и в бороде соли поболе, чем перца… много поболе. Вдобавок морщины, складки…

Странно, почему-то раньше, до появления Крипы, я мало задумывался над таким поворотом судьбы. Где ж его трепало, родимого, на каких путях-дорожках? Я представил себе сперва эти дорожки, потом возможные трепки, преследующие сына Жаворонка… а потом понял, что пытаюсь спрятаться от самого себя.

Сунуть голову в ворох прелых листьев и заорать на всю округу:

– Это не я, любезные! Меня тут нету-у-у!..

Уж кому-кому, а Вьясе-Расчленителю, Островитянину Черному, было прекрасно известно: впервые "Песнь Господа" в качестве колыбельной была опробована не на Дроне, а на Крипе. Вот на этом самом, который сперва от претов бежал, а теперь травничек хлебает! Опекун-то мне не сразу признался… далеко не сразу. Дело ясное: стыдно признаваться, когда промашка вышла! Никакого угомону – ребятенок орет благим матом при первых же словах! Едва затянешь – бьется свежепойманной рыбой и горло дерет!

Я б на месте Опекуна тоже не спешил признаваться.

Обидно: бог, светоч Троицы – и мордой в грязь! Это у него не впервые: еще когда мою матушку из водички лепил, вместо одной девчонки девка с парнем вышли. И все прахом: женить Грозного не удалось, я уродом родился, то да се… Так и с Шарадвановыми мальцами: делал-то пацана, брахмана-воина, а вышел брат с сестрой-довеском.

Не оттого ли Дрона под Опекунские колыбельные сопел в две дырки, а Крипа истерики закатывал?,,, Может, и оттого… Что сейчас голову ломать? Это ведь не я, люди добрые! Меня тут нету-у-у!.. Сдохнуть бы, а нельзя – Опекун мигом к себе заберет.

В имение. Навсегда.

* * *

– …Сами боги меня сюда направили! Я ведь тебя и искал, Дрона! Сперва в Шальвапурскую обитель ездил – может, слыхали, где ты… Потом к Мастеру Доспеха Ишвару, потом в земли ядавов – говорили, что тебя близ Матхуры видели! А там смотрю: срок весь вышел, а толку нет! Вот я и решил ехать к Вьясе, умолять вернуться со мной в Город Слона… Вьясу там уважают, пусть упросит дать мне еще полгода!

Последние слова Крипы вывели меня из задумчивости.

Особенно если учесть, как я любил ездить в Хастинапур: смотреть на своих проклятых детей, которые по Закону не мои, смотреть на место своего позора, который, в сущности, тоже был не моим, встречаться с отцом, тем, кого звали Грозным, а меня зачислить к нему в сыновья мог разве что безумец…

– С кем беда, Крипа? – спросил я. – С тобой? С царевичами? И зачем тебе спешно понадобился Дрона?

– С сестричкой моей беда. Ты-то знаешь, мудрый, что она женщина, ты да еще Опекун, да еще отцы наши… и все. Для остальных она – мой брат. Говорил я ей: брось притворяться, объявись как положено! В детстве не послушалась, в юности уперлась, служанок на поприще не подпускала, все сама да сама, а сейчас поздно оказалось! Грозный-то нам обоим чин воинских наставников предложил… оба и согласились. А месяцев семь-восемь назад к моей Крипи один скопец-выродок гоголем подкатился. Дескать, именно таких мужчинок и любит: крепеньких, жилистых, словно кожаный ремень – тянется, мол, не рвется! Услады райские обещал: он в дворцовом антахпуре[110]110
  Антахпур– женская половина дворца.


[Закрыть] такие уловки подсмотрел-выучил, что любая баба против него – бревно бесчувственное!

Я обратил внимание, что на скулах Дроны при рассказе о скопце-выродке угрюмо катнулись желваки и лицо Брахмана-из-Ларца потемнело.

Словно о чем-то знакомом слушал, до боли знакомом… до боли.

Я же остался спокоен: зная повадки взрослой Крипи, действительно рожденной женщиной лишь по ошибке, я неплохо представлял себе дальнейшую судьбу среднеполого сластолюбца.

При ее-то норове и внешности можно успешно выдавать себя за мужчину до конца дней.

А что безусая-безбородая – так мало ли какие дети из тростника без мамы рождаются?

– Сестричка красавца выслушала, за шкирку уцепила и на конюшню поволокла. В навозе купать, для благоухания. А этот… эта… это, – брахман Крипа не нашел слов, и лишь выразительно сверкнул взором, – вой подняло! Вот, мол, люди добрые, хотел меня воинский наставник снасильничать, помогите-спасите! Помогли, спасли, начали разбираться – тут и всплыло, откуда у сестрички ноги растут и что там рядом располагается! Стали гадать: зачем столько лет мужиком притворялась, зачем на чин наставника согласилась… Не иначе зло таила: сглазить царевичей, порчу на Лунную династию навести, дворцовых красавиц яджусами уродовать! Спасибо, сам Грозный вмешался…

Крипа закусил губу и пристукнул кулаком по колену, вспоминая неприятный для себя разговор с Грозным, за который только что вслух благодарил регента.

– У меня спросил: зачем? Стою, язык к небу прилип, а отвечать надо. Вот, говорю, с детства была помолвлена, решила блюсти верность жениху, а как найденышу-бабе во дворце верность блюсти? Оттого, мол, и скрывала женские стати… Грозный спрашивает: кто жених? А кто жених, если нас семилетками подобрали? Кого я знаю? Не Опекуна ж называть! Ну и ляпнул: жених уважаемый, Дрона, сын Жаворонка… Дал мне Грозный полгода: жениха найти и ко двору представить!

Собравшись с духом, Крипа посмотрел прямо на Дрону и закончил рассказ:

– Вот и все.

Он умоляюще моргал, и я еще подумал: как же мы все-таки уязвимы! Ведь это Крипа-наставник, железный Крипа, о котором среди Кауравов ходили легенды, науку которого прославляли от предгорий Химавата до реки Кавери, и десятки знатных недорослей добровольно съезжались в Хастинапур, надеясь попасть в обучение к Крипе-найденышу… Сестра-брат была тенью его, тенью привычной, способной на время заменить самого Крипу и вновь уйти… точно что в тень! Зато когда сестру клюнул жареный фазан судьбы, железный Крипа готов на коленях ползать перед мнимым женихом – лишь бы спас!

До чего мы все похожи… мы, люди.

Даже если у одного глаза светятся в ночи, у другого стрела льнет в полете к стреле, как влюбленные кобры, а третьего зачали невесть где и невесть кто!

Дрона поднялся и аккуратно отряхнул подол своего мочального платья.

– Спать пошли, – сказал он. Глазами побитого пса Крипа следил за сыном Жаворонка.. Один Брахман-из-Ларца – за другим.

– Спать, говорю, пошли, – повторил Дрона и повернул голову к нам. – Завтра вставать рано. В Хастинапур небось пешком идти придется?

И я увидел с изумлением: в черных омутах его глаз мерцают проказливые светлячки.

Отчего малоподвижное лицо Дроны кажется маской.

ГЛАВА XII
ЛЮБИТЬ БОЛЬШЕ ВСЕХ

Заметки Мародера, Город Слона, 13-й день 2-го лунного месяца

По иронии судьбы сын Жаворонка попал в город Слона тем же путем, что и первый ученик Рамы-с-Топором, больше известный теперь как Гангея Грозный.

Крайние южные ворота, двадцать четвертые из тридцати двух общегородских, в мгновение ока распахнулись перед Крипой – воинского наставника царевичей в Хастинапуре уважали. Да и причина его спешного отъезда успела навязнуть в зубах горожан, чтобы весть о возвращении в срок готова была стрелой упорхнуть с тетивы.

Караульщики с любопытством косились на седого заморыша в "гнезде" позади Крипы и вполголоса обсуждали достоинства мнимого или подлинного жениха сестры-перевертыша.

Многочисленные сплетни и байки, в которых фигурировала скромная персона сына Жаворонка, давным-давно сплелись в сверкающую ткань легенды – и теперь богатый плащ, невидимый простым зрением, тяжко лежал на плечах Дроны.

Брахман-из-Ларца сутулился, смотрел прямо перед собой и думал о том, что раньше его не интересовал шепоток окружающих.

Раньше.

Не интересовал. И уж тем более не хотелось втайне подслушать: о чем они шепчутся?

"Путь Звездного Благополучия" радушно бросил камни мостовой под копыта и колеса, и Дрона расслабился..

Он плохо представлял себе, что будет делать дальше, он вообще не понимал, зачем согласился приехать в столицу кауравов и связать себя узами брака с немолодой женщиной, которую помнил малолетней девчонкой.

Да и помнил-то плохо…

Эта неопределенность, эта зыбкость будущего и собственных поступков странным образом приглушала обиду, нанесенную Панчалийцем, и сладко кружила голову.

Если бы Дрона когда-нибудь пробовал на вкус хмельную суру, он бы знал, с чем сравнить хмель безрассудства.

Но он не знал.

Монументальные стены Города Слона, выстроенные, казалось, специально, чтобы противостоять небесному оружию, остались позади. Скрылись мощные прямоугольные бастионы, из-за крыш домов еще выглядывали поначалу сторожевые башни, которыми фланкировались арки главных ворот, но вскоре и они исчезли из виду. Широкие улицы с ровными рядами единообразных домов проплывали мимо колесницы: жилые кварталы ремесленников, лавки и больницы, караван-сараи, храмы и окруженные рощами источники, общественные постройки и присутственные помещения… Величие Хастинапура не подавляло, а, наоборот, радовало глаз приученного к порядку Брахмана-из-Ларца. Все дома строжайшим образом соответствовали классическому "Канону Зодчих" – в отличие от столицы панчалов, где низшие касты подзабыли запрет на постройку своих домов никак не выше одного этажа.

Здесь же даже цветная штукатурка на стенах не раздражала зрение, а была преимущественно тихих, приглушенных тонов. Горожане-слоноградцы в большинстве своем одевались опрятно и добротно, но без аляповатой мишуры. У многих на лбу гордо красовался цветной тилак – знак-свидетельство чистоты его варны, и жизнь вокруг дышала спокойным достоинством.

А как же иначе?

Хастинапур, детище мудрого Хастина-Слона, твердыня Закона, сердце Великой Бхараты, вновь стремящейся войти в свои исконные границы!

Ом мани!

Обогнув временные павильоны для свадеб, жертвоприношений и состязаний, колесница беспрепятственно въехала на территорию дворцового комплекса. Колеса прогрохотали по лабиринту внешних дворов, мощенных камнем. Рядом с арсеналом Крипа натянул поводья, соскочил на землю, и дальше они с Дроной отправились пешком.

Мимо судилищ и здания государственного совета, мимо колодцев и водоемов, выложенных обожженным кирпичом, – к многоколонному главному зданию.

Наконец аллея, радовавшая подошвы брусками серого гранита, гладко обтесанными и идеально пригнанными друг к другу, привела их к парадному крыльцу.

– Пойду доложу Грозному, – обернулся Крипа к своему молчаливому спутнику. – Будь добр, обожди меня здесь.

Дрона кивнул, соглашаясь. Крипа быстрым шагом поднялся по ступеням и скрылся под сенью высокого портала без дверей.

Сын Жаворонка огляделся.

Здесь, как и во дворце столицы панчалов, также имелся свой ухоженный парк, пожалуй, даже более обширный. Вдалеке, между пестрыми клумбами и деревьями с аккуратно подстриженными кронами, виднелась восьмиугольная царская купальня, вознеся вверх колонные коридоры по бокам. Издалека слышался нестройный гомон детворы: детей в Лунной династии было более чем достаточно, да не сочтут эти слова попыткой навести порчу! – но и просто знатной малышни тоже хватало.

Однако даже здесь, неподалеку от парадного крыльца, увлеченно гоняли деревянный мяч пятеро мальчуганов – на первый взгляд от трех до шести лет от роду.

Понаблюдав за ними некоторое время, Дрона пришел к выводу, что перед ним сыновья Альбиноса, среднего из троицы внуков Грозного.

Прийти к такому решению было несложно. Во-первых, вопли нянек и мамок давали обильную пищу уму. Но даже будь Дрона глухим… Поистине царская, шитая золотом одежда карапузов, которую они драли без пощады и снисхождения, начальственный тон, которым дети требовали от нянек принести откатившийся далеко мяч, да и кому еще, кроме будущих царей-кшатриев, позволят с воплями скакать горными козлятами перед парадным крыльцом Хастинапурского дворца?

Кроме всего прочего, пятеро огольцов явно были братьями. Они мало походили друг на друга лицом и телосложением, но крылось в их облике тайное неуловимое сходство…

В своих странствиях Дрона слышал краем уха, что Альбинос проклят антилопой, которую убил вовремя соития. Оттого внук Грозного не может иметь потомства, а все его сыновья – дети обеих жен Альбиноса от разных богов. Но, будучи лишен любопытства, Дрона не прислушивался к сплетням и сейчас втайне пожалел об этом, удивляясь самому себе. Все-таки интересно узнать, кто из небожителей приложил… ну, скажем, руку к рождению каждого мальчишки.

Родившись в Вайкунтхе под присмотром Опекуна, Дрона спокойно относился к детям богов, тем паче что проверить чье бы то ни было отцовство – дело безнадежное.

Брахман-из-Ларца вздохнул и пригляделся к ребятишкам повнимательнее.

Старший, строгий мальчик с неожиданно мягким, безвольным подбородком, верховодил над братьями, пытаясь направить игру в правильное, с его точки зрения, русло. Иногда ему это даже удавалось, но двое братьев помладше все время мешали старшему. Эта неугомонная парочка вызывала интерес своей абсолютной противоположностью. Первый, горластый крепыш с туповато-радостным выражением на щекастой рожице, все время упрямо ломился к мячу весенним носорогом, сметая других игроков. Зато второй, гибкий, как тростниковый кот, ловкач лет четырех с половиной, успевал в последний момент выхватить мяч из-под носа у крепыша и других братьев.

Крепыш набычивался, сопел и принимался неутомимо гоняться за соперником, явно намереваясь оттузить обидчика на славу.

Зато два совершенно одинаковых близнеца-трехлетки зачарованно смотрели в рот старшему, ловя каждое его слово, и пытались все делать так, как он говорит.

Что вносило в игру еще большую сумятицу. Слушая крики нянек, Дрона вскоре узнал имена всех пятерых. Старшего звали Юдхиштхирой, что на благородном языке означало "Крепкий-в-Битве", Дрона же про себя решил именовать его Царем Справедливости. Крепыш-драчун носил имя Бхима, то есть "Страшный", вполне оправдывая этот смысл, ловкий подвижный мальчуган звался Серебряным Арджуной, а близнецы – Накулой и Сахадевой.

Соответственно Единственным и Ровесником Богов.

Братья с радостными криками перебрасывались мячом, стремясь каждый завладеть раскрашенным деревянным шаром. Еще им надо было попасть в большой щит, покрытый киноварью и укрепленный на ближайшем дереве, но, пока Дрона наблюдал за детьми, это удалось только Арджуне, да и то всего один раз.

Брахман-из-Ларца уже и думать забыл о причинах задержки Крипы, о том, что сейчас он должен будет предстать перед Гангеей Грозным, фактическим и многолетним правителем Хастинапура, о предстоящей встрече с женщиной, которую он назовет супругой и наденет ей на шею брачную гирлянду…

Дрона наблюдал за игрой детей, и новое, совершенно незнакомое чувство медленно зарождалось в его душе. Сколько их, оказывается, этих человеческих чувств! Капли в море, листья в кроне… Дрона не уставал поражаться новому, что постоянно открывал в себе. Разбираться в велениях сердца было едва ли не интереснее, чем сражаться с Парашурамой в Начале Безначалья. Вот и сейчас вид играющих ребятишек камнем упал в омут души, и теплые щемящие волны разбежались по поверхности. Ведь у него, у Дроны, тоже могли бы быть дети. Его дети! И дело даже не в угрозе адского закутка Пута, пристанища для грешников, которые не оставили потомства. Дом, семья, тихая пристань, радостный малыш, который подбежит, с разбегу прыгнет на тебя, как мартышка на ба-ньян, повиснет, счастливо смеясь! Все это могло бы быть…

Хотя почему – "могло"?! Все это еще будет у него! В конце концов, он ведь приехал в Хастинапур, чтобы жениться! Жениться на той, кого помнил еще шустрой черноглазой девчушкой… Интересно, какая она сейчас, Крипи, сестра Крипы?

Крепыш Бхима, растолкав и опрокинув на траву близнецов, наконец завладел вожделенным мячом. Он размахнулся изо всех сил, намереваясь послать раскрашенный шар в щит-мишень…

"Попадет!" – мгновенно оценил Брахман-из-Ларца.

Но тут вертлявый Арджуна прыгнул к брату, пытаясь выхватить у того мяч, подбил уже разгибавшуюся в броске руку Бхимы – и деревянная игрушка, в последний момент изменив траекторию, нырнула в расположенный рядом с деревом колодец.

– Мячик… – растерянно выдавил Юдхиштхира. – Мячик!

– Я достану! – Арджуна с криком устремился к колодцу.

Дуры-няньки замешкались, не сразу сообразив, что произошло, а ноги уже сами несли Дрону наперерез бесшабашному мальчишке, следом за которым, отстав, бежали его братья.

Арджуна успел раньше. Он с разбегу взлетел на каменный бортик колодца, перегнулся вниз – и в последний момент цепкие пальцы Дроны схватили мальчишку за шиворот, вытаскивая обратно.

Вопль негодования вырвался из глотки царевича и мигом стих – видимо, хватка Брахмана-из-Ларца больше способствовала приличному поведению, чем ласки нянек.

Сын Жаворонка аккуратно поставил Арджуну на землю перед собой.

– Герой! – укоризненно сказал Дрона, рассматривая мальчишку вблизи.

Пухлый рот, миндалевидный разрез глаз, брови срослись на переносице, тучами нависая над тонким орлиным носом… и белизна кожи соперничает с белизной кудрей, падающих на плечи.

Но самым главным было иное: зрачки Арджуны находились строго на одной линии с ушными отверстиями, что придавало чертам ребенка еле уловимую диковатую странность.

Посещая горные храмы, Дрона не раз любовался рельефами на их стенах. Особенно на Брахмана-из-Ларца произвела впечатление монументальная композиция "Летящий Индра во главе сыновей бури".

У беловолосого мальчишки было лицо Громовержца.

Четырехлетнего Громовержца.

– Да, герой! – гордо выпятил грудь несостоявшийся спаситель мяча.

– Герои головой думают, – сообщил ему Дрона. – Свались ты в колодец – пришлось бы и мяч, и тебя вытаскивать! Ты хоть плавать-то умеешь?

Брахман-из-Ларца мельком покосился на остальных братьев, которые испуганно сгрудились вокруг.

Вроде бы никто из них в колодец лезть не собирался.

И тут заголосила пришедшая в себя нянька:

– Сами боги послали тебя, благородный брахман, лучший из дваждырожденных!..

– Цыц! – грубо цыкнул на женщину насупленный Бхима, и нянька тут же умолкла, явно опасаясь Страшного.

– Не умею, – с опозданием ответил Арджуна на вопрос брахмана. – Только мячик по-любому доставать пришлось бы! Умею, не умею… это ведь из-за меня!

– Ой, да забудь ты про свой кругляш, Серебряный мой! Я вам сейчас другой принесу, с самоцветами! – курицей захлопотала вокруг нянька, но Серебряный Арджуна и не подумал отступиться.

– Я этот хочу! – упрямо заявил он. – Дядя брахман, а как нам его достать? Мы, конечно, герои, только маленькие еще…

– Так и я не очень большой. – Лицо Дроны сложилось в странную гримасу. "Зубами мается, сердечный!" – про себя посочувствовала нянька. Но зубная боль была здесь ни при чем. Просто лицо Брахмана-из-Ларца пыталось родить улыбку, но не знало, как это делается.

Сам Дрона даже не заметил этого.

– Надо дедушку Грозного позвать, – заявил рассудительный Юдхиштхира. – Он большой. Он больше всех! Он что хочешь достанет!

– Думаю, будет лишним беспокоить дедушку Грозного из-за таких пустяков,– неумело подмигнул детям Дрона. – Что мы, сами не справимся? Грош тогда цена искусству кшатрия, грош цена и брахманской науке! Смотрите, герои!

Он быстро огляделся по сторонам и одним движением выдернул из рыхлой земли пучок травы с узкими, но длинными и плотными стеблями. Дети и нянька как завороженные следили за действиями удивительного брахмана.

Брахман-из-Ларца мельком глянул в жерло полупустого колодца, увидел плававший внизу у дальней стенки мяч, прикинул на глаз расстояние… и мантра-скороговорка молнией сорвалась с губ сына Жаворонка.

Правая рука Дроны легко взмыла над головой, и первая травинка, на лету превращаясь в дротик с шилообразным наконечником "бхинди-пала", устремилась в колодец.

Нянька тихо охнула и заскулила по-собачьи, пятясь назад. Но ни сын Жаворонка, ни дети не обратили внимания на испуганную женщину. Вслед за первым дротиком в колодец нырнул второй, за ним третий, четвертый…

– Ух ты! – только и смог выговорить восхищенный Арджуна, кусая губы.

Шестой или седьмой дротик Дрона всадил в древко предыдущего почти в упор, обернулся к детям, еще раз подмигнул – смотрите, герои! – и жестом факира опустил руку в сырую пустоту.

В мгновение ока сноровистые руки Дроны извлекли из колодца необычный составной шест, на конце которого висел деревянный мяч.

В дереве глубоко засел наконечник-шило первого дротика.

– Вот и ваш мяч, герои!

– Здорово! – честно признался старший Юдхишт-хира. – Спасибо, дя… благородный брахман! А как твое достопочтенное имя?

– Меня зовут Дрона.

– Просто Дрона?!

– Просто Дрона.

– А меня – Юдхиштхира, Крепкий-в-Битве, сын царевича Панду!

– А меня – Арджуна! Серебряный Арджуна! Я тоже… тоже сын…

– А я – Страшный! Я самый страшный!..

– Дядя Дрона, а как…

– А ты научишь нас…

– Научит, – словно дальний гром внезапно раскатился над лужайкой. – На то и наставники, чтоб учить… Я прав, о бык среди брахманов?

Дрона обернулся.

На парадном крыльце меж колонн, сам выглядя скорее колонной, нежели человеком из плоти и крови, стоял чубатый исполин.

Гангея Грозный.

Регент Хастинапура смотрел на Дрону так, словно, кроме них двоих, вокруг никого не было. Ни свиты за спиной Грозного, ни взволнованного Крипы, который переминался с ноги на ногу и вертел жезл воинского наставника, как если бы хотел его выкинуть, да стеснялся. Рядом с Крипой стоял молодой Альбинос, разглядывая Брахмана-из-Ларца своими красными глазами, страшненько мерцавшими с молочно-белой маски.

Правой рукой Альбинос дружески обнимал за плечи царевича-брата, грузного Слепца, чьи равнодушные бельма резко контрастировали с кровавым взглядом Альбиноса, формального отца пятерых игроков в мяч.

Поодаль, рядом с братьями и в то же время сам по себе, облокотился о перила третий внук Грозного, сын рабыни Видура. Живое воплощение Дхармы-Закона, он был коренаст, широк в кости, темнокож, и черты его простоватого лица могли обмануть кого угодно, кроме Дроны.

Именно такие простаки, наспех рубленные топором из цельного ствола, зачастую бывают самыми упрямыми старостами в деревнях, самыми дотошными экзаменаторами в обителях и самыми тароватыми купчинами на рынках Второго Мира.

Оставив свиту и родичей любоваться гостем с возвышения, Грозный тяжко спустился по ступеням и подошел к Брахману-из-Ларца.

Навис утесом, береговой кручей, закрыл собой солнце…

Рубин сверкнул в мочке уха регента, почему-то напомнив Дроне взгляд Альбиноса, и густая борода Грозного встопорщилась заснеженным ельником под ветром.

Всего два слова, две звонкие стрелы, брошенные на ветер, а шест, составленный из дротиков, уже стал прежним пучком травы.

И Дрона почувствовал: перед ним стоит Дед.

Патриарх.

Пренебрегший титулом "Чакравартин".

От Грозного веяло суровым покоем, уверенностью в завтрашнем дне, властью истинного кшатрия, не требующей ежеминутного подтверждения. То, к чему всю жизнь стремился Друпада-Панчалиец, сейчас стояло перед сыном Жаворонка в облике семидесятипятилетнего регента, и седой чуб свешивался к плечу белым стягом, знаменем цвета жизни и процветания.

Сказать такому "Увидь во мне друга!" – святотатство, но стать другом на самом деле – величие сердца.

А Гангея смотрел на маленького брахмана сверху вниз, видя перед собой звонкую силу булатного клинка, святую мудрость дваждырожденного и прочность ремня из дубленой кожи. То, что Дрона был младше Грозного на сорок лет, ниже почти на локоть и вдвое уже в плечах, его брахманство против кшатрийского звания регента – все это не имело никакого значения.

Совершенно никакого. Сойдись сейчас сила с силой, взбесись буйвол-регент, упрись маленький брахман остервенелой пантерой, отразись паук в бронзовом зеркале, ударь умение в мастерство – от всего Хастинапура осталось бы только Начало Безначалья. Выжженная равнина с горелыми трупами. Погребальный костер человеческому безрассудству – и потомки вертели бы в руках оплавленный кирпич городских валов, путая правду с небывальщиной. Перед Грозным стоял Наставник от рождения. Наставник Дрона по прозвищу Брахман-из-Ларца. И память отвернулась, вспомнив совсем другого человека, совсем… негоже регентской памяти смахивать слезу на глазах у подданных и царевичей.

– Ну как там он? – тихо спросил Грозный. Сын Жаворонка сразу понял, о ком спрашивает регент. Он только не знал, что ответить, и потому лишь двусмысленно пожал плечами. Дескать, что тут рассказывать… все в порядке.

– Ну и ладно, – пробормотал Грозный, знакомым жестом дергая себя за кончик чуба. – Ну и ладно…

Совершенно детская обида звенела в низком рыке Гангеи, старого воина, прославленного правителя, – обида мальчишки, которого бросили на произвол судьбы да еще и поддали ногой на прощание.

Ну и ладно.

– Сейчас приведут твою невесту. Я уже распорядился. А вечером… вечером я приму тебя в зале совета.

Грозный выпрямился и обернулся к колоннаде, где стояли не дыша сопровождавшие его люди.

– Слава Наставнику Дроне, быку среди брахманов! – оглушительно громыхнул его клич, и все подхватили, без особого успеха стараясь перекричать Деда:

– Слава-а-а-а!..

Улыбнувшись, регент собрался было идти, но раздумал.

– А у меня сегодня день рождения, – вдруг бросил он через плечо, словно ждал от Дроны каких-то комментариев на этот счет.

– Хвала богам за удачный день, – спокойно ответил сын Жаворонка. – Вдвойне хвала, потому что в этот день родился еще один человек, недостойный упоминания рядом со славным владыкой!

– Кто?

– Я.

– Ты? Действительно?!

– Если быть точным, я родился ночью. Между днем сегодняшним и днем завтрашним. На перевале от брахмана к кшатрию.

– Трижды хвала грядущей славе Хастинапура, которая родилась между "сегодня" и "завтра"! – усмехнулся регент, думая о чем-то своем.