Текст книги "Черный Баламут. Трилогия"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 76 страниц)

Глава VI
ЛЮБОВЬ ОПЕКУНА И ТОПОР РАЗРУШИТЕЛЯ

1

Рама подбросил в костер охапку веток, и клубы сизого дыма наполнили ночь. Дрова отсырели – сезон дождей, приближаясь, насквозь пропитывал влагой все, что угодно, – и Семипламенный Агни надсадно кашлял, дразнился чадными языками, ругался на чем свет стоит, пока влага не соизволила, шипя и стеная, изойти прочь.

Аскет по давней привычке дернул себя за кончик косы и опустился на бревно в пяти шагах от кострища.

Рядом с ним лежал обязательный Топор-Подарок, с которым Парашурама не расставался ни на миг, по правую руку, на ошкуренном чурбачке, расположились кусок выделанной кожи, дратва и набор игл с лезвиями.

Сегодня пришло время изготовить для юного Гангеи новую готру – набор, что предохраняет руки лучинка от повреждений при ударе тетивы. В готру согласно Дханур-Веде входили: кожаная лента из двух слоев, которой хитро обматывалось левое предплечье, пара наперстков для указательного и среднего пальцев десницы, поддерживающих стрелу на тетиве, особо искусным стрелкам еще полагался сложной формы перстень из твердого металла. Его носили на большом пальце правой руки.

Однажды Раме-с-Топором довелось рассмотреть в подробностях, как стреляют чужаки-млеччхи. Неплохо. Иногда даже хорошо. Разве что удивляет гордость собственной меткостью: лучник должен быть меток по определению, тут гордиться совершенно нечем. Зато истинный стрелок, поражая цель, способен выпустить семь стрел сплошным потоком, и знатоки будут восхищенно цокать языками. К тому же «маха-дханур», большой лук в рост человека, придерживаемый во время стрельбы ногой, можно натянуть лишь единственным способом: оттягивая тетиву сгибом большого пальца. А на пальце обязательно должен быть боевой перстень.

Формы перстней были семейными тайнами, и на соревнованиях лучников считалось позором присматриваться к украшению.

Аскет вздохнул и принялся мять в ладонях заготовку для ленты и наперстков.

Его молодой ученик лежал напротив, вольно раскинувшись на шкуре черной антилопы, и смотрел в небо.

– Скажи, гуру, – внезапно произнес Гангея, вдыхая кислый запах прели и улыбаясь без причины, – у меня сегодня славный день?

– У меня, – отозвался неразговорчивый гуру.

– Тогда я могу задать тебе один вопрос?

– Можешь.

– А ты не станешь ругаться?

– Стану.

После такого однозначного ответа оба некоторое время молчали.

В чаще от любви и хорошего настроения плакали гиббоны-хулоки.

– И все-таки я не понимаю… – устав молчать, протянул юноша. – Ты учил меня воздавать должное всем богам – помнишь, даже выдрал розгами, когда я заявил, что не желаю славить Ганешу-Слоноглава? Ну, помнишь, я еще кричал: за что его славить, этого жирного покровителя письменности, если он ни разу не соизволил прийти и помочь мне лично?! Теперь мне смешно, когда я вспоминаю себя: маленького, глупого…

– Мне до сих пор смешно, – буркнул Рама и выразительно покосился на ученика.

«Маленького, глупого», – ясно читалось во взгляде аскета.

Гангея рассмеялся и напружинил мощное тело, разом став похожим на хищного зверя.

– Но дело не в этом, гуру. Богов много, и нас много (юноша не сказал «людей» – он до сих пор плохо понимал, куда причислить себя самого). Одни нравятся мне больше, другие – меньше… Наверное, это как любовь. И вот теперь самое главное… Ты – шиваит до мозга костей. Все знают, что сын Пламенного Джамада истово поклонялся Великому Шиве, и потрясенный твоим аскетизмом Разрушитель так расщедрился, что подарил тебе именной топор. Подобной чести не удостаивался никто из смертных. Но сейчас я признаюсь тебе, гуру…

Гангея закусил губу, размышляя, как лучше начать.

Пух, покрывавший щеки и подбородок юноши, грозил в самом скором времени стать вьющейся бородкой – украшением мужчины и погибелью женского племени.

Дюжина светляков кружились над сыном Ганги. Те зеленоватые искорки, столь похожие на волчьи глаза, которые в народе вульгарно называют «индрагопа».

Хотя у Индры соответствующая часть тела не светится даже во время грозы.

Суеверие…

– Знаешь, гуру, мне стыдно, но я боюсь Шиву. Я безмерно преклоняюсь перед Великим, меня приводит в трепет его мощь – но я не могу заставить себя любить Трехглазого! Когда я вижу его ортодоксов, капалик перехожих – с их черепами-чашами, мазями из пепла, собранного в местах сожжения трупов… меня тошнит, гуру! Видимо, кровь сказывается…

– Много ты понимаешь, – проворчал Рама и выругался, уколов палец иглой. – Кровь в нем, обормоте, сказывается… Чья кровь-то?

– Отцовская. Я никогда не видел царя Шантану, но поколения ариев Севера, вся Лунная династия властно говорит во мне: Разрушитель велик, он достоин всяческого поклонения, но это не твой Бог!

– А кто же твой?

Юноша, не глядя, махнул рукой и поймал светлячка. Разжал кулак. Ничего особенного – червяк червяком.

Однако через мгновение зеленая искорка опять порхала вокруг, и веселая радость звездочки ничем не напоминала мелкую тварь на ладони.

2

Гангея посмотрел на звезды в небе, представил их червями у себя на ладони и вздохнул.

– Меня гораздо больше привлекает Вишну, Опекун Мира. Созидать – почетно, разрушать – величественно, но долг кшатрия…

Он запнулся, покосился на учителя, но тот молчал.

– Долг кшатрия – защищать и поддерживать!

– Люби Опекуна.

Это было все, что ответил Рама-с-Топором.

Почему-то подобный ответ разозлил Гангею гораздо больше ожидаемой проповеди о величии Шивы. Юноша стеснялся признаться самому себе, что втайне рассчитывал на эту проповедь – и был готов согласиться после долгих уговоров.

Но теперь пути назад не было.

– Вишну – самый утонченный из Троицы! – горячо заговорил Гангея, садясь. – Он покровительствует благородным и пылким духом! Он полон нежных мыслей и всепрощения, он требует от поклонников не издевательства над плотью и оргий, а благоговейной любви и преданности! Когда Трехмирью грозит опасность – именно Вишну вселяется в одну из своих аватар и спасает мироздание! Ты ведь не станешь отрицать, гуру, что изображения и статуи Опекуна Мира – самые прекрасные?!

– Не стану.

Кожаная лента была почти готова. Рама придирчиво оглядел ее и стал возиться с пряжками креплений.

Глядя на гуру, Гангея вдруг вспомнил, как однажды, полтора года назад, решил уподобиться учителю-аскету и повторить его любимую форму медитации. Жаркой порой разжечь вокруг себя пять костров и в огненном кругу предаться размышлениям о вечном.

Хорошо хоть Рама случился неподалеку и выволок потерявшего сознание мальчишку из геенны, куда дурак ввергнул сам себя. Обидней всего было то, что Гангея тогда даже не получил взбучки. Словно несмышленыш сунул пальцы в осиное гнездо – ну что взять с глупого?! Покусали? Вперед будет наука…

– Твой выбор принадлежит только тебе, – после долгой паузы заговорил Рама, начиная тачать наперсток. – Равно как и мой. Ты хочешь поделиться, получить совет – или переубедить меня? Люби кого хочешь, но не забывай всех, и не навязывай другим своего мнения!.. Особенно силой. Иначе это все, что угодно, но не любовь. Разложить пышногрудую красотку на прибрежном песке или прямо внутри челна, сорвать цветок удовольствия – страсть, похоть, нетерпение юнца, но к любви это не имеет никакого отношения!

– Ты уже знаешь? – Гангея зарделся так, что даже светлячки отпрянули от юноши, боясь обжечься. – Ну конечно, тебе всегда все известно наперед!..

– Мне? – в свою очередь удивился Рама. – Это аллегория, дурашка! А тот вислоухий осел, кому недоступны аллегории…

И осекся.

– Ясно. С аллегориями все ясно. Перейдем к грубой прозе. Скажи, мой мальчик, когда в тебе взыграла кровь твоих замечательных предков, ариев Севера? Мне, как грубому южанину и твоему гуру, хотелось бы знать: до очистительного поста в островном ашраме или после? И если до, то опять же – когда?

– До, – стыдливо признался Гангея, с ужасом ожидая гнева учителя. – Там девушка-перевозчица… она пахла рыбой… и мы… вот.

– Пахла рыбой? Странные, однако, вкусы у потомственного кшатрия, любителя всего утонченного… Ну да ладно, о вкусах не судят, как сказал один асур, женясь на буйволице. А как ее зовут, твою рыбью красавицу? Чья она дочь? Должен же я знать, когда ко мне прибежит разгневанный папаша, о чем с ним говорить! Представляешь: махну в неведенье топориком…

– Ты прекрасно знаешь ее отца, гуру! Это Юпакша, староста рыбачьего поселка! Того, что близ слияния Ямуны и… и мамы.

Рама отложил кожу и дратву с иглой, после чего долго глядел на своего ученика.

Встал. Подбросил в костер новую порцию хвороста. И потом еще долго рассматривал притихшего Гангею.

– Ты лишил девственности Сатьявати, приемную дочь моего приятеля Юпакши?

– Да.

Все. Губы не слушались, язык отказывался повиноваться, тело наполнила вялость и безразличие. Сейчас учитель возьмет свой топор и… правильно сделает.

Мальчишка! Павлин похотливый!

– Ты знаешь, как ее прозвали в поселке? – неожиданно спросил Рама, и голос аскета еле заметно дрогнул. – После того, как выгнали?

– Какая разница?

– Если бы ты не заговорил о своей любви к Опекуну Мира – никакой. Рыбаки прозвали твою избранницу Кали. Ты знаешь, что означает это слово? Я не имею в виду имя страшной богини-убийцы, хотя по сравнению с ее тугами-душителями мы, столь презираемые тобой шиваиты, выглядим кроткими телятами! Тебе известно, что значит Кали на благородном языке?!

– Да, гуру. Кали – значит «Темная». Но какое это имеет отношение?..

– Прямое. Только шиваиты знают правду: все смертные аватары Опекуна – или те, кто предрасположен к этому, – носят одинаковые имена. Иногда это прозвища. Кришна, то есть Черный, Кали, то есть Темная, или…

Рама-с-Топором замялся.

Гангея во все глаза смотрел на учителя поверх костра. Впервые он видел Парашураму, грозу кшатриев, таким.

– Или Рама, что значит Вороной, – твердо закончил аскет.

– Но ведь и ты…

– И я. У меня нет прямых доказательств, однако это так. Да и какие могут быть доказательства, когда дело касается Троицы? Но однажды, мальчик мой, я зарубил собственную мать – и не этим самым топором, как врут глупцы! У меня тогда еще не было никакого топора…

3

…Когда двадцатилетний Рама вернулся к родительскому ашраму, его отец, Пламенный Джамад, был в гневе.

Жена Джамада без чувств лежала на земле, а рядом бродили двое единоутробных братьев Рамы. Ухмыляясь слюнявыми ухмылками идиотов.

– Она позавидовала! – вепрем ревел Пламенный Джамад, топорща пегую с проседью бородищу. – Ты слышишь, единственный сын мой?! Эта мерзавка позавидовала! Царь, видите ли, купался в реке с женами! Вот где, видите ли, жизнь! Она посмела сказать об этом мне, потомку Бхригу, отца мудрецов! Гнусь! Сучий плевок! Я приказал этим слюнтяям убить нечестивую на месте – но они отказались! Они посмели! Даже под угрозой проклятия, которое не заставило себя долго ждать!..

Вокруг разъяренного Джамада вовсю полыхал ореол Жара-тапаса, и Рама не мог смотреть прямо на отца. Глаза слепило.

– Убей ее! – рычал отшельник, чей норов был притчей во языцех от Махендры, лучшей из гор, до северной Кайласы. – Убей завистливую гадину! Она недовольна своей участью – посмотрим, как ей понравится Преисподняя! Или ты тоже хочешь познакомиться с отцовским проклятием?!

Рама начал судорожно собирать вокруг себя собственный Жар, еще не зная, что собирается делать: сопротивляться отцу или исполнять веление… но сознание вдруг изогнулось вьюном и ускользнуло в багровую бездну.

Про виденное в бездне Рама не рассказывал никому и никогда. Потому что на водах Предвечного океана, на листе лотоса-гиганта, поддерживаемого извивами змея Шеши о тысяче голов, возлежал Опекун Мира. Из пупка прекрасного божества произрастал стебель с цветком на конце, и в венчике восседал кто-то очень похожий на Брахму – Созидателя. В трех руках из четырех Вишну сжимал метательный диск, дубинку и раковину, правая верхняя находилась в положении «варада-мудра», означая наделение благами и покровительство.

Опекун ласково улыбнулся Раме, океан взволновался – и все исчезло. Как не бывало. Остался ашрам Пламенного Джамада, взбешенный отец и мать с перерезанным горлом.

Рама стоял и переводил взгляд с трупа матери на нож для разделки добычи. Пальцы его разжались, самовольно приняв положение «варада-мудра», и нож упал на землю.

Разное станут говорить люди: что Рама зарубил мать Топором-Подарком, повинуясь велению отца, что, успокоясь, Пламенный Джамад пожаловал сыну право трех желаний, и Рама пожелал жизни матери, разума братьям и счастья себе… Впрочем, с тех пор никто не встречал в этом мире жену вспыльчивого отшельника, братья Рамы не славились доскональным знанием Вед, а что касательно личного счастья Рамы – об этом надо было спросить у него самого.

Достоверно известно лишь одно: вскоре страшное покаяние матереубийцы потрясло Трехмирье. Не было случая, чтобы человек, Бог или демон предавался столь чудовищной аскезе, и никогда такое количество Жара-тапаса не концентрировалось в одном месте. Чем-то это напоминало покаяние ужасного ракшаса-Десятиглавца, который под конец стал отрезать одну за другой и кидать в пламя костра собственные головы…

Боги и смертные с ужасом ждали развязки: подобная аскеза обычно заканчивалась получением дара, грозившего катастрофой.

Прервать же покаяние было невозможно: аскета во время обрядов и умерщвления плоти не уязвляет даже громовая ваджра Владыки Тридцати Трех, а Рама был истинным сыном Пламенного Джамада.

И наконец к неистовому аскету явился не Брахма-Созидатель, хотя именно он раздавал дары в подобных случаях, не Вишну-Опекун, хотя именно ему стоило бы озаботиться состоянием мироздания…

К Раме явился Шива-Разрушитель.

4

– …Ему я рассказал все.

Рама облизал пересохшие губы и вернулся к прерванному занятию.

Игла проворно сновала в обманчиво корявых пальцах аскета, и беззвучно мычал в ночи белый бык с лезвия секиры, чей металл оставался ледяным даже в пламени.

– И он подарил тебе топор? – голос подвел юношу, и вопрос вышел невнятным.

Но учитель понял.

– Да. Он подарил мне топор. И сказал, что, пока дар Шивы со мной, любой чужой воле, даже воле самого Шивы, заказана дорога в сознание Рамы-с-Топором. Больше я не совершал поступков, за которые делил бы ответственность с кем-то посторонним. Месть за отца, избиение кшатры, твое ученичество – это был я и только я.

– И ты думаешь, что эта девушка… что Сатьявати…

– Я ничего не думаю, малыш. Я предполагаю. И плохо верю в случайности. Наверное, потому, что именно в результате случайности родился таким, каков есть. Уверен, тебе рассказывали в поселке, как моей матери и бабушке в период их одновременной беременности…

Гангея кивнул. Он сто раз слышал, как к матери и дочке (второй было семнадцать, первой – тридцать три) явился святой брахман (не Дурвасас ли?!) и велел перед родами обнять деревья. Матери, жене царя-кшатрия, было ведено обнять ашваттху, древо воинов, дочери, жене брахмана, – святую удумбару. Но женщины впопыхах перепутали деревья, и волей судьбы у царицы родился кшатрий с устремлениями брахмана. А более расторопная дочь вымолила себе дар: жрец с воинскими наклонностями родился не ее сыном, а ее внуком.

Так и вышло, что родной дядя Рамы-с-Топором, сын торопливой царицы, царственный мудрец Вишвамитра, что значит Всеобщий Друг, потряс аскезой Трехмирье и добился для себя смены варн, из кшатрия став брахманом.

Ну а Парашурама и был тем внуком, брахманом по варне, но воином в душе.

Гангея еще раз кивнул и вдруг подумал, что больше не станет завидовать своему учителю. Подобной судьбы и врагу не пожелаешь – какая уж тут зависть!

Если бы Рама подслушал мысли своего ученика, он бы улыбнулся. Он и так улыбнулся.

– Люби кого хочешь, – тихо повторил Рама-с-Топором, и языки костра в ответ вытянулись к звездам. – Но не спеши любить. Мир, в котором мы живем, плохо относится к торопыгам. И заставляет обнимать не те деревья…

Аскет собрал швейные принадлежности и завернул их в промасленную шкурку белки-летяги.

– Поздно, – бросил он через плечо. – Спать пора.

Ты согласился, и потом всю ночь не мог заснуть.

Тебе мерещился нож в собственных руках и окровавленная Ганга на земле. Рядом ровно дышал аскет.

Вдох, выдох, пауза, вдох, выдох… Сто и восемь раз, потом тройная пауза – и все начинается заново. Священное число: семь планет и две фазы луны, умноженные на двенадцать знаков зодиака, кроме того – сто восемь главных храмов, сто восемь Упанишад, сто восемь бусин в шиваитских четках…

Спи, сын Ганга, тюрьма для Бога!

Спи…

5

Разбудил Гангею шепот, похожий на вопли.

– А я тебе говорю: уходи!

– Жестокосердый! Ну хоть одним глазком!..

– Облезешь! Изыди, говорю!

– Ну хоть…

Заусенцы мочала, из которого была сплетена циновка, легонько кололи тело. Ощущение, привычное едва ли не с рождения – пять лет в донном дворце мамы-Ганги тускло отсвечивали в прошлом, и чем дальше, тем больше казались волшебным сном. Рыбка с радужным хвостом, озабоченная мама, спешившая укрыть сына-бастарда во время прихода гостей, споры из-за красивых камешков с пресноводными дельфинятами: было? не было? приснилось?

Настоящим и единственно стоящим были годы, проведенные на Поле Куру, бок о бок с суровым учителем.

Второе рождение.

Гангея усмехнулся, чувствуя себя доблестным воином, убеленным сединой, а не маменькиным сынком, и тут же гулко чихнул – в нос заполз нахал муравей.

– Уйди, развратница! Не видишь: ты мешаешь возлиянию топленого масла в огонь!

– Семипламенный простит! Агни знает: когда душа пылает огнем любви…

– Ты мне зубы не заговаривай! Душа у нее пылает!

– Ну хоть посмотреть…

Гуру в опасности? Препирается с врагами?!

Гангея сел на циновке, почесал нос и неслышно расхохотался. Опасность и Рама-с-Топором плохо совмещались. Настолько плохо, что вскакивать и нестись на помощь было смешно даже в мечтах. А вообще оно бы недурственно: спасти учителя от гибели, прийти на помощь и вовремя подать руку или, повздорив, сцепиться не на жизнь, а на смерть, но в самую последнюю секунду остановить карающую десницу – и великодушно…

Увы, вместо великодушия и всего прочего в голову упрямо лезла палка, любимая палка Рамы, весьма способствующая изучению Вед.

Суковатая такая палка…

Юноша притворно вздохнул, гоня прочь дурацкие мысли, и тихонько выглянул из хижины.

У костра стоял злой учитель с сосудом в руках, а рядом переминалась с ноги на ногу красавица якшиня. Была она не из свиты Куберы Стяжателя Богатств, Миродержца Севера, и потому лицо ее выглядело почти человеческим, без выпученных глаз и слюнявых клыков, готовых в любой момент вцепиться тебе в горло. Не принадлежала якшиня и к гениям недр, жирным карликам, что вечно хоронятся в распадках и ущельях – жадины толстоногие! За кусок нефрита удавятся!.. Впрочем, это их дело.

«Лесная», – уверенно заключил Гангея и стал во все глаза глядеть на гостью. Еще бы: лесные якши, особенно женщины, не отличались кровожадностью своих старших братьев, ракшасов-людоедов, и выглядели почти как небесные апсары-танцовщицы. Но если «больше» означает «лучше», то якшини были раза в полтора лучше любой апсары. Если бедра, так всем бедрам бедра, если грудь, так прямо мечта престарелого сладострастника, если губы, так вся сладость плодов бимба, если волосы – водопад шелка, ну а если лоно…

Юноша зажмурился.

Стыдно признаться, но в последнее время, до встречи с Сатьявати-перевозчицей, он втайне мечтал о благосклонности какой-нибудь якшини.

– Кыш, зараза! Дождешься – прокляну!

– Жестокосердый…

Якшиня, облаченная лишь в травяную юбочку, грустно повернулась и пошла прочь, вскоре она скрылась в чаще под хохот красноносых чибисов.

Вздохнув, Гангея одним прыжком выскочил наружу.

– Чего это она? – поинтересовался юноша с деланным безразличием.

– Свататься приходила, – буркнул Рама, возвращаясь к прерванному занятию. – Третий раз уже… Люблю, говорит, без памяти, дай хоть наглядеться всласть, опять же, пора у нее для зачатия благоприятная, а тут я, старый козел, мешаю, нельзя ведь женщине в пору отказывать!..

– Так какой же ты старый?!

Гангея изумился. Гуру, способный загонять его до полусмерти и при этом даже не вспотеть, аскет, медитирующий летом меж пяти костров, воин, умеющий в одиночку расправиться с отрядом врагов…

– Ну и не отказывал бы… – еле слышно закончил юноша, втайне завидуя выдержке гуру. – Ты ж не на последней стадии отшельничества, тебе полный уход от мира не обязателен!

– Ну и не отказывал! – передразнил ученика Рама-с-Топором. – Если б она ко мне приходила, я б и не отказывал! Понял, дубина стоеросовая?! А вдруг она бы тебя напрямую попросила?! Ты ж обет дал: не отказывать просящему! Додумался, теленок!..

Гангея понял.

Хрюкая и задыхаясь, он упал навзничь и с веселым визгом стал кататься по траве. Мечты подростка становились реальностью, и реальность не вызывала ничего, кроме краски на щеках и нутряного веселья, что зарождалось где-то внизу живота, смешливыми брызгами подымалось вверх по телу, щекоча позвоночник, и взрывалось в мозгу перунами Громовержца.

Рама-с-Топором смотрел на ученика и дергал себя за кончик косы. Проказливые барашки плескались в смоляной глубине его взгляда. «Растет мальчишка», – выкрикивали барашки, игриво швыряясь искрами.

Растет…

Неожиданно Парашурама вскинул голову и повернулся к чаще, где минутой раньше скрылась влюбленная якшиня. Мигом бросив смеяться, Гангея последовал примеру учителя.

Тишина.

Но ведь только что было… было… или не было?

6

– Куда ты?! Куда спешишь, о прекрасный странник! Постой!

Кричала, вне сомнений, якшиня. Ее мелодичную флейту, способную при надобности заглушить медный карнай, нельзя было ни с чем спутать.

Страстный вопль якшини утонул в треске веток – и вскоре на опушку стремглав вылетел человек. Даже издалека было видно, что одет ранний гость роскошно, сверкая на солнце обилием украшений, нечасто балуют такие люди своим посещением скромные ашрамы в лесах! Широким шагом человек направился к хижине аскета, и было ясно: он бы бежал, да гордость не позволяла.

Гордость и привычка повелевать, а не бегать.

– Кшатрий, – проворчал Парашурама, опустил сосуд на землю и машинально потянулся за Топором-Подарком.

Вот уже почти двенадцать лет мир царил на Курукшетре, и Пятиозерье давным-давно текло не кровью, а прозрачной водой, угомонилась тень невинно убиенного Пламенного Джамада, напился всласть краденый теленок – а вот поди ж ты!

Так и не научился аскет спокойно встречаться с воинским сословием.

Однако выскочивший из лесу кшатрий не обратил внимания на сурового Раму. Приблизясь, он вдруг ускорил и без того быстрый шаг, кинулся к юному Гангее и упал перед ним на колени, обхватив ноги юноши и склонив изрядно седую голову.

После такого, мягко говоря, странного приветствия, не полагавшегося ни по чину, ни по возрасту, гость сорвал с бедер пояс и возложил его себе на макушку. Оторопев и не зная, что делать, Гангея смотрел на этот пояс, мимоходом восхищаясь работой ювелира – бусины из красного травленого сердолика нанизаны по шесть в ряд, образуя семь звеньев, цепочки и поперечные пронизи из золоченой бронзы, скрепляющие полушария на концах… Царский пояс.

Царь на коленях?!

– Простишь ли ты меня? – еле слышно спросил кшатрий, продолжая обнимать ноги юноши. – Простишь ли, что нашел тебя так поздно?!

И поднял лицо.

Только сейчас сын матери рек понял, почему не вмешивался Рама-с-Топором: аскет, от взгляда которого не мог укрыться след сокола в небе, первым заметил сходство гостя и своего ученика.

Впрочем, нет – первой заметила влюбленная якшиня, сейчас она топталась на опушке, боясь подойти. Понимала: Рама-с-Топором на этот раз погонит ее гораздо быстрее, чем вначале, если не проклянет без долгих разговоров.

А самому Гангее казалось, что он глядится в полированное зеркало и его разделяет с отражением не блестящая гладь, а почти два десятилетия, год за годом выстроясь в цепочку.

В ушах юноши вдруг зашумело, и в этом шуме отчетливо пробилась ровная капель: час… день… год… Вода из треснувшего кувшина.

– Скромный отшельник счастлив приветствовать в своем ашраме царя Шантану, Владыку Города Слона, – спокойно сказал Парашурама, еле заметно трогая кшатрия за плечо. – Если господин соблаговолит подняться, я предложу ему травяную подстилку, воду для омовения и медовый напиток.

И еле заметный ореол вокруг аскета погас.

К вечеру похолодало.

На опушку тяжко выбрел буйвол-гаур – лобастая махина весом никак не меньше пятидесяти дрон[47]47
  Дрона – досл. «ларец» или «кадка», мера веса около 16 кг.


[Закрыть] риса, грозное мычание заставило притихнуть голосистых обитателей джунглей, и беззвучно откликнулся белый бык с лезвия Топора-Подарка.

«Вот и остались мы с тобой одни», – Парашурама кончиками пальцев погладил металл секиры и грустно улыбнулся. Он стеснялся признаться самому себе, что отвык от одиночества.

Для Шантану, хастинапурского владыки – Пратипа, его отец и дед Гангеи, недавно скончался, – обет сына пришелся как нельзя кстати. Не отказывать просящему? Так коленопреклоненному родителю вдвойне греховней отказать! Город Слона ждет тебя, сынок, прадедовская столица, гнездо Лунной династии, вон, и достойный учитель твой кивает, ибо долг истинного брахмана – поддержка кшатриев на духовном поприще…

Последней каплей было явление Ганги, матери рек, и ее торжественное примирение с бывшим мужем.

Ушел мальчишка, ушел с отцом… оглядывался, моргал, стряхивал с ресниц редкие брызги – а остаться не мог.

Обет дал.

Рама поежился, хотя холод был здесь совершенно ни при чем, и принялся ожесточенно дергать себя за кончик косы. Аскету не давала покоя одна деталь: когда он отвел царя Шантану в сторону и напрямик спросил, каким образом царь отыскал сына после семнадцати лет разлуки, – Шантану очень удивился. Оказывается, не далее как вчера вечером он охотился у северо-западных рукавов Ганги и своими глазами видел, как божественно прекрасный юноша запрудил огненными стрелами течение реки, заставив воды взмыть к небу.

На окрик царя юноша не отозвался и исчез, зато из вод поднялась мать рек, текущая в трех мирах, и подробненько изложила Шантану, в каком направлении тот должен двигаться, дабы отыскать наследника.

И добавила богиня:

– О царь, это восьмой сын твой, которого некогда ты произвел от меня! Отведи же его к себе домой, о тигр среди мужей! Лучший стрелок из лука, он отлично владеет оружием и равен в битве Владыке Тридцати Трех. Постоянно чтимый богами и асурами, он в совершенстве знает ту науку, в которой сведущи мудрые наставники Брихас и Ушанас. Также твой могучий сын усвоил ту военную науку, вместе с ее вспомогательными и побочными частями, которую знает знаменитый мудрец, непобедимый врагами – Рама-с-Топором, сын Пламенного Джамада! О царь, отведи же домой своего собственного сына, этого героя, знающего смысл царских законов!

Позднее Рама поинтересовался у загрустившей Ганги относительно сего монолога, достойного быть увековеченным в памяти смертных, но богиня твердо заявила, что ни с каким мужем вчера вечером не встречалась.

А по поводу огненных стрел, что якобы запрудили ее течение, у нее есть свое, особое мнение, которое неприлично высказывать вслух.

* * *

Хрящеватый нос аскета с тонкой, как бритва, переносицей шумно втягивал воздух и надолго задерживал внутри, не спеша выдыхать.

Пахло жареным, но костер или мифические огненные стрелы были здесь ни при чем.

И белый бык с лезвия тревожно замычал, вторя тревоге, поселившейся в душе Рамы-с-Топором.