Текст книги "Черный Баламут. Трилогия"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 76 страниц)

ГЛАВА XI
КШАТРИЙ БРАХМАНУ НЕ ТОВАРИЩ

Заметки Мародера, южный берег реки Господня Колесница, Кампилья, первая столица панчалов, середина сезона Варшах

В город его пустили, как всегда, без всяких проволочек. Да и то, кому взбредет в голову задерживать странствующего брахмана?

Дрона неторопливо шел по улице, направляясь к дворцу. Как и положено столице, Кампилья была возведена близ реки, обнесена мощными укреплениями, и над каждыми из восьми ведущих в столицу ворот красовались надвратные башни-гопуры. Дворцовый комплекс располагался в центре города, и еще издалека Дроне стали видны бастионы и угловые башни, а также вышки на крышах, откуда цари-Панчалийцы предпочитали любоваться звездным небом.

Вполне можно было позволить себе глазеть по сторонам, не рискуя потерять направление.

Дрона часто бывал в крупных городах. Ни один из них не произвел на него особого впечатления, разве что первый, в который он попал. Да и то… В общем, ему было с чем сравнивать. Брахман-из-Ларца бесстрастно отмечал излишне пышную, помпезную архитектуру панчалийской столицы, зачастую расходившуюся с "Каноном Зодчих". Вычурная лепка на фасадах жилых домов, золоченые статуи в скверах, совершенно неуместные барельефы на стенах общественных зданий…

Излишествами грешила и одежда горожан всех варн и сословий. Если кто-то мог позволить себе "павлинье перо" – он позволял. Яркие, кричащие цвета, дорогие шелка, кошениль, драгоценное шитье, тяжелые гирлянды, серебро и золото украшений, обильно усыпанных самоцветами, у людей победнее – крикливо-яркие дхоти, стеклянные бусы из "вареного" жадеита, надраенная до ослепительного блеска медь браслетов…

И сами браслеты: на щиколотках, запястьях, у плеча, под коленом, с бубенцами, колокольчиками, погремушками… красота!

Город словно старался продемонстрировать всем (и в первую очередь самому себе) свое богатство, роскошь и могущество.

Увы, истинно богатые и могущественные редко демонстрируют свое достояние.

Они в этом просто не нуждаются.

Нет, это не была нищета, прикрытая дутым золотом, – язык не поворачивался назвать государство панчалов слабым или бедным. Дело было в другом. Могущественный сосед, Хастинапур, все время марой маячил на горизонте, и панчалы из кожи вон лезли, чтобы развеять этот призрак сиянием собственного натужного великолепия и бряцанием оружия.

Кстати, об оружии.

И о тех, кто его носил.

По умытой дождями Кампилье в разных направлениях маршировали, печатая шаг, отряды вооруженных воинов – словно вот-вот должна была разразиться война и войскам отдали приказ спешно передислоцироваться.

Сомнительно, чтобы лазутчики и соглядатаи из Города Слона попались на этот нехитрый прием, призванный продемонстрировать всякому большую численность, выучку и боеготовность панчалийской армии.

Но… здесь все было чуть-чуть утрированным, чуть-чуть ненастоящим.

Если бы Дрона умел улыбаться, он бы улыбнулся.

Но Брахман-из-Ларца этого не умел.

А то, что губы подергиваются, – это, наверное, судорога…

* * *

– Ты куда, уважаемый? – Длинноусый стражник был вежлив, но тверд, продолжая загораживать Дроне дорогу.

– К вашему радже, Друпаде-Панчалийцу. Стражник позволил себе усмехнуться в усы.

– Раджа сегодня очень занят. Думаю также, что он будет занят завтра и послезавтра… Пройди-ка ты лучше, любезный, вон в ту калитку. Запись на аграхару[108]108
  Аграхара – деревня или местность, дарованные брахману (группе брахманов) в кормление. Дар очищал дарителя от всех грехов.


[Закрыть] после обеда, а сейчас тебя покормят и дадут место для отдыха.

– Благодарю за совет, верный страж. Но мне нужен сам великий раджа, а не грамота на кормление.

– Да? – Брови стражника изогнулись двумя луками, и даже усы его смешно встопорщились. – И кто же ты такой? Наставник богов? Великий мудрец Лучшенький-риши? Его корова Шамбала?

– Я – Дрона, сын Жаворонка, брахман по рождению. Я проходил вместе с вашим раджой период брахмачарьи в обители близ Шальвапура, – степенно объяснил Дрона.

Стражник хмыкнул с недоверием, разглядывая докучливого странника, сдвинул набок обмотанный тюрбаном шлем, почесал за ухом…

– А имеются ли у тебя, уважаемый, какие-нибудь верительные грамоты? Или, к примеру, рекомендательное письмо от главы обители? Чем ты подтвердишь свои слова?

Дрона внимательно посмотрел на стража – и вдруг поймал себя на странном желании. Ему очень захотелось ударить человека, загораживающего дорогу к Панчалийцу, по лицу. Ударить кулаком, а еще лучше – оружием. Даже в красках явилось: шаг вперед, бердыш в руках стражника переворачивается и плещет сталью в глаза бывшему хозяину… аллеи по ту сторону ворот, люди между павильонами и строениями… звон клинков, тело становится легким и послушным, бердыш пляшет танец "Восьмирукого Клыкача", кровавый след тянется через травяной покров, змеей скользит, запекается под солнцем…

Сын Жаворонка моргнул – и видение исчезло.

– Нет у меня никаких писем и грамот, – развел руками Дрона. – Просто в свое время Панчалиец, тогда еще не раджа, а наследник, звал меня к себе, предлагая должность родового жреца-советника, Идущего Впереди. Можешь считать, что я здесь по приглашению самого царя. Или тебе не ведено пускать приглашенных?

Стражник растерялся только на мгновение. Вскоре он уже откровенно хохотал.

– Приглашенный!.. – только и смог он выдавить сквозь душивший его смех. – Идущий… Впереди! Мочалу свою выстирай, советник!

– Тебе говорили, что смеяться над дваждырожденным – большой грех? – участливо спросил Дрона. – Здесь малой жертвой не отделаться, придется полный обряд заказывать…

– Да уж искуплю как-нибудь, – хрюкнул стражник, утирая слезы, тем не менее смех его быстро сошел у на нет. – Может, ты вообще не дваждырожденный, а просто явара-пилигрим? Почем я знаю! Знак-то на лбу выцвел, и шнур трепаный…

– Рассуди сам, – внутри сына Жаворонка что-то закипало, и Дрона еще подумал, что с утра, наверное, съел несвежий плод манго, – какой смысл мне лгать? Попади я обманом во дворец, меня в лучшем случае бросят в темницу, а в худшем – посадят на кол. Ты думаешь, я мечтаю о тюремных крысах?

"Может, и впрямь не врет бродяга? – мелькнуло в голове длинноусого. – Кликну-ка я старшего – пусть у него затылок чешется!"

Дрона невозмутимо повторил свои объяснения начальнику караула, тот долго скреб бритый затылок и наконец решился.

– Доложу, – коротко бросил он и ушел. А Дрона как ни в чем не бывало уселся прямо на пешеходную полоску белого песка перед воротами – ожидать.

Редкие прохожие с любопытством поглядывали на скучающего стражника и брахмана в мочальном платье, застывшего перед воротами в позе сосредоточения. Косились, хмыкали, пожимали плечами и шли дальше, по своим делам.

Бывает.

Наконец за воротами послышались шаги, и рядом с длинноусым стражником возник весьма удивленный начальник караула.

– Велено провести во дворец, – сообщил он Дроне. – Вставай, пошли.

И ворота распахнулись перед сыном Жаворонка.

Они прошли через обширный парк, мимо мраморных фонтанов, выполненных в виде кумбхандов-коро-тышей и крылатых гандхарвов, мимо заплетенных плющом ажурных беседок, пышных клумб, купален и водяных башен, мимо стаек длиннохвостых павлинов и поднялись по парадным ступеням центрального здания.

Ступени были не мраморные, как ожидал Дрона, а из редкого розового гранита с золотистыми прожилками.

Все правильно. Утонченность и мощь. Красота и грозное величие. И никакой нарочитой пышности, царившей за стенами дворца.

Все-таки у прежних правителей был хороший вкус!

Миновав длинный коридор, стены и потолок которого были облицованы полированной яшмой, они остановились перед массивными дверьми из дерева шала.

– Доложите: Дрона, сын Жаворонка, по приказу раджи прибыл! – распорядился начальник караула, утирая пятерней вспотевший лоб.

Сам Дрона сформулировал бы доклад несколько по-другому, но, в конце концов, какая разница?

Тишина.

Гулкий и протяжный звон гонга.

Двери без скрипа отворились, и изнутри возвестили:

– Пусть войдет Дрона, сын Жаворонка! Великий раджа ждет его.

Мозаичные плитки пола, инкрустированные кораллом, плыли навстречу, послушно ложась под ноги и оставаясь позади. Ровно, почти без дыма, горели на стенах смолистые факелы из ветвей ямалы, бликами отражаясь в полу, и легкий пряный аромат витал в гулкой пустоте церемониальной залы.

На самом деле зала отнюдь не пустовала. Во-первых, на высоком троне, к которому сейчас приближался Дрона, восседал Панчалиец. Был он облачен в пурпур и золото, а царственная диадема на челе раджи мерцала кровавыми огнями крупных рубинов, привезенных с далекой Ланки. По обе стороны от тронного возвышения почтительно застыла дюжина советников и придворных. Тем не менее и раджа, и его приближенные, и сам Дрона терялись в этой величественной зале, и она казалась пустой.

Словно предназначалась не для людей, а для гигантов-данавов, соперников богов.

Дрона остановился, не дойдя до трона положенных пяти шагов, и преклонил колени.

– Я приветствую великого раджу, да продлятся его годы вечно, и счастлив видеть царя в полном здравии, окруженного друзьями, подобно Индре!

Произнеся стандартную формулу приветствия, Брахман-из-Ларца неожиданно для самого себя поднял голову и взглянул прямо в лицо бывшему соученику.

Несомненно, Друпада узнал его. Да и как могло быть иначе! Однако даже проблеска интереса не отразилось на красивом и суровом лице правителя, лишь машинально сдвинулись кустистые брови над карими глазами, во взоре которых ясно читалась привычка повелевать.

Да, Друпада возмужал. Перед Дроной сидел истинный раджа, хорошо сознающий, кто он и кто все остальные.

Если бы кто-нибудь сказал сыну Жаворонка, что он сейчас пытается увидеть в настоящем прошлое,отыскать в зрелом царе порывистого мальчишку, которому сам Дрона однажды сломал нос…

Увы, единственный человек, способный понять перемены в душе Брахмана-из-Ларца, находился на склонах Махендры.

Чурбачки строгал.

– Здравствуй и ты, Дрона, лучший из брахманов, – слегка наклонил голову Панчалиец. – Рассказывай, что привело тебя в мои владения?

Вот в этом Друпада ничуть не изменился: как и прежде, он не любил длинных речей, сразу переходя к. делу.

"В свое время, о царь, ты приглашал меня в свою столицу, предлагая занять при тебе место Идущего Впереди, – хотел сказать Дрона. – По здравом размышлении, накопив обильные духовные заслуги…"

Но вместо готовых фраз, обкатанных, как речная галька, привычных, словно котомка на плече, выверенных, будто полет стрелы, – вместо этого родилось нечто иное.

Панчалиец был исключением из правил, редчайшим из смертных – с ним Дрону связывали узы хотя бы приблизительно человеческих отношений. И в сознании Брахмана-из-Ларца вдруг отчетливо вспыхнуло: Закон и Польза теснят Любовь, сбивают наземь, вяжут руки измочаленными веревками, пыль скрывает всю троицу, пыль, пелена…

Пелена.

Закон.

Польза.

Любовь…

– Узнай же во мне друга, царь! – с незнакомым ему ранее замиранием сердца вместо подготовленной речи выпалил Дрона.

И осекся.

– Друга? – непонимающе повторил раджа, и брови его сдвинулись теснее. – Друга?!

Взгляд Панчалийца мимоходом скользнул по советникам. Те молчали, но лица их красноречиво говорили сами за себя. Какой-то брахман-оборвыш является во дворец и тычет себя в худосочную грудь, требуя, чтобы царь узнал в нем друга?! Боги, до чего пали нравы в наш жестокий век! И впрямь: брахманы сейчас забывают о поминальных жертвах, вкушая собачину, пятнают себя ложными обвинениями и кишмя кишат на дорогах в поисках милостыни, пренебрегая добропорядочностью!

Что же жаловаться, если семена всходят плохо, зато обильны плоды беззакония!

Панчалиец вздохнул. Слова Дроны ставили его в безвыходное положение.

Дать старому знакомцу последний шанс?

– Похоже, ум твой несовершенен, – тихо начал Друпада, вставая с трона и спускаясь по ступеням вниз, – и ты не очень опытен в разговоре с царями. Иначе ты не стал бы говорить мне: "Я друг тебе!" О дваждырожденный, у царей не бывает друзей среди подобных тебе, лишенных счастья и богатства! У меня прежде была с тобой дружба, ибо она была связана взаимными выгодами. Но глупец не друг мудрому, пеший воин не друг колесничному бойцу, у царя не может быть дружбы с не-царем. Зачем же искать прежнего тепла – не лучше ли развести новый костер?

Друпада остановился напротив Брахмана-из-Ларца и подытожил:

– Тогда мы сможем сказать с чистым сердцем: Закон соблюден, и Польза несомненна!

Одобрительно-злорадный шепоток пробежал среди придворных: раджа достойно ответил выскочке брахману! Пусть знает свое место!

А Панчалиец не отрывал взгляда от сына Жаворонка. Боги, как же он постарел! Когда шел, это почти не замечалось, а сейчас, когда он на коленях… седой, морщинистый, глаза запали..,

Повинись, старый приятель! Покайся, согласись с упреком – и я радостно прощу тебя, велю двору заткнуть пасти, обниму и осыплю дарами!

Ну же!

Панчалиец ждал, а Дрона смотрел в пол, словно любуясь коралловой инкрустацией, и молчал. Незнакомая горечь закипала в его груди. Горечь эта звалась обидой, но Дрона еще не знал этого.

Умом он понимал, что Друпада прав.

Но что-то мешало Дроне вслух признать правоту раджи.

Что-то более острое, чем Топор-Подарок. Виниться в том, в чем нет твоей вины?! Виниться перед человеком, который сам предлагал дружбу, а теперь отказывается от своих слов?!

Нет!

Ни за что.

Дрона медленно поднялся на ноги и в упор посмотрел на Панчалийца.

Тем взглядом, которым окидывал Начало Безначалья, прежде чем в тысяче обликов кинуться в бой.

– Ты отказался от предложенной тобой же дружбы, царь. Мы давно не дети, и сказанного не вернуть. Что ж, быть посему. Я ухожу.

Он повернулся и направился к выходу из залы, не испросив разрешения уйти.

"Пусть эта царственная Дубина сгорит со стыда!" – обожгла сознание совсем уж чудовищная мысль.

Брахман-из-Ларца чувствовал, что заболевает.

Болезнью, для которой пока не придумали имени.

На мгновение придворные просто потеряли дар речи. Уйти, не дождавшись высочайшего позволения?! Дерзость из дерзостей! Оскорбление великого раджи и их, его верных слуг! Плевок в лицо всем панчалам! Вернуть, вернуть и примерно наказать нечестивца, будь он хоть трижды брахман!

Плетей мерзавцу!

Двое воевод устремились вслед за уходящим наглецом, но властный окрик раджи остановил их.

– Пусть уходит, – тихо произнес Друпада, провожая взглядом бывшего приятеля-соперника. – Я как-нибудь проживу без нового жреца, но мне было бы жаль остаться без двух моих лучших воевод.

Панчалиец криво усмехнулся и, горбясь, двинулся вверх по ступеням.

К трону.

Кажется, воеводы плохо поняли, что их повелитель имел в виду.

* * *

…Дрона медленно брел по улицам Кампильи, направляясь к внешним воротам, а горький ком все еще стоял поперек горла, никак не желая рассасываться.

Он ошибся.

Он попытался узнать, почувствовать, что такое обычная человеческая дружба, он пришел к тому, кто раньше сам называл его другом, – и получил достойную отповедь.

"О дваждырожденный, у царей не бывает друзей среди подобных тебе, лишенных счастья и богатства!.."

Наверное, Панчалиец прав. Может быть, у Брахма-на-из-Ларца, впервые в жизни поступившего вопреки Закону, еще будут друзья.

Среди лишенных счастья и богатства.

Может быть.

Но что значат обида и гнев, он узнал уже сейчас.

Неужели все люди, кроме него, уже окунались в эту кипящую смолу?

Дрона шел, спотыкаясь, и не знал, что в его смятенную душу осторожной гадюкой вползает еще одно новое чувство.

Желание отомстить.

Заметки Мародера, остров в месте слияния Ямуны и Ганги конец периода Цицира

Сон-Искус обрушился внезапно, подобно летнему ливню.

* * *

Лес. Необычный, странный. Но ты почему-то уверен, что где-то когда-то ты уже видел этот лес: раздувшиеся больные стволы, вместо отмершей коры их покрывает налет плесени, жирная гниль под ногами, безумие сплетенных ветвей над головой, не пропускающих во влажную духоту лучи солнца.

Птицы молчат. Не слышно даже кузнечиков и вездесущих цикад. Чаща словно вымерла, но в этом мертвом оцепенении таится своя, неправильная жизнь, которая сама сродни смерти.

Или смерть, что сродни жизни.

Сегодня ты – это ты. Тебя зовут Дрона, ты брахман с замашками кшатрия – и ты идешь по больному лесу, судорожно пытаясь вспомнить: что ты здесь делаешь и как вообще оказался тут? Память отказывает. Ты насилуешь беспомощное сознание, ты пытаешься вспомнить хоть что-нибудь еще, но прошлое издевается над тобой, ускользает, трещит по швам, островок за островком проваливаясь в теплую трясину забвения.

Ты идешь дальше, стараясь уже не думать о прошлом, ибо все, чего пытается коснуться твоя память, мгновенно исчезает, уходя в небытие. Выбраться, скорее выбраться из этого неправильного леса – и тогда память вернется, обязательно вернется, не может не вернуться!.. Ты хочешь убедить себя, что тогда все будет хорошо.

Убедить не получается.

Лес морочит, водит тебя, ты, никогда не терявший направления, слепо тыкаешься из стороны в сторону, ползешь молочным кутенком, и нет ни одного ориентира, который помог бы тебе в этом проклятом месте. Куда бы ты ни шел, ты раз за разом возвращаешься на одну и ту же поляну, усеянную огромными червивыми грибами, источающими утонченное зловоние. В ярости ты пинками сбиваешь дюжину грибов, топчешь ножки и шляпки, грибы корчатся в агонии, истекая белесой слизью. Ты бежишь, продираясь сквозь невесть откуда взявшиеся заросли, оставляя на кривых шипах клочья одежды, клочья собственной кожи, и боль от царапин приводит тебя в чувство.

Ты ощущаешь на себе чужой взгляд и резко оборачиваешься, уже срывая с головы тюрбан, унизанный метательными кольцами.

На миг тебе кажется, что ты никогда в жизни не носил тюрбанов, но это быстро проходит.

Того, кто стоит пред тобой, ухмыляясь тигриной пастью, ты узнаешь сразу.

– Кимпуруша? Ведь я же убил тебя тогда в этом лесу!

Наконец ты вспомнил, вспомнил хоть что-то!

– А что такое смерть? – скалится в ответ оборотень. – Ответь мне, достойный и благородный юноша, убивший меня в спину!

– Я уже не юноша. И вот тебе мой ответ! – Метательное кольцо вспыхивает от произнесенной тобой мантры, с визгом перечеркивая оскаленную пасть тигрочеловека.

Из пасти бьет фонтан черной вонючей крови, обливая тебя с ног до головы. Оборотень с жалобным стоном валится наземь, подминая под себя паучьи лапки неведомых тебе кустов. Кусты судорожно бьются в предсмертных судорогах, тело кимпуруши вторит им, сливаясь в чудовищном ритме, но тебе уже не до них: позади слышится треск, ты снова оборачиваешься…

– Я же убил… убил вас всех! – шепчешь ты.. Златоклык хохочет в ответ.

– Что такое смерть? Ответь мне, достойный и благородный юноша, напавший на нас, когда мы выполняли свой долг!

– Я не юноша! И вот мой ответ!

В тебе закипает ярость, и чакры со свистом устремляются к четверке ракшасов и двум стражникам-людям, выбирающимся из чащи. Отточенные кольца все никак не кончаются, возникая у тебя на пальцах и запястьях непонятно откуда, – но ты только рад этому! Воздух звенит, в страхе расступаясь перед сплошным потоком смертоносного металла, выгнутые лезвия рассекают врагов на части, но окровавленные обрубки продолжают шевелиться, смеясь над тобой, и ты исступленно полосуешь все, что шевелится, своим чудесным оружием.

– Вы мертвы! Мертвы! Я заставлю вас умереть навсегда!

– Заставь, достойный брахман! – слышится сзади. Пред тобой – убитые туги-душители, которых ты принес в жертву богине Кали.

– Давай, брахман, убивай! Убивай еще и еще – мы не обидимся. Ведь мы и так мертвы – благодаря тебе!

– Зачем вы вернулись? Чего вы хотите? Или вам плохо в чертогах Кали?

На этот раз ты не спешишь пускать в ход возникший у тебя в руках лук.

– Нам хорошо, Брахман-из-Ларца! Нам дивно хорошо! – шелестят со всех сторон голоса мертвецов. – И мы пришли забрать тебя с собой. Ты заслужил блаженство, заслужил отдых в нашем обществе!

– Может быть. Но мое время еще не пришло. Отправляйтесь назад и оставьте меня в покое!

– Нет, мы не уйдем без тебя! Мы любим тебя, мы в восхищении от твоих способностей, мы хотим, чтобы ты тоже вкусил…

– Уйдите прочь!

Нужные слова приходят сами, перед глазами вспыхивают знакомые символы вызова – и тетива лука со скрипом ползет к уху.

Грохот.

Треск разрываемого в клочья Мироздания.

Огненный вихрь.

Все вокруг горит, мгновенно обращаясь в горячий пепел, который уносится ветром к серым небесам, очистительный смерч мечется по жуткому лесу, сжигая все на своем пути: оживших мертвецов, неправильные деревья, гниль, мерзость, Жизнь и Смерть…

Ты открываешь глаза.

Потусторонний лес медленно проступает сквозь гаснущее дымное зарево. Поднимаются, ухмыляясь, испепеленные мертвецы – ты ничего не добился!

– Мы любим тебя!

– Мы восхищены тобой!

– Иди к нам!

Жадность скользких рук, кривые изломы когтей.

И вдруг:

– Дрона, я люблю тебя!

Это была она!

Та самая женщина из твоих снов, которую ты всякий раз брал силой, лишь потом сознавая, что поступал подло, мерзко, неправильно…

– Пойдем со мной…

Тает, истончаясь туманной дымкой, колдовской лес, блекнут бессильные призраки убитых тобой людей и нелюдей, остается только она.

Ты шагаешь ей навстречу – и проваливаешься в омуты ее всепрощающих глаз.

Дом.

Твой собственный дом.

Нет, не так!

Ваш с ней дом.

Ты лежишь, блаженно раскинувшись на ложе, ощущая на груди тепло ее ладони. Не было звериной страсти, похоти, вожделения – только теплота и нежность.

"Наверное, это и есть Любовь!" – вдруг понимаешь ты. Любовь, которой ты не знал раньше. Любовь, которая правила миром задолго до. того, как ей на смену пришли Закон и Польза.

Простота Золотого Века.

Значит, и в этом далеко не лучшем мире осталось еще место для Любви?! Значит, и ты, не знавший матери Брахман-из-Ларца, впитавший с младых ногтей лишь Закон и Пользу, способен Любить?!

Как жаль, что это всего лишь сон!

Шорох в соседней комнате.

Ты вздрагиваешь, тут же понимая, что зря беспокоишься – это проснулся ваш малолетний сын.

Да, у вас есть сын, и будут еще дети, много детей!

Все, как у людей.

Ты улыбаешься (да, во сне ты знаешь, как это делается!) и осторожно, чтобы не разбудить жену, поднимаешься с ложа.

Что, малыш, проснулся?

В следующий миг ты застываешь на пороге детской, не в силах сдвинуться с места, не в силах закричать, сделать что-нибудь – ты можешь только стоять и смотреть!

Смотреть, как по комнате расхаживает чернокожий Опекун Мира, баюкая на руках вашего сына.

Вишну пел колыбельную.

* * *

Ты проснулся от собственного крика.

Приписка в конце листа,текст читался с трудом, словно писавший был пьян, и свистопляска знаков обрывалась в бездну обугленной кромки…

Я, Дрона, сын Жа…

Что?!

Иногда мне кажется, что я схожу с ума, и тогда я тихонько плачу до самого рассвета, я, Мародер из Мародеров, иллюзия во плоти…

Отрывок из тайной рукописи Вьясы-Расчленителя по прозвищу Черный Островитянин, главы островной обители близ слияния Ганги и Ямуны, 5-й день 8-го лунного месяца

Со стороны протоки раздались вопли – человеческие голоса, в которых уже давно не было ничего человеческого.

– Преты[109]109
  Прет – пращур, нежить, неприкаянный дух мертвеца.


[Закрыть] шалят, – равнодушно бросил я, дуя на горячую кашу-толокнянку. – Кто-то явился, вот они и шалят…

И рассмеялся, едва не забрызгавшись варевом. Меня всегда разбирало веселье, когда я видел Дрону таким: посох мгновенно превращается в лук, кожаный колчан успевает перекочевать поближе к хозяину раньше, чем вы успеете прищелкнуть пальцами, а на скуластое лицо Брахмана-из-Ларца нисходит отрешенный покой.

Таким я его не боялся.

Я боялся его другим – каким он вышел из челна год тому назад.Вышел и прищурился на меня словно на мишень.

* * *

Я – Вьяса-Расчленитель.

Многие зовут меня Черным Островитянином, но я не обижаюсь. Потому что черный. Потому что островитянин. Потому что стар, стар с самого детства, и опять же с самого детства наобижался всласть. Под завязку. На судьбу-злодейку, на причуды Опекуна Мира, по чьей прихоти я вообще родился, и родился уродом, на самого себя, на мать и отца… Хватит. Теперь я преисполнен степенности, я рассудителен до сыпи на языке и заворота мозгов, я давно не корчу из себя шута-виб-хишаку, а ученики мои посыпают макушки прахом от моих ног.

Да, ученики. Островок, где я раньше прятался от насмешек, к сегодняшнему дню превратился в много-ашрамную обитель. Моя жена Гопали счастлива, дети вместе с юными брахмачаринами погружены в изучение Святых Вед, внуки резвятся на берегу, и мычание трех коров сладостным напевом разносится окрест!

Опекун Мира, Вишну-Даритель, ты слышал: я хороший!

Крикнуть погромче?

Я такой хороший, что ты можешь не беспокоиться по поводу нашей с тобой сделки…

Мы ведь оба не из породы болтунов? К чему посвящать богов и людей в тесные отношения прекрасного светоча Троицы и мудреца-урода, погрязшего в комментариях к Писаниям?! К чему орать на всех перекрестках, что вышеупомянутый мудрец-урод время от времени живьем появляется в имении досточтимого Опекуна? Да, аватара, да, своя рука владыка! – и все равно, мы-то знаем, что так не принято… Тс-с-с! Появимся тихонько, без помпы, побродим туда-сюда, посудачим с Опекунчиком о разных разностях – и в "Песни Господа" по заказу хозяина-хлебосола добавится новая строфа! Новая, свежеиспеченная, или переделанная часть, или… Или-лили. Так говаривал в юности мой замечательный папочка – не тот Спаситель-риши, которого все считают родителем Вьясы, а настоящий, который просиживает задницу на хастинапурском престоле, кокетливо отпихиваясь от титула раджи!

Вот именно, что или-лили…

Я – умница. Веды с комментариями для учеников, разговоры о погоде и починке крыши – для Гопали, любимой супруги, летопись Второго Мира – для Второго Мира, пропади он пропадом, "Песнь Господа"-для Опекуна Мира…

И эта рукопись как способ показать всем волосатый кукиш за их спиной.

Я уверен: Вишну прекрасно осведомлен о моих тайных записях. Ты ведь умен, светоч Троицы?! Ты отлично понимаешь: цепным мудрецам надо давать возможность выговориться, поплевать ядом втихомолку, иначе у них пропадает аппетит и расторопность! Вот я и верчу кукишем, я, Вьяса-Расчленитель по прозвищу Черный Островитянин…

Великий человек, рассчитывающий прожить еще лет сто, не меньше.

Боюсь умирать. Очень боюсь.

И даже не потому, что сомневаюсь, впрямь ли частичные воплощения Опекуна Мира после смерти обязательно попадают к нему в Вайкунтху?

Знай я это наверняка, я боялся бы смерти еще больше.

Ее призрак, видение Морены в одеждах цвета запекшейся крови, возник передо мной год назад – и смерть носила имя Дрона.

Я вышел ему навстречу, приветливо улыбаясь, хотя внутри меня все обмирало и поджилки тряслись гнилым пучком соломы на ветру. Видеть Брахмана-из-Ларца мне довелось лишь тогда, когда он был еще совсем ребенком, но узнал я его сразу. Мы с ним похожи – не внешне, потому что я чернокожий урод, а он вполне нормален. Просто мы оба никогда не были детьми.

Это сближает. Я смотрел на Дрону и вспоминал слова Вишну, произнесенные богом давным-давно:

– Знаешь, Вьяса, твоя "Песнь…" превосходна в качестве колыбельной! Если правильно поймать ритм в той части, где про любовь… Ты хоть сам понимаешь, что создал?

Я понимал, что создал.

Тебе б так понимать, Опекун…

И еще я понимал: узнай Дрона о роли, которую я сыграл в его жизни, райские сферы откроются для меня гораздо быстрее, чем предполагалось.

К счастью, Брахман-из-Ларца пребывал в неведении. Он приветствовал меня должным образом, он попросил разрешения остаться на недельку-другую в пределах моей обители, он уже беседовал с моей женой, а я все стоял, отирая холодный пот, и глупо ухмылялся.

Содрать с лица гримасу натужного радушия было выше моих сил.

Он остался на год.

Зализывать раны.

Либо все, что я слышал о сыне Жаворонка, – гнусная ложь, либо где-то кто-то оборвал корку "Песни…" с раны его души. Оборвал грубой рукой целителя. Промывать язву больно, но это путь к выздоровлению. Визит к панчалам и оскорбительный ответ Друпады-Панчалийца послужили лишь толчком. Если раньше Дрона искал знаний брахмана и мастерства кшатрия, меряя Второй Мир подошвами своих сандалий, то сейчас он хотел иного.

Он хотел… да, я понимал его. За это я продал душу Опекуну Мира. За возможность тихо спать с любимой и любящей женщиной, за сияющие взгляды детей и учеников, не замечающих твоего уродства, за мычание коров под стрехой хлева, за жизнь человека.

Нет, не так: за жизнь – человеком.

Брахман-из-Ларца, сам не понимая того, мечтал о близких людях. Это превратилось у него в навязчивую идею. Разыскать тех, в ком могли сохраниться хоть искры былой привязанности, раздуть из них костерок, заслонить собой робкий огонь от дождя и ветра… Но Панчалиец плюнул ему в лицо, Наездник Обрядов из Шальвапурской обители перешел в мир иной, Жаворонок-отец принудительно наслаждался воздухом Вайкунтхи и был недосягаем… Дрона вспомнил про меня. Чернокожего Вьясу из своего детства. Я думал, он явился убивать меня, а ему просто больше некуда было идти.

Клянусь: если моя "Песнь…" несовершенна, если ее власть над душами не безгранична, если я ошибся, проиграл, я сперва напьюсь, как чандала-скорняк, а потом вознесу благодарственную молитву!

Знать бы еще – кому…

* * *

Вопли со стороны протоки приближались. Вне сомнения, шайка претов углядела добычу, которая не знала, что ей ничего не грозит.

Добычи – они такие… умом не блещут. Стать претом проще простого. Сидит рыбак в челне, рыбку ловит, а у самого одно на уме: буренка по второму разу отелиться не может! Вот беда! И так это дело рыбака заботит, что больше уж ни о чем другом и думать не получается! Одна буренка в мыслях… Вода плеснула, челн качнулся, судьба подхихикнула – короче, утонул рыбак. Тело баграми ловили, да не выловили, женка повыла да успокоилась, дети-сироты куличи из грязи лепят… а тут на пятые сутки к полуночи отец семейства является.

В гости. Бродит вокруг хлева, сам весь синий, распухший, гирлянды из водорослей, рачьи клешни вместо браслетов, стучится под окном и у ворот – и буренкой интересуется. Вдруг отелилась, родимая! Если не кликнуть брахмана или ятудхана, чтоб отпугнул (первый – молением, второй – заклятием), то с месяц ходить будет. Потом перестанет. Память отшибет – куда ходить. Сперва память, потом речь. Осядет прет в камышах, станет по ночам выть да жаловаться бессловесно, еще пару-тройку таких же бедолаг отыщет… Общество любят.

А как пройдет мимо нездешний человек, так преты и повылазят. Ковыляют следом, спотыкаются, руками машут, глотку дерут – жалуются. Кто сведущ, тот сплюнет трижды и обойдет претов посолонь, они и сгинут. А кто несведущ, тот бегом… он бегом, а они следом.

Если на ногу не скор – захороводят. Дорогу спрячут. Бегай потом от них до рассвета… Помню я, Дрону первый раз двое претов углядели. Как же, остальным на них плевать, а тут человек новый, душевный… Я ему тогда забыл объяснить, как да что, а после уж и незачем объяснять стало. Двое претов, две стрелы, одна мантра… ох и полыхнуло! Аж с того берега видно небось было! Вот и сейчас: я и встать-то не успел, а у него уже смерть на тетиве. Жало странное, на лягушку похоже, а оперенье сизое, в четыре пера. Внучата мои поначалу все дергали: покажи стрелу, покажи, как ножик кидают, покажи, дай подержать, научи… Хорошо хоть, отказался. Ни к чему им, внучатам, эти штуки кидать-швырять! Для иного их рожали.