Текст книги "Черный Баламут. Трилогия"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 76 страниц)

Что говорите?

Глупости порю, говорите?!

Правильно говорите: и глупости, и старичок не Докапала, и не во мне дело…

На круче к тому времени с дюжину мальчишек объявилось. Пятеро сразу прочь умчались, помощь звать, двое покрепче ухватили по каменюке и вниз ломанулись, старичка спасать… остальные орут во всю глотку.

– Держитесь, Наставник! – орут. – Наставник Дрона, держитесь!

Он и держится – нам бы всем так держаться!

Яджина дочка уж и хрипеть начала.

Я вверх глаза зажмуренные поднял: у пары мальцов на круче луки натянутые объявились. Один гибкий, беленький, кудри вроде хлопка, а второй чернявый, горбоносый, и зенки бешеные! Что говорите? Да нет, не луки, у луков зенок не бывает – мальцы такие!

Ну, думаю, конец старичку!

Расстреляют из благих побуждений!

Дурень я вышел: мальцы сперва по стрелочке точняком в Яджину дочурку положили, после по второй, по третьей… Старичок Дрона умненький попался: как свист услыхал, так хватку усилил и замер словно барельеф: Громовержец Вихрю скулы сворачивает! Ни ресничкой не шелохнул, крокодилица – и та лишь слабо вздрагивала, когда в нее стрелы входили!

Встал старичок, отряхнулся, на зверя смотрит.

Дохлая гадость перед ним.

А я на старичка смотрю. В жизни не видывал, чтоб у человека после встречи со смертушкой скучное лицо было! Вроде каждый день его крокодилицы жрать кидаются… Умылся по новой, пацанов с камнями по плечам хлопнул, тем, что с луками, пальцем погрозил – они на круче чуть меж собой не передрались, задиры!

И на кручу вперегонки с малышами ринулся.

"Вот тут меня по башке садануло, плошка наземь, а брык – и темнота.

Хорошо… даже брюхо урчать перестало.

– Вставай!

О моя родина, моя прекрасная родина! О мои братья-кумбханды с вашими невинными забавами, герои, рожденные от противозаконных браков, дикие, необузданные, приемлющие любую пищу кроме дозволенной, плуты и весельчаки!

– Ну вставай же!

О женщины моего народа! Увижу ли я вас вновь, коротконогие красавицы с большими "раковинами", поющие во хмелю ругательные песни, с глазами, удлиненными пламенно-алым мышьяком, подчеркнутыми сурьмой с горы Трикадуд? Соединюсь ли с вами под звуки труб, литавр и барабанов, под рев ослов, верблюдов и мулов на приятных тропинках при всеобщем обозрении?

– Вставай, скотина!

Доведется ли мне со сверстниками, утвердив свою власть на горных тропах, напасть на зазевавшегося путника, по-разбойничьи ободрать его и избить, превосходя числом? А потом наполнить утробу крепкими напитками из зерен и патоки, заседая краденной у горцев-нищадов бараниной и говядиной с чесноком, луком и клубнями растения гандуша, острыми и вонючими?

…Пинок в ребра живо вернул меня к действительности.

Пинал, разумеется, Яджа-бабун, а стоявший рядом Панчалиец задумчиво обматывал тряпицей разбитый в кровь кулак. Ага, ясно: он меня по маковке трескал, царище! Желал в гневе расколощщматить зеркало, да не Учел крепость кумбхандовой башки!

Осколки смоляного зеркала валялись рядом с моим носом, и в одном из них навечно застыло изображение крокодильего хвоста с торчащей стрелой.

Я, кряхтя, вскочил и изобразил готовность выполнить любой приказ.

– Я тебе другую служанку подарю, – кусая губы бросил Панчалиец. – Я тебе тысячу служанок подарю! Десять тысяч! Только сделай что-нибудь! Ну не воевать же мне с ними?!

– Служанку? – Яджа отрешенно глядел в пространство, не мигая. – Служанку подаришь. Тысячу, Или десять. Теперь коровами не отделаешься..

И обернулся ко мне:

– Беги к ручью, принеси воды. Только одна нога.здесь, другая там! Сперва мне показалось, что я рехнулся. В ослепительно-диких глазищах Яджи-бабуна, взгляда которых хватало, чтобы очарованный юноша вмиг скончался престарелым дедуганом, в них стояли слезы.

Вон одна по щеке ползет, муха слюдяная… Я стремглав выскочил из хижины, подхватил бадейку и со всех ног понесся прочь.Чтоб не видеть.

– Скажете, глупо? Скажете, не бывает? Скажете, не тот Яджа человек, да и не человек вовсе? Правильно скажете: и глупо, и не бывает, и не человек… Сейчас, погодите, я только высморкаюсь – и продолжу.

* * *

У ручья хлебало жижицу вепрячье семейство. Клыкастый боров вдумчиво хрюкнул, косясь в мою сторону, и я решил не испытывать судьбу. Ноги сами свернули левее, к речке, затопотали, зашлепали босыми пятками по лесному разнотравью…

Съехав задом по речному косогору, я в туче песка оинулся к воде. Этот приток Ганги всегда славился обилием рыбы, но сейчас жирные пескари интересовали меня в последнюю очередь. Бадейка забулькала, наполняясь, я пнул ногой доставучего рака, он, зар-раза, цапнул меня клешней за икру! – и я помчался обратно.

Яджа-бабун ждать не любит.

Как выяснилось, он и не ждал. Уже вовсю дымилась жаровенка в форме черепахи, уже грибы-духомо-ры и жеванные мной снадобья ждали своего часа, а сам ятудхан был бледен как смерть и стращал Панчалийца глухим бормотанием.

Я плеснул водицы в котелок и подвесил над огнем – закипать.

Заговоры на порчу и сглаз только под кипяточек и творить! Что ж я, дурень безмозглый, чтоб не уразуметь: Яджа озлился всерьез. Последний раз он творил похожий заговор, награждая царя с длиннющим имечком, которое я не запомнил, тягой к людожорству. Царь вник, схарчил всех сыновей мудреца Лучшенького, рыгнул и пошел спать, а дело о порче свалили на другого мудреца, Всеобщего Друга.

Дым стоял коромыслом, к разборке подключились все, включая Миродержцев, а мы с хозяином легли на дно в Нижней Яудхее и наслаждались жизнью.

В смысле, хозяин наслаждался, а я – как обычно.

Тем временем Яджа разошелся не на шутку. Корча жуткие рожи, он приплясывал вокруг жаровенки, сыпал во все стороны пригоршни снадобий, бормотание сменялось гортанными выкриками, и мне все чаще слышалось:

– Грозный! Грозный, сын Шантану-Миротворца! Грозный, регент Хастинапура!

Я понял, что пора.

Улучив момент, я подхватил с огня котелок с кипяточком и кинулся к ятудхану. Он принял котелок из моих рук и дико вперился в пузырящуюся поверхность. Панчалиец с ужасом смотрел, как раскаленный металл бессильно шипит в ладонях ятудхана, и радже было изрядно не по себе.

– Будь проклят! – возгласил Яджа-бабун, трижды плюя в котелок.

Кипящая вода в ответ рванулась ему в лицо.

Вся выплеснулась.

Без остатка.

Как он заорал! Клянусь мошонкой Брахмы, меня аж подбросило! Да что там меня, Панчалиец опомнился и вовсе снаружи… Мы с раджой прижались друг к другу, словно любовники после долгой разлуки, нас колотило мелкой дрожью, а из хижины не доносилось ни звука.

Умер, что ли?!

Что говорите?

Ничего не говорите?

Ну и правильно делаете…

Когда Яджа-бабун показался на пороге, я вскрикнул. От ужаса и изумления. Ошпаренная рожа ятудхана напоминала кровоточащий кусок говядины, кожа полопалась, источая вонючую слизь, но правый глаз он каким-то чудом спас. Зато левый напоминал перепелиное яйцо, которое неведомый шутник криво засунул в глазницу.

Предварительно выдрав по волоску брови и ресницы.

– В-воду! – Язык плохо слушался ятудхана. – В-воду где б-брал, твар-рь?!

– В речке, – честно ответил я (на вранье сил не осталось). – В Ганговом притоке…

– М-мать!..

Честное слово, я не понял, что он хотел этим сказать.

Записки хастинапурского брахмана, служителя центрального храма Вишну-Опекуна, точная дата записи неизвестна

…Странный сон.

Будто стою я перед знаменитым барельефом "Харихара-мурти". Тем, где у изображенного бога левая половина тела держит раковину и диск – символы Опекуна Мира, а правая – трезубец, четки и расколотый череп, символы Разрушителя.

Стою, любуюсь, преисполняюсь благоговения…

И кажется мне: смотрит бог через мое плечо, да еще так пристально смотрит! Я поворачиваюсь, а за спиной у меня другой барельеф: "Ганга нисходит с неба на землю". И хотите верьте, хотите нет – губы у Матери рек, текущей в Трех Мирах, шевелятся! Я по губам читать не мастак, да и вообще: где это видано, чтоб во сне за говорящими богами подсматривать?!

Хочу проснуться и не могу.

Только и слышу далеко-далеко, еле различимо:

– …не угомонится. Кому месть не суждена, тот месть детям передает. Сам знаешь, Опекун…

Тут я и проснулся.

Все.

Воспоминания Вишну, Опекуна Мира, записанные им самим, 27-й день зимнего месяца Магха.(«За сорок восемь лет до конца света». Приписка Жаворонка)

…опоздал.

Я, Опекун Мира, опоздал!

Этот упрямый мерзавец, эта панчалийская Дубина вместе со своим кривоглазым ятудханом, по которому Добрую сотню лет плачет пекло… они уже стояли у алтаря. И я краем уха уловил лишь эхо сакраментальной формулы, последнего оружия смертных крыс, загнанных в угол клыкастыми обстоятельствами, оружия, которым небесные мамы пугают маленьких богов:

– Если есть у меня хоть какие-то духовные заслуги…

Проклятье! Этого я не учел! Падение столицы панчалов, разгром войск Друпады и публичный позор самого Панчалийца, вынужденного склониться перед Грозным и Брахманом-из-Ларца… Что еще?! Ах да еще плодородная Ахиччхатра, стратегически бесценная провинция, которую пришлось отдать Дроне в кормление! Страдания последнего времени добавили Друпаде изрядное количество Жара. Вон какой орео-лище светится, пожалуй, что и хватит…

Впрочем, поглядим, сколько детишек-мстителей он запросит у судьбы и нет ли у меня возможности направить обряд в иное русло.

Лжебрахман Яджа как раз хлопотал у глиняного сосуда с освященным маслом. Я принюхался и грязно выругался про себя. К сожалению, освящено было масло самым что ни на есть подлинным брахманом, с соблюдением ритуала, и придраться было не к чему. Тогда я торопливо принялся изучать сперва алтарь, а потом ятудхана с раджой. Вдруг в суматохе забыли уложить волосы в "Раковину-Капарду", пренебрегли омовением ног, ошиблись в тембре произнесения мантры, упустили какую-нибудь мелочь в обустройстве молельного места… Нет! Чисто! Ни лазейки, ни малейшей щелочки, в которую бы я сперва сунул кончик мизинца, а там бы и влез целиком, во всем величии и гневе.

Увы мне! Колдун-страхолюдина знал Черную Яджур-Веду назубок, и в стенах его обряда отсутствовали бреши.

Мне оставалось одно– кусать губы и ждать.

Ждать случая.

Оба участника моления выглядели безукоризненно в любых отношениях: причесаны, омыты и умащены, украшены гирляндами из мелких цветов бильвы, от запаха которых меня мутило… Да и время проклятый Яджа выбрал наилучшее – те густые сумерки, что наступают по прохождении первой трети ночи, за исключением начальных восьмидесяти мгновений.

Этот час от века установлен для бродящих по желанию якшей, гандхарвов и ракшасов, а также для свершения тайных молений.

Чтоб тебя Кобылья Пасть всосала, ятудханище… Алтарь напоминал собой перевернутый лотос с удлиненными лепестками. На каждом лепестке в окружении узоров "плетеные венки" и "драконов зуб" изображались ездовые животные суров: гусь Брахмы, крыса Ганеши, павлин Княжича-Полководца, баран Агни, бык Шивы… Моего орла, простоватого гиганта-обжоры, там, разумеется, не было! Вдобавок над крайним лепестком, где красовался белый бык, сгущалось видимое лишь божественным зрением облако, и в багряно-синей глубине его смутно проступал трехглазый лик.

Ну ему-то, ему-то что здесь понадобилось?! Я обругал себя за истерику и тихо отступил в тень,-стараясь не привлечь к себе внимания Разрушителя. Уж не знаю, какого бхута Шива вздумал понаблюдать за обрядом Панчалийца – но связываться с Синешеим я не собирался.

Оставалось надеяться, что скоро ему надоест. Оргий не предвидится, похорон – тоже, а остальное Шиве не по вкусу.

– Где твоя супруга? – хрипло спросил Яджа-ятудхан, продолжая делать пассы над дощечками для добывания огня и сосудом с жертвенным маслом.

Изуродованная рожа колдуна шла пятнами, странно напоминая закат в горах Виндхья.

– Сейчас приведут. – Друпада отрешенно наблюдал за действиями своего лжебрахмана. – Уже послал…

Почти сразу в коридоре прошелестели шаги, и робкие пальцы заскреблись в дверь.

– Привели? – с нетерпением крикнул Панчалиец.

– О великий раджа… – донеслось снаружи. – О гордость кшатрийского рода…

– Короче! Где моя жена?!

– Супруга великого раджи сообщает, что уста ее намазаны ало-сиреневой помадой, по восемь золотых за гороховый стручок, а тело умащено чистыми благовониями, также она объявила, что страдает головной болью и не готова для немедленного обретения потомства. Посему просит отменить обряд и обождать еще немного ради благоприятного исхода дела!

Лицо Друпады исказилось гневом. Кулаки-кувалды судорожно сжались, белея костяшками, словно Панчалиец душил воображаемую супругу, но один-единственный взгляд Яджи приковал раджу к месту.

– Когда алтарь возведен, а яджус произнесен устами сведущего в тайнах, почему бы и не осуществиться моим желаниям? – сквозь зубы процедил ятудхан, и его тощая мальчишеская фигура вдруг натянулась стальной струной. Звонкий хлопок в ладоши, гортанный выкрик – и вновь Яджа стоит над сосудом с маслом, как если бы ни на минуту не отрывался от своего занятия.

– Прогони слугу, – властно бросил он Друпаде. – Завтра отдашь его мне. Болтает много. А твоя супруга… она сейчас придет.

Ятудхан облизал сухие губы-шрамы необыкновенно длинным языком и тихо повторил:

– Сейчас придет… сука.

Панчалиец притворился глухим.

Пока они ждали упрямую царицу, я повторял про себя гениально короткий яджус, только что выплюнутый ятудханом, и думал о возможностях его применения. Надо будет поиграться в "Приюте…", попробовать доработать ритм и ввести в "Песнь" вспомогательным рефреном – может выйти очень неплохо. Даже очень хорошо может выйти. Все-таки у людей есть чему поучиться, и надо иметь вместо головы тыкву с кашей-толокнянкой, как у этого престарелого мямли Брахмы, чтобы пренебрегать возможностью пополнить свой арсенал.

Хоть какое-то занятие, пока эти…мстители обряды вершат!

Не смешно ли: я, Вишну-Опекун, светоч Троицы, в бессильном гневе наблюдаю, как парочка сумасбродов намерена сунуть палки в колеса моей колесницы? Моего замечательного замысла относительно миропорядка, моей Опеки над безалаберным Вторым Миром?!

Нет.

Не смешно.

От скуки и раздражения я принялся вспоминать случаи, когда гневный бог рискнул самовольно вторгнуться в совершение чужого обряда. Добиться своей цели таким способом удалось лишь единожды: это когда яростный Шива разнес вдребезги жертвоприношение Южанина, своего тестя! Так на то он и Шива… Зато остальные попытки успехом не увенчались. Ганга, Мать Рек, упав с неба на землю, прервала благочестивые моления подвижника – и мудрец в гневе единым глотком осушил великую реку, после чего пришлось долго молить его об отрыжке. Индра взашей прогнал с неба наглого раджу, которого отправил туда силой обряда аскет по имени Всеобщий Друг, и бешеный аскет создал для раджи новое небо, новый рай, новые сферы… Всеобщий Друг собрался уже создавать нового Индру, и мы еле уговорили его сменить гнев на милость и остановиться на достигнутом.

Да и мне самому есть что вспомнить, прежде чем начинать таскать орехи из жертвенного огня!

Нет уж, мы подождем, нам привычнее брать под Опеку, нежели ломиться пьяным вепрем в чужую крепость…

Дверь отворилась без скрипа, и в проеме показалась жена Панчалийца. Рослая красавица лет восемнадцати – на первый взгляд и двадцати пяти – на второй. Одета она была с аляповатой роскошью провинциалки из глухих мест, которую раджа-папаша с удовольствием сплавил богатенькому жениху. Златотканая парча, шелк, атлас, ожерелья и гирлянды в три слоя, высверк диадемы в пышно взбитых волосах, серьги-бочоночки с "кошачьей искрой" оттягивают покрасневшие мочки ушей – хоть на рисовое поле выставляй, пугалом!

Это я так, со злости.

Шла женщина, неестественно выпрямив спину и пялясь в пустоту тусклым взором. Еще бы. Если тебя, как упрямую козу, волокут коридорами на веревке-заклятии, то можно вообще зажмуриться – к чему оно, зрение? Сомневаюсь, что завтра супруга раджи вспомнит о сегодняшних событиях даже как о кошмарном сне. На всякий случай я по-особому всмотрелся: нет, и тут нарушения отсутствовали. Пятый день после месячных очищений – время благоприятное и от века предназначенное мужу для посещения жены с целью зачатия.

Предусмотрительность ятудханчика-кривоглазика стала меня забавлять.

А трехглазый лик все клубился в жутком облаке, все смотрел с безразличием, но убираться прочь, похоже, не собирался.

Эх, Шива-Шива, Милостивец ты мой, насквозь провонявший погребальной сажей и мочальной аскезой, ну почему с тобой так трудно договориться?!

Мы бы вдвоем… Я на миг зажмурился, представляя себе возможности союза с Разрушителем и открывающиеся после такого альянса перспективы. Затем с сожалением расслабился и вылил на себя ушат воображаемой воды. Желательно родниковой. Ледяной. Чтоб дух захватило.

Сомневаюсь, что в союзе-мечте мне была бы отведена главенствующая роль. Синешеий – это вам не персик в меду и не старший братец Индра, которому голову морочить проще, чем Медовоокому[114]114
  Медовоокий – одно из прозвищ Агни, Пожирателя Жертв, бога огня.


[Закрыть] горсть воды вскипятить!

Ладно, проехали.

– Гони ее в угол, – не оборачиваясь, приказал Яд-жа Панчалийцу. – Пусть сидит и не рыпается.

– Приказать? – Сперва я даже вздрогнул, сообразив, что этот заискивающий вопрос принадлежит Друпаде.

– Что приказать?

– Чтоб не рыпалась.

– Лишнее. Просто пусть сядет и ничего не трогает.

Эк его скрутило, великого раджу! Конечно, когда на твоих глазах упрямую супругу притащили за уши, даже не соизволив оторваться от обрядовой утвари… Это впечатляет. Весьма. До дрожи. Сразу начинаешь думать: а если бы меня?! И смотришь на ятудхана несколько по-иному. Подобострастно смотришь. С уважением. С преклонением.

Взглядом бродячей собаки – пришибет или кость кинет?

И нет под рукой знатока объяснить глупому Панчалийцу: возьмись Яджа связывать заговором самого раджу, ждал бы ятудхана изрядный конфуз! Это красавицу из благоуханного антахпура, чьи победы – унижение младших жен, чьи заслуги – искусно ноги раздвигать, чей норов – муженька разок-другой унизить прилюдно, чтоб было чем в старости хвастаться перед скопцами-подхалимами… Такую дуреху и вязать-то грешно. Ядже малого хватило, чтоб дотянуться и ухватить крючком за пышную ягодицу! Зато воина-кшатрия, племенного быка-царя, пусть даже царь от ятудхановых заговоров в угол жмется, средним пальцем не уцепишь! Знаю, пробовал. Сразу страх в них куда-то девается, как мышь в нору, а на смену страху бешенство лезет. Вот только что боялся, поджилки трусились холодный пот – и уже рога вперед, а в глазах кровавый стяг Адского Князя плещет!

Их вязать – себе дороже.

Вон Индра, Громовержец мой разлюбезный, и тот дайтьев с данавами, родственничков по материнской линии, который век приструнить не может! А все почему? А все потому, что родственнички. Похожи. Он бы хоть раз задумался: возьмись данавы прибрать Индру к ногтю, чем бы дело кончилось?! Только ему задумываться по чину не положено, ему проще воевать: день за днем, год за годом, век за веком!

Ну и пусть его.

Тем временем Яджа уже разжег огонь, воспев хвалу Медовоокому наезднику, что мчится сквозь Мироздание на крутолобом баране. Ублаготворив Агни, ятудхан воздвигся у огня и принялся за работу. Пламя вспыхивало в алтарном углублении, принимая милостыню топленого масла, лепестки с изображениями символов окрашивало поочередно то в лазурно-голубой, то в багрянец и пурпур, ропот гонгов странным образом переходил в пение ятудхана, оставаясь при этом самим собой, мерным рокотом, утробным стоном… Веда Жертвенных Формул плелась хитрой вязью, привычной рогожей, в которой нет-нет да и полыхнет драгоценная нить Черное становилось Белым и наоборот, и мне оставалось лишь восхищаться втихомолку: как же он ее хитро пересобачивал под себя, ятудхан-урод, гений чащобный, упрямый Яджа! Ароматный дымок тек из курильниц в углах покоев, кружил голову вкрадчивым дурманом, я, забыв обо всем, любовался творимым молением словно произведением искусства, не забывая поглядывать в сторону трехглазого лика, черты которого, впрочем, оставались совершенно равнодушными. Странно, зачем он все-таки явился?

Зачем?!

Отвлекшись, я пропустил тот момент, когда пламя на алтаре раскрылось алым цветком киншуки, лишенным запаха. Сердцевина цветка на миг просияла ослепительной белизной, и почти сразу Яджа сорванным голосом возвестил:

– На погибель Гангеи Грозного по прозвищу Дед!

Смутный призрак замерцал в глубине пламенного венчика. Он сгущался, обретал черты, формы, и вместе с ним обретал ясность трехглазый лик в облаке-соглядатае. Припухшие веки открыли третий глаз, сплошной, без зрачка, изнутри полыхнула нестерпимая зелень, дрогнули крылья нервного носа, и чувственные губы приоткрылись словно для поцелуя.

Я так и не понял до конца, кто же на самом деле возник в алтарном огне: мужчина или женщина? Двуполый силуэт, облаченный в кольчатое сари или в доспех удивительного покроя, существо вне способности брать или отдавать, видение того невозможного времени, когда разделение уйдет, оставив престол единству. Лишь одно было видно отчетливо: на голове существа, заказанного на погибель Грозного, вызывающе торчал клок волос, гордый хохол, напоминая собой гребень удода. Хохлач робко протянул руки из пламени, пытаясь коснуться Яджи, отдернул пальцы, потянулся к будущему отцу…

Смех Шивы услышал только я.

Губы Разрушителя сложились бантиком, и вместо поцелуя Шива плюнул. Плевок вырвался наружу, по мере движения твердея, застывая, превращаясь в женскую фигуру… Я сразу узнал ее. Бенаресская Мать, царевна Амба, похищенная, а затем отвергнутая Грозным. Та самая, из-за которой Гангея сражался со своим учителем на льду Безначалья.

Та, что жаром своей аскезы сотрясала основы Мироздания.

Теперь становилось ясно, какой дар она попросила у Синешеего и зачем Разрушитель явился наблюдать за страшным обрядом!

Шива всегда выполнял свои обещания.

Женщина-плевок слилась с двуполым образом в алтарном пламени, и я вздохнул с облегчением: сердцевина цветка опустела, но вместе с исчезновением будущего ребенка-мстителя исчез и трехглазый лик.

Впрочем, вмешаться напрямую я по-прежнему не мог.

Оставалось только ждать и завязать себе на память узелок: присмотреть за Хохлачом, когда тот (та?!) появится на свет.

Смерть Гангеи Грозного в ближайшие лет пятьдесят-шестьдесят меня никак не устраивала.

– На погибель Наставника Дроны по прозвищу Брахман-из-Ларца! – выдохнул Яджа, дергая изуродованной ожогами щекой.

На этот раз огненный цветок был вдвое больше. Еще бы, ведь теперь в его сердцевине объявилась целая колесница! Сперва я подумал, что Дроне суждено погибнуть под ее колесами, потом обругал себя за глупость – ведь не станет жена Друпады рожать целую повозку! Но в колесничном "гнезде" уже возник человек. Возник сразу, рывком, мгновенной вспышкой, и я помимо воли залюбовался им.

Широкоплечий юноша с царственной осанкой, руки подобны слоновьим хоботам, дыхание напоминает шипение разъяренного нага, а дерзкий взгляд соперничает с игрой алтарного пламени. И зарницы играют на поверхности роскошного панциря, на бляхах колчана с длинными стрелами, на отделанных золотом ножнах меча…

– Да нарекут тебя Сполохом[115]115
  Сполох – иначе Дерзкий Огонь, Вспышка – (на санскр. Дхриштадьюмна), сын Друпады-Панчалийца, один из героев Великой Битвы.


[Закрыть]!

Вопль Яджи спугнул очарование, и я вновь проклял себя за праздное любопытство.

Говорят, я самый утонченный из братьев-Адитьев и даже из всех Тридцати Трех.

За что и страдаю.

Любуясь Сполохом-убийцей, я упустил момент зарождения образа, когда мог – рискуя, напрашиваясь на грандиозную оплеуху! – но мог частично вторгнуться в обряд, попытавшись направить завтрашний день нужной тропой.

Яджа прорек имя будущему губителю Дроны, что самую малость выходило за пределы полномочий ятудхана. Этот поступок не был прямым нарушением ритуала, он не был даже лазейкой – так, крысиной норой, извилистым ходом червя, но все же, все же, все же…

Теперь Сполох исчез, и время было упущено.

Я лишь отметил про себя: когда ребенок родится и малость подрастет, придется отдать его к моему Дроне в воинскую науку. По воле отца или против – но отдать.

Чтобы лишить возможности поднять руку на собственного учителя.

Зараза-память услужливо подсказала: лед Безначалья, зрители-Миродержцы, и сходятся в смертельном поединке Гангея Грозный и Рама-с-Топором.

Ученик и учитель.

Ладно, всяко бывает. Если Сполох дерзнет-таки, если предназначение пойдет ему горлом, то Опекуну Мира покарать святотатца, не допустив до греха, – дело святое.

Яджа принял из рук Панчалийца чашу бычьей мочи, плеснул бурую жидкость, крутанувшись винтом, – струя обернулась вокруг алтаря посолонь, слева направо, от следующего движения ятудхана святая моча описала "мертвецкое коло".

Все правильно: рожденье на погибель, жизнь и смерть в одном обряде… все правильно.

– На погибель царства! – Хрип Яджи ожег меня словно проволочная плеть.

Что?!

Ахты, тварь!

Я уже был готов вторгнуться в обряд напролом, презрев возможные последствия, но алтарное пламя вдруг взвихрилось смерчем, насквозь пронизанное синевой.

Темной синевой предгрозового неба.

Сперва я подумал, что Шива зачем-то вернулся. Потом решил, что Медовоокий предупредил мою дерзость, намекнув на свою возможную ярость в случае моего вмешательства. Я бы на месте Агни тоже не очень-то жаждал явления незваных гостей в самой сердцевине алтаря. А оскорблять рыжебородого бога, Миродержца Юго-Запада, без причины и повода…

Мне не надо было объяснять: если огонь откажется принимать жертвы, адресованные Опекуну Мира, это не прибавит мне популярности.

Синева в пламени сгущалась, покои охватила тьма оцепенения, и редчайший цветок Саугандхика распустился на алтаре. Только.когда глубина огненной лилии просветлела, явив девичий силуэт, – а я заметил, что приблизился к алтарю почти вплотную, – стало понятно: гнев Семипламенного здесь совершенно ни при чем.

Просто везенье наконец улыбнулось мне.

У Яджи-ятудхана, чье лицо напоминало кусок вареной подошвы, закисали глаза. И во время возглашения призыва "На погибель царства!" белесая капелька гноя тихонько сползла по щеке. Будучи всецело занят обрядом, ятудхан не поспешил смыть ее бычьей мочой или хотя бы отереть краем священной гирлянды из цветов бильвы. Нет, он просто раздраженно мотнул головой, не ведая, что творит… И щека Яджи стала оскверненной, оскверненной по Закону, а гнойная капля слетела с изуродованной щеки прямиком в огонь!

Путь был свободен. Не до конца, но я уже обрел право частичного участия.

Прецеденты имелись.

Именно таким способом Кали-Тысячерукая сумела некогда отомстить благочестивому радже по имени Тростник. Сходив по малой нужде, раджа всего один раз в жизни не поспешил омыть забрызганные ноги! – и частица Кали сумела проникнуть в него. Стоит ли объяснять, что дальнейшая судьба Тростника не вызывала зависти у друзей и знакомых?

Я улыбнулся и шагнул в огонь, протягивая руки к нерожденной девушке.

* * *

– …да нарекут тебя Драупади! – Ятудхан морщился, будто в глаза ему плеснули острым соусом из папайи, любимой приправой дикарей Кишкиндхи.

Морщись, красавец, морщись! Ты ведь меня видел? Ясное дело, видел. Потому и имени для девицы из огня придумать толком не сумел. Тоже мне, имечко – Драупади, в смысле "дочь Друпады"! Не имя, а отчество! Надо полагать, если отца зовут Дубиной, то дочку… Ладно, зачем обижать девушку!

Пусть будет Статуэтка.

Деревянная статуэтка, каких много в лесных обителях.

А мое благословение лишь прибавит маленькой Драупади красоты. Мужчины любят смуглых – говорят, смуглянки горячи на ложе. Говорят…

Я устало вздохнул и собрался уходить.

Рядом с ятудханом бессмысленно моргал Панчалиец, который так ничего и не сообразил, в углу сидела сиднем очарователь… в смысле, очарованная жена раджи и тупо хлопала длиннющими ресницами.

Подражая супругу.

Поддавшись внутреннему толчку, я наклонился к уху Панчалийца и посоветовал ему немедленно сделать с женой то, что помогает деторождению гораздо лучше всяких молений.

Он кивнул.

Машинально.

Небось потом отойдет душой и станет на всех перекрестках орать:

– Боги!.. Благие боги посоветовали мне…

А если еще и добавит, не стесняясь, что именно посоветовали ему боги и в каких выражениях, тогда я явлюсь снова и переименую раджу в Парадрупаду.

В Дважды Дубину.

Уходя, я обернулся.

Тихо мерцало пламя на алтаре, и я еще подумал, что надо будет лет через пятнадцать выдать девочку Драупади за кого-нибудь из хастинапурских царевичей. За кого? Да хоть за всех сразу! Пусть губит царство, сидя в антахпуре и вышивая гладью… Неужто я не смогу составить счастье собственной аватаре?

За что в огне горел?!

Яджа-ятудхан смотрел мне вслед, дергая щекой, и губы его беззвучно шевелились.

"Кришни Драупади" – вот что шептали губы ятуд-хана. .

Черная Статуэтка. Черная.

Комментарий отца Дроны, сделанный через сорок восемь лет после вмешательства Опекуна в обряд «Рожденья-на-Погибель»

Память – такая забавная штука… вроде личного палача.

Вишну тогда вернулся злой и возбужденный. Нас уже давно никуда не выпускали из "Приюта…", отговариваясь заботой о нашем же благополучии, и я мог только гадать, какая оса укусила Опекуна за ляжку.

На следующее утро в имении объявился Черный Островитянин. Явно по приказу Вишну. Опекун уединился со своей аватарой, они полдня носа наружу не казали, а потом, нежданно-негаданно, Островитянин ввалился в мою келью.

Черномазый, глаза-янтари сияют, рыжая бородища серебром насквозь прошита – красота!

Кто сказал, что урод?!

Оказывается, Опекуну срочно пришлось умотать по делам, а приютские ракшасы-охранники остановить Островитянина не посмели.

От него-то первого я и узнал, что стал дедушкой.

Внук у меня родился – Дронин сын.

Признаться, это известие свалилось как гром с ясного неба. Слухами не только земля, но и небо полнится! Знал я, знал, что Дрона семью завел, знал, и кого он на ложе взял. Крипи, жена моего сына, столь огорчившая своим появлением на свет Опекуна Мира, была не в том возрасте, когда рожают детишек. Четвертый десяток на носу, где уж тут потомство заводить! Да и сам я предполагал, что женщина из породы "Брахманов-из-Ларца" должна оказаться бесплодной.

О мужчинах речь не шла: деверь Дроны, Наставник Крипа, имел к тому времени пару отличных мальчишек.

Если, конечно, Вишну мне не соврал, а проверить я не мог.

Думаю, жена Дроны успела смириться со своей участью (если вообще когда-либо собиралась рожать!) но мой упрямый сын твердо решил обзавестись наследником.

И спустя год после разгрома панчалов произнес над алтарем в присутствии жены:

– Если есть у меня хоть какие-то духовные заслуги…

Заслуг хватило с лихвой. Опять же Дрона вполне имел право как брахман самостоятельно провести обряд о даровании ему потомства. Уж что-что, а проводить обряды он умел! Через девять месяцев Крипи благополучно разродилась сыном, а на именины собралась вся хастинапурская знать.