Текст книги "Черный Баламут. Трилогия"
Автор книги: Генри Лайон Олди
Жанр:
Героическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 41 (всего у книги 76 страниц)
ИЩУЩИЙ
Лучшее из повествований, разнообразное в отношении стихов и глав, наделенное тонким смыслом и строгой последовательностью, – о, оно отличается стройностью изложения, будучи исполнено совершенства, и всегда вызывает слезу и скорбь сердечную у хорошего человека!
ТОПОР-ПОДАРОК
Воспоминания Ганеши-Слоноглавца, божества мудрости и науки, рукотворного сына Шивы и его супруги Умы-Горянки, записанные им самим и похищенные слугами Вишну, 24-й день 10-го лунного месяца[105]105
10-й лунный месяц – декабрь-январь.
[Закрыть]
ОМ, ТАТ и CAT![106]106
Три сакральных слога, символизирующих Слово, Дело и Дух.
[Закрыть]
А впрочем… Думаете, легко быть богом-младенцем со слоновьей башкой и невозможностью сменить облик?
То-то же…
Все бабы… хоть и грех дурно отзываться о собственной матери, которую я зову "мамой Умой". Это ж надо: так достать муженька требованиями обзавестись ребеночком, что папа Шива скатал в рулон одеяло, сунул женушке в руки и буркнул:
– Нянчи, дура!
Мама Ума и возмутиться-то как следует не успела, потому что я уже был мокрый и орал во всю глотку.
На обряды восхваления дитяти явились все кому не лень. А не лень было многим. Разглядывали, цокали языками, сюсюкали… "Уроды!" – думал про себя я, уже умея думать, но еще не научившись говорить. Может, это и к лучшему, а то бы я им сказал!.. Наконец возбужденная мама Ума нашла, с кем поскандалить для полного счастья. Выяснилось, что владыка темной планеты Шани и господин шестого дня недели отказался делать младенцу "козу"!
Кощунство!
– Ничего подобного! – возразил владыка планеты Шани. – Просто у меня дурной глаз. Боюсь напустить порчу… Сама знаешь: кто под моим знаком родится, тому счастья не видать! Будет он убит, богатства его расточатся, жены с чадами погибнут, друзья предадут…
– Моему ребенку наидурнейший в Трехмирье глаз – что сандаловые притирания! – гордо заявила мама Ума и именем Разрушителя велела нахалу смотреть.
На меня.
Ну, он и посмотрел. Разок всего посмотрел, даже не в упор, так, зыркнул искоса и зажмурился – а у меня сразу отвалилась голова.
Переполох поднялся! Гости под шумок разбежались, папа Шива вздул болтливую супружницу, а после велел своему любимцу, карле-привратнику, сыскать для меня новую голову. С непременным условием: обладатель головы-замены должен перед этим смотреть на север. Умненький карла обернулся белым быком и ускакал, а вскоре явился назад с головой… кого б вы думали?!
Восточного Слона-Земледержца. Дескать, слон был единственным, кто смотрел на север!
Папа глядь – по пятам карлы несется бешеный Громовержец, кроя папу с его детьми и карлами на чем свет стоит.
– У-у-у, – кричит, – барбары! Слоненка замучили! Разражу!
И ваджрой машет.
Пришлось папе Шиве купать бедного слоника в водах Прародины, возвращать его Индре с новой головой, краше прежнего, а мне первую приделали. Не протухать же сокровищу! Вот и стал я после этого вождем папиной свиты[107]107
Имя Ганеша означает «Вождь ганов», т. е. Вождь Сонмищ.
[Закрыть] и большим докой по части учености. В общем, понятно: народную мудрость «Пусть лошадь думает, у нее голова большая!» – слыхали? А у меня-то голова впятеро поболе конской будет… К чему я все это? А к тому, что именно меня Опекун Мира и попросил:
– Пособи, друг Ганеша, моему Черному Островитянину! Да-да, тому, который Вьяса-Расчленитель! Помнишь, ты Святые Веды в его редакции читал и все бухтел "Хорошо есть, и хорошо весьма!"? Пишет он летопись, а я боюсь: ошибется, запамятует, кляксу посадит – не сохранит для вечности! Ты уж, будь любезен, проследи!
Я хоботом мотнул – прослежу, мол!
Вот и слежу с тех пор. Хороший он мужик, Черный Островитянин, урод вроде меня, только еще смешней! На первых порах грызлись: норов у него – куда там папе Шиве! А потом сошлись. Душа в душу. Я даже узелок на память завязал: помрет Вьяса, я его к себе возьму. В любимцы, вроде папиного карлы. А летопись эта меня и самого увлекла.
Помогаю, а кое-что и лично пишу.
Вот как сейчас: я пишу, а ко мне этот буян заходит, скандалист злоязыкий… Рама-с-Топором.
Папа велел пускать и не связываться. Да, стану я с ним связываться! Он мне в первый раз полбивня отколол, что ж я, дурак, вторым бивнем рисковать?
– Привет, – говорю, – Палач Кшатры! Ом мани! Как живете-можете?
– Живу, – отвечает. – И могу помаленьку. А ты все строчишь?
– Строчу. Про тебя и строчу. Только что закончил.
– Про меня? О чем именно?
– Да как к тебе на Махендру в прошлом году Дрона являлся. Оружие небесное клянчить.
– Интересно, интересно… Прочитать дашь?
– Да читай, – говорю. – Не жалко.
Он и прочел.
Вслух.
"…Однажды Дрона услышал о великодушном брахмане Раме-с-Топором, укротителе врагов, что он желает раздать все свое богатство брахманам. И к Раме, отправившемуся в лес, явился тогда сын Жаворонка и сказал:
– Узнай во мне Дрону, быка среди дваждырожденных! Пришел я к тебе, желая получить богатство.
Рама сказал:
– Все золото и другое богатство, какое было у меня,все отдано мною брахманам, о богатый аскетическими подвигами! Теперь осталось у меня только это тело, драгоценное оружие и различное вооружение. Выбирай же, о Дрона, что я должен дать тебе! Говори скорей!
Дрона сказал:
– Благоволи же, о потомок Бхригу-риши, отдать мне все без исключения виды оружия вместе с заклинаниями и тайнами их применения!
Сказав "да будет так", Рама отдал ему тогда без исключения все оружие и военную науку вместе с ее тайнами и законами. И, получив дар, весьма довольный Дрона отправился к своему другу Друпаде-Панчалийцу…"
* * *
Ох и досталось же мне! И на орехи, и на финики в меду! Хорошо хоть, папа с мамой укатили на север, на вершину Кайласы, и в обители никого не было… Аж уши завяли – а они у меня такие, что ежели вянут, то дней на семь-восемь, не меньше!
– Укротитель врагов! – кричит. – Раздать богатство брахманам! Что мне, старому, раздавать? Циновки со шкурами?! Придурки вы с твоим Вьясой! Расчленители!
Еле-еле успокоился.
– Знаешь, – говорит, – как на самом деле было? Не для истории, для нас с тобой? Ты ведь, Ганеша, в сущности наш, обычный, бог из тебя никудышный… В детстве сынки прочих небожителей потешались небось?
– Угу, – киваю я. – Потешались. А я их хоботом…
– Вот потому к тебе и взывают почаще, чем к ним. Тебе не стесняться, тебе гордиться надо!
– Эх, Рама! – говорю. – Гордиться… Тут у папиного карлы в заначке полкувшина суры есть. Будешь?
– Наливай, – отвечает.
Сели мы, он мне под суру-сурочку правду и рассказал.
А я записал.
Не для вечности, не для Опекуна Мира.
Для себя.
Ну, может, еще для кого-нибудь…
– Явился… – буркнул Рама, подымая взгляд от собственных костлявых колен, на которых лежал чурбачок "шипастого" самшита.
И ни к селу ни к городу добавил:
– Долго шел… блудный брахман!
Видимо, двумя последними словами Палач Кшатры заменял одно, гораздо более простое – "странник".
Аскет, в прошлом году разменяв второй десяток второго века, выглядел вдвое моложе. Издалека. Вблизи он выглядел иначе, но тоже… это если в лицо не особо пристально заглядывать. Такие, как Рама-с-Топором, живут долго (если повезет), старятся туго (если сами того не хотят) и умирают сразу, без дряхлости и долгих страданий. Многие завидуют. Дураки…
Говорили, что Топор-Подарок не позволяет Морене, Губительнице Созданий, приблизиться к аскету. Говорили, что как-то раз к Раминому ашраму пришел человек в багряных одеждах и с петлей, росшей из обрубка правого запястья. Пришел, съел миску толокняной мантхи с молоком, которой угостил его хозяин, побеседовал о погоде и ценах на кошениль, после чего ушел. Говорили, что сам Палач Кшатры однажды сказал: "Шиш я им сдохну!" После чего добавил, забыв объяснить, каких таких "их" имеет в виду:
– Во всяком случае, пока не досмотрю до конца!
Говорили… Рама хмыкнул и вернулся к прерванному занятию.
Вчера он обещал девочке из поселка на западном склоне вырезать ей пахучую забавку. Для того и чурбачок приспособил. С одного бока чурбачка уже проглядывала потешная мордочка бычка. Белого бычка. Лобастого такого, рогатенького… из сказки.
Есть такая сказка.про белого бычка Шивы.
Веселая…
Бронзовый резец вновь принялся сновать по деревяшке, снимая душистую стружку. И забыл остановиться даже тогда, когда чужие шаги прошелестели совсем рядом.
Тишина. Лишь ветер доносит чириканье сорокопутов да еще толстый шмель жужжит раздраженно над стружкой.
А сесть боится.
– Ну, чего молчишь? – наконец спросил Рама, и в резком голосе аскета эхом отдалось шмелиное раздражение. – Небось другим сразу песни петь начинал: "О желанные, безупречные и чистые властители чувств, наставники всего движущегося и неподвижного…" Я что, хуже? Давай затягивай славословия…
Тишина. Лишь птицы голосят вдали, пугая шмеля… тишина.
– Ну?!
Рама рывком встал, отбросив резец, и впился глазами в лицо Дроны.
Они выглядели почти ровесниками – сын любознательного Жаворонка и сын Пламенного Джамада.
А просолены кудри Брахмана-из-Ларца были, пожалуй, и круче.
– Эк тебя… – пробормотал Палач Кшатры, садясь обратно. – Ладно, не хочешь славословить – молчи.
Или проваливай восвояси! Не держу…
– Держишь, – брошенной монетой звякнуло первое слово, оброненное Дроной.
– Чем?
– Тем, что гонишь. Согласно Закону, я мог бы вообще не искать тебя, Учитель, – ты не объявлял себя моим Гуру в соответствии с традицией. Вслух, при трех свидетелях… Я прав? Согласно Пользе, поиски того аскета-погонщика, что сражался со мной в Безначалье, стараясь выкрикивать мантры как можно отчетливей… Никакой Пользы здесь уже нет. Ты ведь ничего не скрыл от меня, чтобы мне хотелось добрать остатки? Знаю, что не скрыл…
Дрона говорил, а на скулах Брахмана-из-Ларца играли каменные желваки и в глубине взора ворочалось удивление. Чувство, доселе малопривычное сыну Жаворонка. Слова срывались с языка, чужие слова, тяжелые, граненые, вместо обкатанного сотней повторений "О желанные, безупречные и чистые… изобильные подвигами…" Будто Дрона-новый пытался говорить за Дрону-старого, лишь на днях научившись говорить.
Будто морское чудовище-тимингала подымалось из пучины.
Будто заря сквозь облака.
– Они все уговаривали меня остаться, Учитель. Все прежние Гуру. Искали причины, настаивали, сулили дочерей в жены… А я уходил. Там больше нечего было брать. Закон и Польза подгоняли меня, Закон и Польза… и что-то еще, неизвестное мне самому. Даже Наездник Обрядов, глава Шальвапурской обители, хотел, чтобы я остался у него. Молчал, а глаза выдавали. Один ты… научил, ударил и ушел. Почему?
– А ты сам как думаешь? – Рама опустился на порожек хижины и машинально огладил кончиками пальцев лезвие Топора-Подарка.
– Сам? Не знаю… Можно ли так: отдавать без Закона, встречаться без Пользы, уходить без прощания? Ведь твой последний удар – он был бесчестным! Исподтишка, в нарушение кодекса битвы! Мне бы обидеться, забыть… а я все помню! Думаю: что хотел сказать мне твой кулак? Для того и в Святое Место ходил, для того и сюда, на Махендру явился… Дрона замолчал и отвернулся.
– Не верь мне, Учитель, – тихо сказал он. – Это не я с тобой говорю. Это не я… Я другой. Совсем другой. Я к себе привык, а ты меня мучишь. Шел к тебе, думал, о главном беседовать станем. Знал: где оно, главное, какое оно… Пришел, рядом стою – ничего не знаю. Ни главного, ни мелкого… Мне уйти?
– Удар?
Рама спрашивал, словно пропустив мимо ушей самые последние слова Дроны.
– Бесчестный, говоришь? Твоя правда… Подобных тебе так и убивают – бесчестно. Показать, как это делается?
Молниеносным движением Палач Кшатры нагнулся и подхватил с земли Топор-Подарок. Дрона отшатнулся, машинально вскидывая к груди ненатянутый лук-посох, но аскет и не собирался рубить гостя пополам, от плеча к паху. Напротив, ухватив древко секиры поперек, Рама швырнул дар Шивы Брахману-из-Ларца, швырнул резко, словно от себя отрывал и боялся не оторвать… Лук выпал из пальцев Дроны – и в тот же миг мертвая хватка сына Жаворонка сомкнулась на секирном древке.
Звякнули колокольцы.
Солнечные блики скользнули по гравировке, и в тон гневному мычанию белого быка неумело откликнулся белый теленок, высовываясь из чурбачка до середины.
Дышать стало тяжко, будто гортань и ноздри забило пеплом, священным пеплом от сожженных трупов. Шипение мириадов змей наполнило уши, оно сгущалось, оглушало, и скоро в нем родились слова, произнесенные давным-давно, на Поле Куру, чтобы быть услышанными совсем другим учеником:
– Горец подарил мне топор. И сказал, что, пока дар Шивы со мной, любой чужой воле, даже воле самого Шивы заказана дорога в мое сознание. Больше я не совершал поступков, за которые делил бы ответственность с кем-то посторонним…
Дрона стоял перед ашрамом сына Пламенного Джамада, держа в руках Топор-Подарок.
* * *
Смутно.
Смута души, смятение чувств, мысли всмятку… и еще – тучи. Они клубятся, заполняют собой все на свете, роятся болотным гнусом, топчутся стадами слонов, увешанные гирляндами молний. Одни тучи темные, как голубой лотос в пору увядания, другие нежностью подобны белой лилии, третьи словно тычинки гиацинта, четвертые же отливают желтизной. Некоторые походят на куркумов корень, иные – на вороньи яйца, а многие – ярко-красные словно киноварь.
Семь пылающих солнц на миг вспыхивают позади скопища туч, и, кроме клубящегося разноцветья, все – дерево и трава, сухое и влажное, прямое и кривое – обращается в пепел.
Остаются лишь тучи и ты.
Потом приходят руки. Руки с нежными ладонями, с продолговатыми пальцами, с кожей мягче пуха, руки-великаны, руки-надежда, руки-покой. Их прикосновение обволакивает тебя дыханием вечности, ты сворачиваешься в комочек и погружаешься в сладостную дрему. Руки носят, качают, баюкают, они ласковы и покорны, настойчивы и простодушны, им хочется верить, отдаваясь вере и сну… Руки поют о любви.
О любви великой, о любви единственной, о любви подлинной. О той страсти, перед которой ничто – праздники души и омуты прегрешений, об испепеляющем чувстве, ради которого стоит жить и умирать… жить в предвкушении, умирать от счастья.
Любые другие чувства, любые иные страсти – белесые личинки под замшелым валуном. Грязные шлюхи на пути к Сияющей Жене. Кровавогубые идолы на пути к Великому Богу. Камешки в сандалии – на пути.
Шваль.
Отребье.
Гнусь.
Предаться им – предательство.
Огромное лезвие рассекает уют дремы, грозой раскатывается мычание, и руки испуганно исчезают. Стихает бормотание, уплывает дрема, остаются лишь тучи, ожидание и тайная уверенность: все было не зря.
Смысл этой уверенности плохо понятен тебе самому.
Возможно, ты сходишь с ума.
Возможно, нет.
…В многоцветной кипени проявляется знак.
Золотой лотос.
Следом приходит человек. Человек ли? Он стоит под сверкающим венцом: руки и бедра округлы подобно слоновьим хоботам, лик прекраснее миров Брахмы и сияет ярче полной луны, у гостя прямые плечи и орлиный нос, широкая грудь придает ему царственное величие, а гибкая шея не уступает в совершенстве морской раковине. Вооружен он луком из побега сахарного тростника, тетива состоит из вереницы жужжащих пчел, а пять стрел – это пять благоухающих цветов на длинных стеблях.
Его одеяния лазурного оттенка, кудри украшены венком из кейсар-соцветий, а над головой вьется стяг с изображением зубастой морской макары.
Это Любовь. Символ Крита-Юги, Эры Совершенства, символ Золотого Века, когда мир был идеален и существам не требовалось разделение на варны, а также – на смертных и бессмертных.
…Рядом с золотым лотосом мгла рождает серебряную пластину с изображением зайца.
Заяц барабанит передними лапками и испуганно смолкает, когда рядом с пластиной-обителью возникает строгий исполин.
Одежда гиганта цвета старой бронзы, поступь величава и горда, а взгляд очей с покрасневшими белками пронизывает тебя насквозь. Брахманский шнур свисает с его левого плеча, диадема царя-кшатрия украшает голову, жезл вайшьи-землевладельца держит он в правой руке, сандалии шудры на его ногах, но нет в том кощунства, нет и осквернения святынь.
Это Закон.
Символ Трета-Юги, Серебряного Века, символ Эры Разделения, когда добродетель уменьшается на треть и приходится костылем Закона подпирать корову Мироздания, потерявшую одну ногу.
…Медно-красные весы возникают подле серебряной пластины.
Чаши их все время колеблются, меряя невидимое взору, и мнится: когда они остановятся, настанет конец света.
Стройный красавец выходит следом. Он идет, чуть пританцовывая, смуглый, тонкий в кости, обнаженный, если не считать высокой шапки синего бархата, а также многочисленных браслетов на лодыжках и запястьях. Четыре руки у красавца, и кудри его уложены в "джата-мукута" – прическу высшего существа, лишь глаза беспокойно шныряют по сторонам, словно голодные мыши, не портя, впрочем, общего впечатления, а лишь создавая ощущение вечного поиска.
Это Польза.
Символ Двапара-Юги, Медного Века, символ Эры Опеки, когда сила Закона иссякает наполовину и Польза приходит объяснить невеждам, что следует, а чего не следует делать.
Ты с ужасом ждешь явления кривой сабли из черного железа – знака Кали-Юги, Эры Мрака, Эпохи Разрушения – но этого не происходит.
И ты с облегчением понимаешь: час не пробил.
…Троица стоит пред тобой.
Любовь, Закон и Польза.
Триварга, три опоры и три ценности бытия. Юноша с цветочным луком улыбается исполину-Закону, подходит к нему и легонько гладит пальцами по щеке. Жужжат пчелы-тетива, распускаются благоухающие наконечники стрел, и лазурные одеяния переливаются всеми оттенками весеннего неба. В ответ Закон бьет Любовь кулаком в лицо. Слышен слабый хруст, венок падает в грязь с головы юноши, а тебя передергивает – вспоминается сломанный нос мальчишки Панчалийца. И воспоминание почему-то насквозь пропитано омерзением. Но в следующую секунду Любовь кошкой отпрыгивает назад, страшно улыбается окровавленным ртом, и вот три стрелы из пяти, одна за другой, поражают грудь исполина, украшенного знаками всех варн.
Гигант шатается, но падать не спешит. Из-за его спины ужом выныривает Польза, и весы гибкого красавца с бегающими глазками летят в голову Любви.
Драка. Постыдная, мерзкая драка, базарное толковище, непристойность… позор.
Закон и Польза теснят Любовь, сбивают наземь, вяжут руки измочаленными веревками, пыль скрывает всю троицу, пыль, пелена… Стяг с изображением макары падает, ноги топчутся по нему, и когда ты вновь видишь исковерканную Любовь, то черты юноши кажутся тебе знакомыми: насильник-убийца, раджа-изверг, бесстыдно обнаженный экзекутор, безумный воин с палицей…
Видения твоих снов.
Призраки Искуса.
И запоздалым пониманием приходит: в иных обличьях не вырваться. Стать уродом, стать выродком, стать кем угодно, пусть даже зверем, пусть даже чудовищем – лишь бы свобода!
В этот момент песнь об испепеляющем чувстве, которую мурлыкала тебе мгла, баюкая на руках, кажется кощунством.
Насилием над сутью.
Когда понимание становится острым как бритва и ты больше не в силах терпеть, ты видишь, как Польза берет из ничего кривую саблю, полумесяц черного металла, и всаживает на треть в спину Закону.
Исполин дико вскрикивает, грозя обрушить опоры Вселенной, валится на колени и каменеет над недвижной Любовью.
Гибкий красавец-победитель стоит над ними. Четыре руки у него, и четыре лица теперь у Пользы: собственный лик, и лик юноши с цветочными стрелами, и лицо исполина в одеяниях цвета старой бронзы, и череп с измазанным кровью ртом.
Рот в крови похож на рот Любви после удара Закона.
Четырехликая Польза тихо смеется, звеня браслетами, а ты не можешь оторвать взгляда от кривой сабли – черного символа Эры Мрака.
Которая пришла.
В тебя.
– …все мы – дети случая, обстоятельств и чьей-то злой воли. Все. Без исключения.
– Тебя ударить еще раз?
– Не надо, Учитель. Смешно: я зову тебя Учителем, и мне кажется, слово это расплескивается брызгами, не касаясь того старика, что сидит передо мной и строгает деревяшку! Ты выходишь из этого слова сухим, будто фламинго из воды.
– Ну и что?
– Ничего… мне даже нравится. Нравится? Еще день назад я не понимал, что значит "нравится". Может быть "полезно" или "вредно", может быть "достойно" или "недостойно", может быть… Конечно же, если я упаду тебе в ноги и стану молить отдать мне Топор-Подарок, ты откажешь?
– Откажу.
– А если я решу предаться дичайшей аскезе во имя Шивы и выклянчить у Синешеего еще один топор, ты скажешь мне, что я глупец?
– Ты глупец.
– Правильно. Все правильно… Да и дело, в сущности, не в топоре.
– Дело не в топоре. Я ношу его сейчас лишь из благодарности и еще потому, что я – Рама-с-Топором. Но мне, чтобы понять это, понадобилась почти вся жизнь.
– Я всегда быстро схватывал науку. Даже такую… Сегодня я заглянул в себя. До того я смотрел вокруг и собирал подаяние – знанием, умением, тайными мантрами или искусством управлять слонами! Даже предаваясь созерцанию, я смотрел в себя и видел все что угодно, кроме самого себя! Закон накладывал на мои глаза повязку, а Польза завязывала концы у меня на затылке.
– Ты полагаешь, что сегодня изменился?
– Нет. Я не изменился. Я по-прежнему Дрона, сын Жаворонка, Брахман-из-Ларца. Я – былой. Измениться я смогу лишь чуть-чуть. Да и то не скоро… Если завтра я кинусь в разгул, плюну в рожу Закону или отдавлю Пользе ее любимую мозоль – это будет глупо. Прежняя милостыня, пущенная на попойку. Разница в одном: на сей раз милостыню подал мне ты. Но ведь это не в счет?
– Это не в счет.
– Ты видел все, что видел я?
– Ты стоял, держа мой топор. Не более.
– И хорошо, что не видел… Во мне есть плод, в котором живет червь. Они оба есть, и оба во мне: плод и червь. Плод находился во мне от рождения среди многих других плодов, а червя подпустили для каких-то червивых целей. До сих пор я боялся попробовать сочную мякоть – а вдруг осквернюсь, вкусив червя? Боялся, сам не зная об этом. Я больше не боюсь. Учитель… Ведь червь тоже не боится! И отличается от меня одним: он ест, а я боюсь… Будем есть вместе.
– Мне нечего ответить.
– Тогда молчи. Нет, не так. Скажи мне последнее, прежде чем я испрошу у тебя разрешения и покину пределы Махендры, лучшей из гор! Там, в Начале Безначалья, когда ты пригоршнями швырял в меня сокровища Астро-Видьи… это не было подачкой?
– Подачкой было одно – последний удар кулаком.
– Врешь!
– Ты действительно изменился, Дрона. Разве так говорят с Учителем или хотя бы просто со старшим? Конечно, вру. И смеюсь сейчас не над тобой, так что можешь не интересоваться причинами.
– Прости… Наверное, я плохой ученик. Плох тем, что слишком хорош. Сходясь с тобой на равнине, я ощущал себя зеркалом, водной гладью, начищенным щитом, ты отражался во мне, каждый твой удар, каждый поступок, и я сам не заметил, как частично отразил и твой огонь, пламя твоей неистовой души. Отразил, впитав в себя. Зеркало стало мутным, да?
– Вряд ли. Но мой предыдущий ученик чувствовал себя пауком, занятым ловлей мух. Ему, которого ты знаешь под именем Гангеи Грозного, это не мешало. Паук и зеркало… что дальше?
– Паук и зеркало… Смешно: я чувствую себя пауком, когда вершу обряд и заставляю… заставляю…
– Мальчик мой, заканчивай начатое! Ты хотел сказать: "Заставляю богов выполнить свои прямые обязанности!" Ты запамятовал – я тоже брахман, и не самый плохой. Все, что знает Хотравахана из Шальвапурской обители, знаю и я. Тем паче что без напоминания опытных брахманов небожители сперва увиливают, а потом и вовсе машут рукой на эти самые прямые обязанности! Сам ведь знаешь: слово "брахман" означает "жрец-хранитель"… а там рукой подать и до "жреца-охранника". Охранять – не менее почетно, чем хранить. Люди забыли об этом, и боги забыли об этом, и я боюсь, что скоро явится некто, возжаждав наполнить старое слово новым смыслом. Тогда охранник превратится в надсмотрщика. Видишь, как я заговорил! Хоть в Веды заноси, для поучения…
– Но небесное оружие зовут даром богов! А я, когда отражал твои уроки, чувствовал иное… Мне казалось, что в моей зеркальной глади виден не бой и результат действия боевых мантр, а кощунственное соитие, похабная картинка, какими соблазняют юнцов шлюхи-вешьи! Я никогда и никому не рассказывал об этом…
– И правильно делал. Тем более что прокол сути можно представить себе и так.
– Что представить?
– Прокол сути. Когда ты выкрикиваешь боевую мантру, вызывая "Грохочущие стрелы" или превращая обычные колесницы в Ракшас-Виманы, ты вступаешь в соитие с Калой-Временем. Слово сливается с Делом и Духом, проникая в лоно Времени, и поток живительного семени устремляется в бездну. Там, в мириадах реальностей и возможностей, в пучине Атмана-Безликого, твое семя находит единственно необходимую тебе вещь и оплодотворяет ее, получая в качестве зародыша сокровенную суть находки. Ее "вещность". После чего ты выдергиваешь зародыш обратно и вкладываешь во что угодно. Стрекало становится громовой палицей, колесница – повозкой-гигантом в стальной броне, стрелы грохочут, копья пламенеют, а поток стебельков травы-куша косит ряды пехоты и всадников. Ты доволен, враги мертвы, а голубоглазая Кала смеется…
– Вряд ли. Не думаю, что ей смешно. Летающие колесницы из хрусталя и золота, огненные тучи "Южных Агнцев", девятиэтажные храмы, непробиваемые панцири – мантры, мантры… проколы сути. Мы превращаем Время в девку.
– Оставим. Я не расположен спорить с тобой.
– Я и не спорю. Я думаю вслух. Вечер, становится прохладно, а лучший способ согреться – думать вслух.
– Лучший способ согреться – развести костер. Сходи-ка за хворостом…
– И все равно, Учитель: мы дети случая, обстоятельств и чьей-то злой воли.
– Я не стану бить тебя.
– Да. А жаль…
* * *
Щурясь от ласки рассветного солнца, Рама провожал взглядом одинокую фигурку странника.
Нет, уже не странника – ищущего.
Вон он пересекает луг, бредет по склону, опираясь на длинный посох…
– Учись жить заново, – пробормотал старый аскет. – Учись, падай, разбивай лоб! Иначе ничего не получится. Шива, Горец-Столпник, ответь: какому дураку моя жизнь показалась верхом счастья, что он решил ее воспроизвести в этом бедолаге?
– Жаворонку, сыну Брихаса, – прозвучал ответ. – И еще последышу Адити-Безграничности. Опекуну Мира. Зачем спрашиваешь, если знаешь?
Рама обернулся.
За ним никого не было.
– Да, Горец, – кивнул аскет. – Знаю. Тишина обволакивала Махендру пуховым одеялом. Лишь грустно щебетали воробьи-чатаки, способные утолять жажду единственно дождевыми каплями. Чатаки просили ливня.
* * *
ОМ, ТАТ и CAT!
А впрочем… да, это я, Ганеша, ваш любимый Слоноглавец, умник, каких мало!
Я сижу на табурете, вертя в хоботе свежий гиацинт, и с ухмылкой разглядываю нашего буяна, ниспровергателя авторитетов, нашего замечательного Раму-с-Топором.
Таким он мне ужасно нравится: сидя за резным столиком, Рама в третий раз перечитывает написанное мной.
Словно забыв, что сам же и рассказал мне правду о своей встрече с Дроной.
– Я тебе и половины не говорил! – наконец роняет он. – И половины! Откуда ты узнал?
– Бог я или не бог? – Веселье распирает меня, прорываясь наружу весьма неприличным хрюканьем. – Кладезь я мудрости или не кладезь?
– Ты мне голову не морочь, кладезь! Откуда узнал, говорю?!
– От верблюда! Горбатого! Слыхал, на таких купцы поклажу возят? Лучше вспомни, обильный подвигами: для кого я с этими записями стараюсь?
– Для Черного Островитянина! Летописца-Расчленителя!
– А кто близ его ашрама хижину год назад поставил? Как раз после неудачного визита к панчалам? Кто с Островитянином лясы по вечерам точит?
Вот что мне в Рамочке по душе – это его нижняя челюсть.
Моей так в жизни не отвиснуть. Даром что слоновья.
