Текст книги "Черный Баламут. Трилогия"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 76 страниц)

Глава XVI
ЧЕРНЫЙ ОСТРОВИТЯНИН

1

– Все, шабаш, – махнул рукой старший караула, смачно харкнул красной слюной и бросил в рот новую порцию бетеля.

Собственно, напарники звали его не «старший», а «старшой», подражая окающему говору воинственных тригартов-северян (последняя, самая свежая мода!). В казарменных ведомостях даже записывать стали: «СтаршОй» – вместо, скажем, «полудесятник» – и мы не станем спорить с традицией.

Старшой так старшой.

…С открытия ворот Восхода прошло уже больше часа, и все это время караульщики работали не покладая рук. Как обычно, перед рассветом по ту сторону рва скопилась изрядная толпа народа, ожидая возможности попасть в город, – и началось: каждого более или менее придирчиво осмотри, допроси, собери пошлину…

Короче, дела хватило всей пятерке караульщиков, включая старшого.

Сегодня в толпе было на удивление много нищих и паломников. Однако в первую голову стражники, естественно, пропустили двоих купцов первой шрени[61]61
  Шрени – гильдия (санскр.), профессиональная корпорация. Купцы первой гильдии были, как правило, профессиональными воинами из смешанных каст, в мирное время занимавшимися торговлей.


[Закрыть], державшихся особняком от прочего сброда. Вот с кем приятно дело иметь: понятливы, благообразны, товар предъявляют без разговоров, пошлинный сбор платят сполна, не торгуясь из-за каждой медной паны[62]62
  Пана – медная монета весом 9,33 грамма.


[Закрыть], от таких гостей и казне доход, и самим караульщикам мзда перепадает. А ежели купцы и припрятали тюк-другой контрабандного шелка или мошну аметистов – старшой давно научился закрывать на это глаза. Хорошие люди! Пусть едут, торгуют. Мы ведь понимаем службу…

Следом подошла очередь длиннющей вереницы крестьян с телегами, груженными папайей, манго, смоквами и финиками, волосатыми кокосами, огурцами-пупырцами, рисом и много еще чем другим. Тут уж вдосталь хватило и ругани, и бешеного торга из-за каждого ломаного гроша! Но вот последняя телега, грохоча по брусчатке, въехала в ворота Восхода, и стражники молча пропустили следом дюжину-другую босоногих паломников, с которых пошлины брать не полагалось.

Зато нищих – шумное сонмище, ряженное в самые невообразимые лохмотья, – пришлось осматривать со всем тщанием, дабы не пропустить в город больных. А то и прикинувшегося нищим разбойничка, у которого под пестрой рваниной грелась в заначке пара кривых ножей-горлорезов.

Лихих людишек в толпе не нашлось, зато пару нищебродов, на чьих телах обнаружились подозрительные язвы, караульщики древками копий погнали прочь. А когда самый нахальный из бродяг попробовал вернуться и тишком-нишком затесаться обратно в толпу – старшой молча потянулся к боевому луку с заранее натянутой тетивой, и ушлый оборванец мигом испарился.

Позднее, когда десяток бородатых ангов провел в ворота десяток рабочих слонов, а те загадили пространство перед воротами Восхода так, что и сотне коров не под силу, – язвенник вернулся и попытался было предложить услуги по уборке взамен на пропуск…

Увы! Хитрован был послан под хвост Великому змею Шеше, навоз убрали трое чандал-лесорубов, сложив наземь вязанки хвороста, и стража, сторонясь неприкасаемых, пропустила их в город.

Наконец рассосалось и отребье, наплыв народа закончился, и караульщики с облегчением утерли лбы.

– Что-то купчишек сегодня маловато, – с видом знатока заметил самый молодой из стражников, этакий хрусткий огурец-пупырец, в очередной раз поправив сползающий на глаза шлем.

Вокруг шлема был намотан полосатый тюрбан, предохраняя металл от прямых лучей солнца.

– Так день ведь не базарный, – пояснил молодому старшой, обладатель непроходящего пунцового прыща на носу, за что успел не только заработать кличку Носорог, но и перестать на нее обижаться.

Острословы караулки уже всерьез подумывали сменить Носорога на Рогоноса, а то и на Рогоносца – чтоб не привыкал.

И жене старшого веселее…

– Зато рвани… – протянул молодой и брезгливо скривился.

– Это ты настоящей толпы не видал, – снизошел до разговора начальник караула. – Вот когда праздник или там Божьи именины – каких уродов тут только не увидишь! Пропускаешь, а сердце не на месте… Говорят, уж и указ такой подготовили, чтоб на усмотрение караула, а ежели Бог явился под личиной, так Боженька сам за себя разберется! Подготовили, да все никак не примут.

– Кстати, об уродах, – заметил сухощавый стражник-долговяз, похожий на сонного богомола, который до того дремал, привалясь к стене рядом с воротами. – Вон один метется…

«Богомол» дремал везде и всегда, но его дремучесть мало кого беспокоила: бродяг с язвами первым вынюхал именно он и ткнул в их сторону мосластым пальцем.

Вот и сейчас: первым заметил бредущего по дороге человека опять же он, а не кто-то другой. И, обозвав путника уродом, был недалек от истины.

Во-первых, был путник черен лицом и телом, так что даже потомственный дравид рядом с ним показался бы белой лебедью. Во-вторых, сплюснутую морду обрамлял веник огненно-красной бороды и спутанной рыжей шевелюры. В-третьих…

– Ну и рожа! – пробормотал Носорог, невольно крепче сжимая копье. – Ежели обезьяной прозвать, так любая обезьяна обидится!

Вдобавок к главным прелестям, двигался человек боком, косолапя и подпрыгивая на каждом шагу – однако до ворот добрался довольно быстро. Одет он был в мешковатую хламиду из дерюги, более всего мешок и напоминавшую, а подпоясан мочальной веревкой. В лапах же урод держал отполированный до блеска посох, а на спине нес потертую корзину с крышкой, в каких сердобольные папаши-мамаши безногих чад таскают.

– Ракшасов-недомерков пускать не велено, – старшой радушно осклабился навстречу гостю-чернецу.

Остальные стражники заулыбались, предвкушая потеху, только «богомол» продолжал спать или делать вид, что спит.

– А «домерков», значит, велено? – нагло осведомился урод, и старшой не сразу нашелся что ответить.

– Вырастешь – узнаешь! – заспешил пособить начальству молодой стражник.

– Сейчас, – с легкостью согласился чернец и шагнул ближе.

Стражники так и не поняли, что произошло. Им вдруг показалось, что темнорожий урод стал вдвое выше ростом, глазищи его полыхнули янтарным пламенем, губы широко растянулись в плотоядной ухмылке, обнажая частокол острых и кривых клыков…

– Ятудхан! Колдун-оборотень! – в смертном ужасе выдохнул молодой, бледнея. – Щас в мангустов превратит!

– Ну что, теперь пропустите? – с ехидцей поинтересовалась страхолюдина.

– Пропустим! В ад мы тебя пропустим! – старшого бил озноб, но он все же двинулся навстречу ракшасу, выставив перед собой кованый трезубец.

Тяжесть оружия в руках – а старшой трезубцем владел изрядно, за что однажды удостоился похвалы самого Грозного! – малость успокаивала.

– Прочь отсюда, тварюка, а то попробуешь вот этого! – и караульщик сделал короткий выпад.

Страшилище попятилось. Стражники сгрудились позади старшого, ощетинившись железом, сонный «богомол» так и не отлепился от стены, но пальцы долговяза скучно поигрывали двумя бумерангами-ришти.

– Да ладно вам, совсем шуток не понимаете! – ракшас, ятудхан или кто он там был, сник и разом принял свой прежний облик.

Забыв объяснить: была ли его личина наваждением, марой – или…

– Уж и повеселиться бедному отшельнику нельзя! Сразу давай железяками в пузо тыкать… Расступись, парни! Мне в город надо. К царице вашей… во дворец.

– Во дворец! – грохнули стражники дружным хохотом, сбрасывая недавнее напряжение и испуг. – О-хо-хо, а-ха-ха, насмешил, умора! Да кому ж во дворце такое пугало понадобилось?! Врешь ведь, нищеброд!

– Ну скажи честно – врешь? – беззлобно обратился к уроду начальник караула.

Старшой всегда был отходчив.

– Брахман никогда не опустится до осквернения своих уст ложью, – холодно отрезал чернец совсем другим тоном, и смех разом стих.

Действительно, только сейчас караульщики обратили внимание на священный Джанев – кастовый шнур брахмана. Сплетенный из трех нитей хлопка, он свисал с левого плеча незнакомца, будучи пропущенным наискосок под правой рукой.

– Ну хорошо, если ты и впрямь брахман, – старшой мало-помалу очухался от потрясения, обнаружив в ракшасе жреца, – то прощения просим! Но только (он хитро сощурился), кто это сможет подтвердить?

– Вам что, псы, мало священного шнура и моего слова?! – вновь полыхнули гневом янтарные глаза чернеца.

– Шнур и слово – дело хорошее… – старшой по-прежнему загораживал пришельцу дорогу, держа трезубец наперевес. – А скажи-ка лучше: нет ли у тебя знакомцев в Хастинапуре? Или, допустим, родичей – кто бы мог признать тебя и успокоить наши сердца? А то, понимаешь ли, пугаешь людей при исполнении всякой марой, лезешь в город то ракшасом, то брахманом, то вообще… Почем я знаю, может, ты и вправду ятудхан-оборотень! А шнур-Джанев спер у настоящего брахмана!

– Родичи? – зловеще оскалился сомнительный брахман, и стражников мороз продрал по коже. – Есть, как не быть… Мамулька, однако, имеется – вы ее еще царицей кличете, мамульку мою разлюбезную! Ну и опять же регент ваш. Грозный… Братан он мне. Сводный.

Урод противно ухмыльнулся и добавил сквозь зубы:

– Своднее не бывает. А меня, парни, зовите Вьясой. Запомнили?

– Точно, что Вьяса, – тихо пробормотал Носорог, боясь верить и боясь не верить. – Расчленитель и есть. А еще кто-нибудь может подтвердить, что ты – Вьяса? Ну и… что нам надо это запоминать?!

– Пожалуй, еще пара храмовых брахманов, – небрежно махнул рукой Вьяса, быстро возвращаясь к прежней развязной манере. – Являлись как-то ко мне в ашрамчик, языки почесать – только имен я их не запомнил! Вот ведь странно, парни: Веды помню, Веданги помню, Пураны-сказания и Шастры-трактаты – назубок! А имена как корова языком! Вот тебя небось Носорогом кличут, а я и не помню… И даже не слыхал никогда!

– Понимаешь, уважаемый, – проникновенно заговорил старшой, на всякий случай стараясь не гневить без нужды странного чернеца (а вдруг и впрямь тот, за кого себя выдает?!). – Царица Сатьявати сейчас больна, ее тревожить не след! Имена достойных брахманов, которые могли бы тебя признать, ты запамятовал. А вызывать сюда Грозного… Сомневаюсь, что регент мигом бросит все дела и примчится к воротам Восхода! Просто же пустить тебя в город, после твоего представления, я, извиняй, не могу! Может, подскажешь, что нам делать? Если ты действительно великий мудрец Вьяса – ты без труда найдешь выход!

И начальник караула победно улыбнулся.

– Чего тут искать, умник ты мой?! – чернец с презрением плюнул старшому под ноги. – Посылай во дворец одного из своих недоумков, пусть передаст Гангее: «Черный Островитянин с Крошкой в гости явились!» Сам увидишь, как братан сюда примчится! Словно его в Жар иной петух клюнул!

– Черный Островитянин – это тоже, надо полагать, ты… – задумчиво протянул старшой, лихорадочно соображая, что же ему делать: прогнать чернорожего в три шеи, пустить в город под свою ответственность или таки послать гонца к регенту?

Все три варианта ему почему-то не нравились.

– А кто такая Крошка?

Словно в ответ на его вопрос крышка корзины, укрепленной на спине Черного Островитянина, зашевелилась и съехала набок – но не упала, предусмотрительно привязанная веревкой. Над головой урода с шипением вырос клобук огромной кобры, и ледяные змеиные глазки в упор уставились на попятившихся стражников.

«А кто это нас не пускает?» – беззвучно спрашивали глазки.

А зубки готовились выписать пропуск.

– Спокойно, Крошка, спокойно, – с приторно-сладкой улыбкой бросил Черный Островитянин. – Не будем кусать этих глупых людей! ПОКА не будем. Сейчас один из них резво побежит к братану Грозному, и нас с тобой пустят в город. Верно я говорю? – поднял он взгляд на бледного как известь начальника караула.

В ответ старшой только кивнул, судорожно сглотнув, и, не оборачиваясь, махнул рукой молодому.

Стражник истолковал жест начальства совершенно правильно, развернулся и, мигом нырнув в ворота, понесся по улицам Города Слона в сторону дворца.

2

Колесница Грозного возникла в воротах Восхода через три с половиной часа после отправки гонца. Регент только взглянул на своего возницу – и тот сразу все понял. Упряжка вихрем пронеслась по улицам Хастинапура и резко остановилась у самых ворот, затратив на всю дорогу не более двадцати минут. Все остальное время ушло у молодого стражника не столько на путь ко дворцу, сколько на попытки убедить охрану и советников: он не напился гауды, пребывает в здравом уме, и его известие – действительно достаточно важное, чтобы осмелиться побеспокоить регента.

Все-таки он добился своего, этот молодой нахальный стражник! И, видя, с какой скоростью умчалась колесница Грозного, юноша самодовольно потирал руки всю обратную дорогу, пока устало брел на пост. Нет, не зря он так настойчиво добивался аудиенции, не зря раз за разом повторял свое имя, род, звание и место службы, пока добрался до самого регента! Известие того стоило. А его наверняка запомнили, и теперь вполне можно рассчитывать на поощрение, а то и – чем бхут не шутит! – на повышение по службе!

Стражник твердо знал, что у каждого в этой жизни свои радости: кому встреча с черномазым братаном, а кому и полуторная прибавка жалованья!

Это мы так, к примеру, не о присутствующих…

А тем временем Гангея Грозный, фактический и многолетний правитель державы кауравов, поспешно спрыгнул с колесницы, подбежал к рыжебородому уроду, который неторопливо поднялся навстречу, и припал к ногам чернеца.

Видя это, стражники тихо попятились, но не тут-то было: мстительный Островитянин резко ткнул ручищей в их сторону, и регент невольно обернулся, проследив за жестом Вьясы. Караульщики попытались прикинуться стенными башнями, и «богомолу» это даже почти удалось… Но – счастье! – чернец этим ограничился, расхохотавшись, и вприпрыжку направился к поданной колеснице.

– А они похожи, – лениво буркнул «богомол», хрипя от поднявшейся пыли и глядя вслед умчавшимся людям. – Клянусь Третьим глазом Шивы, похожи…

– Кто?

– Они…

И вновь задремал.

* * *

Весть о прибытии Вьясы успела распространиться по дворцу раньше, чем колесница Грозного добралась до ворот Восхода. Пока же Гангея проделывал обратный путь, на сей раз вместе с Черным Островитянином, который с интересом осматривался по сторонам, – о приезде гостя знал уже, кажется, весь город!

– Великий мудрец, однако, приехал! – шептались меж собой люди.

– Не иначе как Ахвамеджу вершить, «Конячье-то Приношеньице»! Кому, как не ему?

– Точно что Конячье… Такое чудо за конем пустить – бедолага все Трехмирье за день обскачет, сверху донизу!

– Так ведь Грозный наш тово, обет дал!

– Дык что ж он, не хозяин своему слову?! Сам дал, сам и забрал!

– Да какая там Ахвамеджа, жабу тебе под ногу! Женить он регента приехал!

– Точно – женить! А потом – коняку гулять запустим! Вот опохмелимся, и сразу!

– А как же обет?

– Да пошел ты со своим обетом…

– Это не мой обет!..

– Мужики, обед стынет!

– И ты пошла, дурища, со своим обедом!

– А в рыло?..

Колесница тем временем въехала в ворота дворца и остановилась напротив парадной лестницы. Слуги уже спешили организовать живой коридор, через который с почетом войдет во дворец именитый гость, советники и министры занимали свои места в Церемониальном зале, дворцовый распорядитель, сияя радугой Индры, шел навстречу регенту и мудрецу…

Не дойдя до колесницы каких-нибудь пяти шагов, распорядитель споткнулся и чуть не упал. Ноги внезапно изменили ему, когда он увидел, какому СУЩЕСТВУ Грозный помогает спуститься на землю! Другого слова у распорядителя просто не нашлось, ибо назвать человеком новоприбывшего он бы не рискнул.

Однако быть дворцовым распорядителем – кое-что да значило! Поэтому он призвал ноги к порядку, быстренько взял себя в руки и, на ходу вспомнив подходящую к случаю речь, принялся ее вдохновенно декламировать.

Звук собственного голоса, бархатистого и хорошо поставленного, всегда помогал распорядителю успокоиться. Помог и на этот раз.

Зато живой коридор слуг невольно попятился при виде Расчленителя. Вьяса угрюмо обвел их тяжелым взглядом, зловеще оскалился, что, наверное, должно было означать улыбку (или не должно?), после чего в сопровождении Грозного поднялся по ступеням.

– Сейчас я представлю тебя… – заговорил было Гангея, но Вьяса бесцеремонно прервал регента:

– К Яме все представления! Я устал. Хочу есть и спать. И Крошка хочет того же. Пусть нас отведут в какой-нибудь тихий закуток, принесут еды и оставят в покое! До вечера. Ах да! Еще омыться с дороги… Бадья у вас во дворце есть?

Грозный пожал плечами, но настаивать не посмел.

3

Еду Вьясе принесла смуглая рабыня-шудра, которая чем-то провинилась на кухне и потому в наказание была отправлена к жуткому гостю – добровольно прислуживать мудрецу мог согласиться разве что безумец! Рабыня же слыла девушкой тихой и послушной (непонятно, как такая вообще могла провиниться?). Она безропотно взяла большое серебряное блюдо с жареным рисом, фруктами и сдобными лепешками, а также кувшин с молоком и понесла все это добро в летнюю виллу посреди парка, где поселили урода – сына Сатьявати.

На стук никто не отозвался, и девушка, подождав минутку-другую, осмелилась войти без приглашения.

Вьяса сидел на низком ложе, поджав под себя босые ноги – на каждой было по шесть пальцев – и исподлобья смотрел на вошедшую служанку.

За спиной мудреца на стене висела вешалка из слоновьих бивней, а на вешалке болталась семиструнная вина, забытая кем-то.

– Я принесла вам поесть, господин, – девушка поставила перед Вьясой поднос с кувшином и почтительно припала к полу, держа сложенные ладони возле лба. Перед ней был дваждырожденный, и не просто дваждырожденный, а великий мудрец, к тому же сын самой царицы! На жуткую внешность мудреца она попросту не обратила внимания: во-первых, была подслеповатой с самого рождения, а во-вторых, считалась среди дворни бесчувственным идолом.

– Ладно уж, вставай, – ворчливо буркнул Вьяса, почесывая подмышки. – Хватит пол протирать! Налей-ка лучше молочка для Крошки…

Рабыня послушно поднялась и, наливая молоко из кувшина в грубую глиняную чашку, выданную ей мудрецом, робко поинтересовалась:

– Да простит мне великий подвижник мой глупый вопрос, но кто такая Крошка? Она здесь?

– Надеюсь, – усмехнулся великий подвижник. – Крошка, ты здесь?!

В ответ на призыв прямо из-под ложа, на котором сидел чернец, с сухим шелестом заструилась Крошка. Сейчас кобра спешила к своему любимому лакомству – и потому махнула хвостом на присутствие посторонних.

Зато Вьяса исподтишка наблюдал со злорадным любопытством: как поведет себя девушка?

Однако, если Черный Островитянин ждал визга и крика, его ожидания не оправдались. Рабыня не бросилась прочь из комнаты, не застыла в столбняке – она только слегка вздрогнула и без лишней поспешности отодвинулась в сторону, чтобы не оказаться на пути у проголодавшейся змеи. А потом принялась смотреть, как Крошка поглощает молоко, быстро-быстро работая раздвоенным язычком. Взгляд девушки излучал ласку, что было едва ли не удивительней внешности Островитянина.

– Ты ее не боишься? – Вьяса плохо сумел скрыть удивление.

– Не очень, господин. Мой отец был уличным заклинателем змей, у нас дома жили две кобры и пять бунгарусов, так что я успела привыкнуть. Потом отец умер, а мачеха продала меня сюда. Налить ей еще молока?

– Это хорошо, что ты… – задумчиво протянул Черный Островитянин. Кажется, он хотел добавить еще что-то, но запнулся и промолчал. – Иди. Пока ты свободна. И передай этим умникам: я пожелал, чтобы ты прислуживала мне постоянно.

Рабыня поклонилась и направилась к выходу. Уже у самых дверей ее догнал голос отшельника:

– Как тебя зовут, дочь заклинателя?

– Гопали, – потупясь, ответила рабыня и торопливо выскользнула за дверь.

Она всегда считала себя недостойной имени небесной красавицы, которым ее нарекли в детстве. Узкобедрая, грудь что твои яблоки – где уж тут с апсарами равняться!..

Пока Крошка приканчивала молоко, Вьяса смотрел вслед скрывшейся за дверью девушке, а потом обернулся к сытой кобре.

– Тебе нравится эта девушка, Крошка? – прошептал он.

Змея плавно повернула к нему треугольную голову и зашипела в ответ. Кажется, одобрительно. Хотя кто их, змей, поймет?

Но Вьяса, похоже, понял, согласно кивнул и засмеялся. Совсем по-детски.

От церемонии представления Вьяса отказался наотрез. Проснувшись к вечеру, он первым делом поспешил навестить свою больную матушку и пробыл с ней наедине больше часа. Царедворцы потом долго шептались, что после сыновнего визита царице разом полегчало, и хоть с ложа она так и не встала, но говорить начала вполне членораздельно.

А Вьяса, который впервые попал во дворец и вообще в город, тем временем по-хозяйски обходил дворцовый комплекс. Приемные залы, бассейны для придворных дам, судилища, здания Государственного совета, сокровищница, апартаменты министров, водяные башни и восьмиугольная царская купальня… Мудрец не поленился добраться до арсенала, сунуться в стойла слонов и конюшни, подняться на угловые башни и посетить бастионы, он заглядывал во все уголки, иногда одобрительно цокая языком, но чаще кривя губы в презрительной гримасе: «Понастроили, мол, непонятно зачем всяких излишеств!»

За Черным Островитянином (став известным челяди, это прозвище намертво прилипло к гостю!) хвостом следовала огромная, действительно царская кобра, злобно шипя и раздувая клобук на всех встречных. Дворня и министры испуганно шарахались в стороны, спеша пропустить жуткую парочку, и бормотали про себя далеко не самые благочестивые слова. Слуги корчили вслед Вьясе рожи и делали неприличные жесты, особенно когда думали, что дваждырожденный этого не видит.

Правда, грубить в глаза и задирать Островитянина не решался никто – с ним просто старались не встречаться. Однако Вьяса явственно слышал за спиной издевательски-злобный шепоток:

– И вот этот черный урод – великий мудрец и подвижник?! Да такому впору не Веды, а трупы расчленять!

– А вдруг подменыш? Царица давно уж не в себе, а Грозный его и в глаза-то не видывал!

– Змеюка-то, люди, змеюка! Такой слониха – на один зубок! Пришибить бы – слышите, кауравы?!

– Курва ты, а не каурав!

– А я-то при чем?!

– А при том! Кто у меня вчера резную подвеску спер?! Змеюка? Вот точно, что змеюка…

Вьяса бродил по дворцу, прекрасно слыша то, что отнюдь не предназначалось для его ушей, видя то, чего, наверное, не должен был бы видеть, – и мало-помалу закипал. У Черного Островитянина характер и так был отнюдь не мед, а тут…

Настроение хозяина передавалось Крошке, и кобра все чаще поднималась в боевую стойку, едва завидев идущего по коридору человека.

Однако укушенных пока не было.

Тем не менее слуги, сговорившись, решились-таки извести кобру, и как-то, когда Вьясы не оказалось рядом, спустили на змею полудюжину бурых крыс из царского зверинца. А сами поспешно дали деру – от греха подальше.

Самцы-крысюки редкой породы «бабхравья», старшие братья мангуст, и в одиночку хаживали на матерую кобру, а уж такой компанией…

К вечеру всех шестерых зверьков обнаружили мертвыми в Церемониальном зале. Трупики крыс были рядком выложены посредине, через равные промежутки друг от друга. Все – головами к трону из царского дерева удумбара, хвостами – к дверям.

Так и осталось загадкой, кто прикончил зверьков и демонстративно разложил их в зале: Крошка, Черный Островитянин – или они оба.

С этого момента покушений на змею больше не было, и кобру все чаще встречали ползущей по своим делам в гордом одиночестве. Крошка явно сообразила, что, несмотря на язвительные насмешки за спиной, всерьез ее хозяину в каменном лабиринте ничто не угрожает. А уж за себя она как-нибудь постоит! И змея принялась исследовать дворец самостоятельно, так что теперь время от времени то тут, то там слышался истошный визг, вопли и проклятия – когда кто-нибудь из слуг или царедворцев в очередной раз натыкался на излишне любознательную Крошку.

– Подслушивает, стерва! – бросил как-то один метельщик после очередного явления Крошки, сделав круглые глаза. – А потом хозяину доносит!

На самом деле парень просто пошутил, но тут же нашлись очевидцы, собственными глазами видевшие, как Черный Островитянин расспрашивает свою кобру о дворцовых сплетнях. Потом кто-то вспомнил, что брахман объявился у ворот города за три дня до возвращения посланных за ним царских гонцов – те обыскались Расчленителя на его острове и вернулись ни с чем. Откуда узнал? Как? Одному Брахме ведомо! А может, и не Брахме? Может, злобному Найриту, демону порчи и разрушения, который, прикинувшись Спасителем, вполне мог оказаться папашей мудреца?!

Полногрудая повариха, чьи прелести были хорошо знакомы на ощупь почти всей челяди, мигом припомнила еще один случай. Оказалось, давеча заглянула «эта богомерзкая рожа» («Что, кобра?» – «Да нет, Островитянище, будь он…») к ней на кухню, и возьми да скажи:

– Что это, милочка, личико у тебя сегодня кислое? Прямо как твое молоко!

И ушел.

Она к кувшинам – глядь, – и вправду все молоко скисло!

Успокоив повариху, договорились уже до того, что видели Крошку в храме Вишну, где паскудная змеюка шипела на Опекуна, а тот, подобрав ноги, спасался от твари на капители угловой колонны.

В самый разгар этого интереснейшего разговора, готовясь объявить кобру воплощением змея Шеши, метельщик-болтун, взглянув в сторону неплотно прикрытой двери, умолк на полуслове и побледнел: в дверь просунулась голова Крошки. И впечатление было такое, что змея внимательно слушает сплетни, заодно стараясь как следует запомнить в лицо всех собравшихся на кухне.

В общем, к концу первой недели пребывания Вьясы во дворце слуги находились на грани тихой истерики, придворные раздражались по поводу и без повода – и никто не догадывался, что Черный Островитянин волком воет в своих роскошных покоях, ощущая себя загнанным в ловушку зверем.

Ему было хуже всех, потому что он был одинок в этом густонаселенном каменном муравейнике. Хотя… у него была Крошка.

И еще все чаще задерживалась в покоях островного урода тихая девушка, принося еду и безотказно выполняя любые поручения мудреца. Они сидели и разговаривали. Долго, иногда за полночь. Просто говорили.

И оба постепенно забывали, какая пропасть разделяет их: сына Спасителя и царицы, брахмана, изучившего Веды еще во чреве матери, – и скромную служанку, рабыню-шудру.

Или наоборот: допущенную во дворец прислужницу – и черномазого урода без роду-племени, выросшего неведомо как и неведомо где.

Незримый мост налаживался меж этими двумя, но был он еще настолько хрупок и воздушен, что урод и рабыня боялись поверить в чудо, боялись даже думать на эту тему – чтобы ненароком не порвать тайные нити, исподволь опутывавшие обоих…

4

На седьмой день пребывания Вьясы в Хастинапуре к нему заявилась целая делегация дворцовых и храмовых брахманов – почтить великого мудреца, а также обсудить с ним кое-какие не вполне ясные места из священных Вед. Уж кто-кто, а Вьяса, Расчленитель святых писаний, должен был знать ответы на все вопросы!

Однако ни почитания, ни обсуждения не получилось: когда достойные брахманы-советники пересекли парк и уже почти добрались до летней виллы, где обитал мудрец – им показалось, что вход в виллу взорвался, словно по нему шарахнули небесным оружием. Прямо на глазах у оторопевших жрецов дверь покоев Черного Островитянина распахнулась, и из нее кубарем вылетел насмерть перепуганный слуга. В спину слуге ударился некий предмет и со звоном покатился по плитам.

Сперва дваждырожденным почудилось, что это метательный диск Опекуна Мира, но разгадка оказалась проще: серебряная миска с остатками еды, только и всего!

– И если сюда еще раз сунется какая-нибудь зараза, кроме Гопали, – долетел из недр здания вопль Вьясы, сопровождаемый злобным шипением Крошки, – прокляну! Как сур свят! Прокляну! Будете потом у меня триста лет в семьях прокаженных псоядцев рождаться! Я вам покажу, как… я вам…

Брахманы почли за благо не искушать судьбу и поспешно ретировались.

…И царедворцы, и гость не выдержали одновременно. Только Вьяса отправился к матери, а сановники – к регенту. Грозный внимательно выслушал сбивчивые жалобы, задумался – а чтоб не мешали думать, для начала тоже послал жалобщиков к матери!

Есть одна такая мать в Трехмирье, которая небось замучилась разбираться с посланными к ней…

Однако проблемы это не решало, и регент с тяжелым сердцем двинулся к покоям царицы. Где и застал чернеца – тот беседовал с откинувшейся на подушках Сатьявати.

– А вот и мой самый сводный братушка пожаловал! – хмыкнул Вьяса, обернувшись на звук шагов.

Не услышать тяжелую поступь Грозного мог только глухой, и то вряд ли!

– На тебя мои придворные жалуются, – хмуро сообщил Гангея, присаживаясь рядом.

– Да? – живо заинтересовался рыжебородый. – И чем же им не угодил бедный отшельник?

– Не кривляйся. Сам знаешь чем: кобра твоя уже полдворца до смерти запугала, люди от тебя шарахаются… Говорят, ты обещал проклясть каждого, кто сунется в твои покои?

– Обещал. И прокляну! – с вызовом оскалился Вьяса. – Сами виноваты! Думаешь, я не слышу, что они мне в спину бормочут? Так-то у вас в Хастинапуре гостей принимают!

Гангея отвернулся, не найдя что возразить. И тут заговорила Сатьявати. Скрип ее старческого голоса отчетливо прорезал сгустившуюся было в комнате тишину:

– Ты хотел знать, зачем мы пригласили тебя сюда?

Чернец невольно вздрогнул.

– Да, мама, – тихо произнес он совсем другим тоном. – Мне плохо здесь. Я бы хотел поскорее вернуться на свой остров и забыть ваш Хастинапур как дурной сон… Скажи, зачем я вам понадобился? Я мог бы узнать это сам – но хочу услышать ответ от тебя. Или от тебя, – он обернулся к Гангее, и тот не выдержал взгляда двух янтарных углей, пылавших в полумраке комнаты.

Отвел глаза.

– Лунная династия угасает, – голос старухи был ровным и все таким же скрипучим. – Ты знаешь, что у Гангеи больше не будет детей. На днях умер мой последний сын от раджи Шантану. Умер бездетным. Царский род вот-вот может прерваться, а ты сам понимаешь, что это означает. Не только адские муки для душ предков, но и развал государства, междуусобицы, кровь…

Старуха закашлялась и надолго умолкла, переводя дыхание и собираясь с силами. Вьяса терпеливо ждал, что было на него совсем непохоже. Даже если он уже и понял, к чему клонит его мать, то не подал виду.

Только сейчас Гангея заметил в углу свернувшуюся кольцом кобру, которая слегка приподняла голову. Казалось, Крошка внимательно прислушивается к разговору.

– Но у моего умершего сына остались две жены, Амбика и Амбалика. Они еще достаточно молоды, чтобы родить здоровых сыновей. Помнишь старый обычай? В случае смерти бездетного главы государства брат покойного приходит к его жене, и их дети наследуют престол! Если же брата не найдется, для этой цели может быть приглашен любой благородный брахман. Ты, Вьяса, подходишь и так, и так, – сухой смешок царицы разлетелся вдребезги, не успев начаться. – И еще эдак. Думаю, мой муж был бы доволен, знай он правду… впрочем, сейчас он знает все. И мы не будем больше тянуть с этим делом. Завтра ты возляжешь на ложе с Амбикой и Амбаликой, надеюсь, они тебе понравятся…