Текст книги "Черный Баламут. Трилогия"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 76 страниц)

ГЛАВА VIII
ПО ОБЫЧАЮ РАКШАСОВ

Заметки Мародера, берег реки Кабул, начало периода Грисма

Реальность Второго Мира плывет перед твоими глазами, подергивается дымкой, проваливается куда-то в глубины Атмана-Безликого – и ты понимаешь, что сегодня опять увидишь сон.

Тот самый.

Он приходит всякий раз в другом обличье, но ты безошибочно узнаешь его.

Сон-Искус.

Он приходит не часто, словно выжидая, пока ты забудешь о нем, расслабишься, откроешь лазейку в своей душе – и вот тогда…

Водопад безудержных, животных страстей, гнев, ярость, похоть и вожделение – все это он раз за разом приносит тебе, надеясь, что страсти упадут в твою сущностъ, словно семена кунжута в рыхлую борозду, дадут добрые всходы, опутают тебя сетью сладострастных лиан-дурманок.ты же твердо знаешь, что этого не будет. Никогда.

Но почему упрямый Искус отказывается оставить тебя в покое?

Почему тебе надо прилагать дикие усилия, чтобы совладать… нет, не с Искусом – с тем шлаком, что остается внутри тебя после каждого такого сна?

Возможно, ты уже начинаешь ждать его очередного прихода?..

Возможно, Искус незаметно подтачивает твою душу, день за днем, год за годом?

Нет! Проснувшись, ты с содроганием и отвращением вспоминаешь кровавые оргии-видения, а затем тщательно изгоняешь их из своего "Я" очистительным постом, созерцанием и молитвами.

Это уходит.

С тем чтобы снова вернуться через некоторое время.

Как сейчас.

Что ж, приходи. Наверное, то, что видится во сне, когда-то с кем-то происходило на самом деле. Это Знание. А Знание само по себе не бывает плохим или хорошим.

Посмотрим, чем меня будут искушать на этот раз!

Все равно я сильнее любого Искуса!

Сильнее!..

Дрона, сын Жаворонка, Брахман-из-Ларца – спит.

– Что там у нас сегодня?

Пальцы лениво оглаживают резной подлокотник трона из царского дерева удумбара, рядом дымится ажурная курильница, аромат плывет по тронной зале, щекоча ноздри.

Жарко.

И скучно.

Ну, что там у нас сегодня из развлечений?

– На вечер назначена публичная казнь советника Кхары, о великий раджа! – Произнося это, распорядитель позволяет своей спине слегка разогнуться, почитительно глядя на носки твоих туфель.

Ответный взгляд скользит по придворному, и он, словно обжегшись, валится на колени.

– Это которого? Казнокрада?

– Нет, великий раджа! Казнокрада Сумитру по вашему высочайшему повелению казнили еще вчера. А нечестивец Кхара имел наглость слишком пристально вперять взор в паланкин второй жены великого раджи!

– А-а, припоминаю… да, конечно, Кхара… Кажется, сегодня день удастся позабавней вчерашнего! Ты плотоядно улыбаешься в предвкушении.

– Напомни-ка мне, мой милый, не забыл ли я велеть прилюдно сделать из злоумышленника женщину перед тем, как сварить в кипящем масле?

– Ваша предусмотрительность не знает границ, мой повелитель! Разумеется, вы еще вчера изволили распорядиться на этот счет!

Желание начинает медленно разгораться глубоко внутри, щекоча внутренности, упругой змеей поднимаясь все выше, дыхание твое учащается, а сердце сладко обрывается в пропасть…

– Тогда к чему откладывать казнь до вечера? Приступайте прямо сейчас. Я хочу увидеть это зрелище, достойное богов!

– Радость и послушание! Воля великого раджи – закон!

При твоем появлении собравшийся народ мгновенно падает ниц, но ты великодушным взмахом цар-ственной десницы позволяешь им подняться. Пусть смотрят, быдло!

Ты опускаешься в кресло под шелковым зонтом и стягом с изображением лотоса. Двое слуг-здоровяков емедленно принимаются с усердием работать опахами из буйволиных хвостов. Приятный ветерок ох лаждает твое разгоряченное лицо, ты усаживаешься поудобнее и даешь знак начинать.

Словно бы из ниоткуда возникают: приговоренный Кхара, закованный в мерно позвякивающие при ходьбе цепи, четверо стражей с обнаженными мечами палач, глашатай и двое экзекуторов-млеччхов. Выродки племен, где женщины испражняются стоя, а мужчины дают собакам вылизывать жертвенную посуду экзекуторы одеты в просторные розовые накидки поверх голого тела, спереди ткань у обоих одинаково оттопыривается – оба готовы приступить к делу.

Глашатай, как всегда, немногословен. Всем известно: великий раджа – человек дела и не любит ждать пока осыплются лепестки с цветов красноречия. Пусть даже на каждом лепестке начертаны славословия относительно мудрости, справедливости, благочестия и прочих многочисленных добродетелей владыки.

Были тут не в меру речистые… Одному, по доброте душевной, ты приказал всего лишь отрезать его длинный язык и запечь на углях в банановых листьях. А после заставил съесть это изысканное блюдо его же бывшего обладателя. В сущности, ты ничего не лишил краснобая: его язык ему же и достался! Но тогда ты был добр. Зато двое следующих… Ты сладко жмуришься, вспоминая, что ты сделал с ними. О да, та забава доставила тебе, знатоку прекрасного, истинное удовольствие!

И есть надежда, что сейчас будет не хуже!

Вот отзвучал короткий приговор, и стражники толкнули звенящего цепями нагого человека вперед, к помосту. Силой перегнули через деревянный брус, раздвинули ноги…

– Поторопитесь, бездельники!

Экзекуторы одновременно как по команде сбрасывают розовые накидки. Твой взгляд восхищенно прилипает к огромным лингамам, лоснящимся от сезамового масла, которые вот-вот начнут свою работу.

Просто замечательно! Не всякий дикий осел может таким похвастаться! Даже Шива-Столпник придет в восторг при виде сей великолепной плоти! Ну-ка, ну-как поведет себя любитель глазеть на паланкины чужих жен?

Неужели ему не понравится?

Приговоренный надсадно кричит, когда копье-лингам первого экзекутора пронзает его сзади. Крики продолжают звучать с удивительным постоянством, экзекутор громко сопит, а твое тело сотрясают волны сладостного озноба. Отличное зрелище. Превосходное. Оно возбуждает тебя, ты представляешь себя сначала на месте экзекутора, потом – на месте приговоренного. Воображение вскипает, бурлит, выплескиваясь наружу сиплым дыханием, словно это ты сам насилуешь сейчас осужденного… или ощущаешь в себе чужую набухшую плоть!

Ага, первый иссяк, настала очередь второго. Приговоренный уже не кричит, а лишь хрипит и содрогается. Да, на такое ты готов смотреть хоть каждый день!..

А что, это мысль!

Смакуя удовольствие, ты ждешь, пока и второй экзекутор закончит свое дело. Явственно ощущая: сегодня и ты сам наконец вновь сможешь. Сможешь! О-о, у тебя будет богатый выбор, но делать его придется быстро, пока возбуждение не прошло.

Стражники отпускают приговоренного, и тот без сил валится на помост.

Обморок?

К поверженному злоумышленнику направляется палач.

– Стой! Я, великий раджа, передумал! Я дарю жизнь этому несчастному. Он будет жить, чтобы я мог любоваться его браком с моими млеччхами каждый День! А если со временем это начнет доставлять ему удовольствие, я помилую Кхару окончательно. Уведите его!

Теперь – женщину. Скорее! Или, может, лучше мужчину? Мальчика?! Нет, в другой раз. Сегодня ты хочешь женщину! И не одну из опостылевших жен и даже не похотливую служанку – их ты тоже перепробовал всех, включая старух и уродок! Ты жаждешь женщину из толпы.

Случайную.

Может, вон ту толстуху? Или эту? Или…

Серьезный, укоризненный взгляд. Черная влага, омуты слегка раскосых глаз.

Ты невольно отшатываешься, и твой взор жадно охватывает женщину целиком: угловатая, почти мальчишеская фигура с едва наметившейся грудью, тонкие но наверняка сильные руки, и главное – глаза! О, этот взгляд…

Ее!

– Привести! – коротко бросаешь ты слугам. Она не сопротивлялась, когда ее буквально выдернули из толпы, когда вели в твои покои, и только укоризненный взгляд пленницы всю дорогу преследовал тебя как наваждение. Вот вы наконец одни.

– Ты знаешь, зачем стоишь здесь? – криво усмехаешься ты, стараясь не глядеть ей в глаза.

Желание не ослабевает – наоборот, оно все усиливается!

– Знаю. – Она оценивающе смотрит на тебя, словно это тебя, великого раджу, доставили в ее дворец по ее приказу!

– Тогда чего ты ждешь? Раздевайся! Я хочу тебя!

– Попробуй, возьми!

От этих слов внутри тебя вспыхивает, казалось, давно угасшее и забытое неистовство зверя! Она хочет, чтобы ты взял ее силой? Отлично! Так и будет!

Она сопротивлялась отчаянно, ее колени были острыми, а руки умели бить ловко и беспощадно, но ты с одним дротиком хаживал на леопарда и тешился боем с приговоренными к смерти. Впрочем, надо отдать должное: лишь с большим трудом удалось повалить ее на ложе, предварительно разорвав в клочья ветхое сари.

Более всего тебя поразило другое: когда ты испустил стон наслаждения, она обмякла и вдруг с силой привлекла тебя к себе…

Когда Дрона проснулся, у него было отчетливое впечатление, что где-то и когда-то он уже встречался с женщиной-видением.

Наяву.

Шутки Искуса?!

Брахман-из-Ларца не знал ответа на этот вопрос.

Обычно безотказная память на сей раз молчала.

Приписка в конце листа-текст читался с трудом, словно писавший был пьян, и свистопляска знаков обрывалась в бездну обугленной кромки…

Я, Мародер из Мародеров…

Мара, Князь-Морок! Иногда я с ужасом думаю, что ты простишь меня и вновь позволишь вернуться в свою свиту!

Как же я буду тогда жить без чудовищных снов этого человека, которого зову человеком лишь по привычке?!

Я, Мародер из Мародеров, иллюзия во плоти…

Заметки Мародера, начало Безначалья, конец периода Цицира

Демон Вор поднатужился, глотнул, диск светила скрылся за частоколом гнилых клыков, и мрак сошел в на Начало Безначалья.

Огромная масса живых существ копошилась во тьме. Топот, лязг, трубный рев, звонкие команды рож ков и бряцанье колокольцев… Десятки костров вспыхнули одновременно в самых разных местах, но их было мало, безнадежно мало, и чернильная мгла даже не попятилась – так, усмехнулась втихомолку и обступила наглые огни со всех сторон.

Клич сотен боевых раковин пронизал Начало Без-началья. Внутри муравьиного шевеления что-то задвигалось упрямо и целенаправленно, сверкая крохотными искорками. Равнина заблестела мельчайшим бисером, блестки текли, переливались, на миг скапливаясь в мерцающие облака и вновь разлетаясь под порывами ветра…

Первыми стали видны колесницы. По десять масляных светильников, хитро сработанных кузнецами-умельцами, зажглись на всех повозках: по паре размещалось на спинах лошадей, каждой из упряжки-четверни, и еще пара – на древках знамени и зонта, вынесенная на полторы ладони вбок, дабы огонь не коснулся дерева и ткани.

А пехотинцы с пылающими головнями все бегали из конца в конец, поджигая факелы в руках лучников, щитоносцев, копейщиков…

Слоны выступили из мрака звездными горами. По семь светильников было укреплено на одной "живой крепости", и отблески играли поверх кольчужных попон, металлических наконечников бивней – сполохи перекинулись на доспехи воинов, украшения и ожерелья, оружие, колесничные гонги…

Все это зрелище чрезвычайно напоминало зарницы в вечернем небе на исходе жаркой поры года.

Пехота смешалась с отрядами слонов и конницы, а человек на вершине ближайшего холма по-прежнему стоял с закрытыми глазами, даже не удосужась взглянуть на достойное богов зрелище.

К чему?

Дроне не нужны были глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать.

В его распоряжении имелись тысячи глаз и ушей. Оба войска, что выстроились друг против друга для ночного боя, все эти сонмы людей и животных Брахман-из-Ларца ощущал единым существом.

Собой.

Стоило ли удивляться тому, что лицо любого человека там, внизу, будь он великоколесничным воином, пешим Чакра-Ракшей[96]96
  Демон Колес, пеший воин, охраняющий.


[Закрыть] или погонщиком боевого слона выглядело одинаково. Высокие скулы, бесстрастные омуты черных очей, узкие губы поджаты то ли брезгливо, то ли задумчиво… и бегут, разлетаются лучики первых морщин от уголков глаз к вискам.

Поджарые, низкорослые, люди на равнине были Дроной.

Его это не удивляло.

Его это не удивило даже тогда, когда Дрона увидел встающих мертвецов в первый раз – шесть… нет, уже семь лет тому назад.

Сегодня годовщина.

В тот день, снова попав в Начало Безначалья и уходя обратно, Дрона обернулся от дальних холмов. Сам плохо понимая, что толкнуло его на этот поступок. Смотреть назад было не в его правилах. И, как оказалось, зря. Побоище, которое он привык считать раз и навсегда недвижным, ворочалось перед ним. Мертвецы вставали, строясь в боевые порядки, грузно поднимались слоны и ошалелые лошади, сломанные колесницы выглядели как новенькие, и шелк знамен реял над простором.

Брахман-из-Ларца остановился и вгляделся. Те, кого он раньше видел чубатыми исполинами или жилистыми аскетами, стали иными. Дроне можно ыло не оглядываться и не всматриваться в войска до рези под веками, чтобы понять это. Тысячи тысяч Дрон, миллионы сыновей Жаворонка, отряды Брахманов-из-Ларца приветствовали нового господина, готовясь выполнить его волю. Он был ими всеми, и все они были им. Ряды копейщиков – я. Возницы и лучники – я. Рядовые и воеводы – я.

…Я.

Он шевельнул рукой, и две сотни слонов выстроились на левом крыле, приветственно трубя. Он моргнул, движение ресниц откликнулось в передовых пращниках, и бойцы дружно выбежали на три броска жезла, нащупывая сумки с ядрами. Дрона пошел к самому себе, отраженному тысячекратно, и конница развернулась, готовая ринуться сокрушительной лавой, а лучники на колесницах наложили на тетиву стрелы с серповидными остриями.

Так было в первый раз.

Так было после.

Погружаясь в созерцание и душой являясь в Начало Безначалья, Дрона теперь знал, что его ждет здесь. Стоя на холме с закрытыми глазами, он строил и перестраивал, предвидел фланговые прорывы и клин сан-шаптаков-смертников по центру, пробовал "Журавля-Самца" и "Тележное Колесо", ставя слонов против конницы, колесничих против пехотинцев, лучников против щитоносцев…

Только до сражения не доходило: биться сам с собой Дрона не умел.

Если бы кто-нибудь сказал сыну Жаворонка, что во Втором Мире найдется не более дюжины полководцев, способных потягаться с ним в искусстве построения войска в боевые порядки, сын Жаворонка лишь безразлично пожал бы плечами.

Его это не интересовало.

Сегодня его, например, гораздо больше интересовал способ подготовки к ведению боя во мраке. О нем он узнал от старого тысячника в Бенаресе, пропойцы бахвала, который тем не менее в свое время остановил полки Тысячерукого.

Завтра…

Завтра он надеялся узнать другое.

Лоона открыл глаза и посмотрел через всю равнину кишащую огнями, на дальние холмы. Разумеется,.тут опасно было доверять слабому человеческому зрению но сердце уверенно подсказывало: наблюдатель здесь.

Тот самый огненноглазыи погонщик, жилистый аскет с длинной косой, чей труп Дрона обнаружил первым, еще когда выпал сюда брахмачарином Шальвапурской обители.

Погонщик являлся почти всегда и стоял на холме на противоположном конце равнины. Просто стоял и смотрел. Дважды Дрона пытался подойти к гостю (хозяину? призраку?), но тот мгновенно исчезал. Попытка застать погонщика врасплох провалилась трижды, прежде чем Дрона оставил надежду подстеречь аскета. Теперь же Брахман-из-Ларца почти перестал обращать на наблюдателя внимание: мало ли, может, бог явился развлечь себя ребяческой забавой смертных?

Пусть его смотрит…

* * *

Удар был нанесен внезапно. На миг у Дроны перехватило дыхание: ему показалось, что невидимый топор отсек у него половину тела. Кровь ударила в голову, дыхание прервалось, и тут же все вернулось на прежнее место.

Словно и не было ничего.

За одним исключением: Брахман-из-Ларца вдруг почувствовал себя вдвое меньшим, чем был минутой Ранее.

Ровно вдвое.

Войско, расположенное на южном краю равнины, зашевелилось. Дрогнули ряды всадников, задрали хоботы к небесам раздраженные слоны, а колесницы издали звон и грохот, перестраиваясь для сокрушительного удара. Дрона плохо умел удивляться, поэтому лишь отметил про себя: сам он к движению южных отрядов не имел никакого отношения. Все происходило без его вмешательства, и лишь когда количество факелов и светильников удвоилось, Дрона сумел разглядеть, увидеть тысячами глаз северян, оставшихся в его распоряжении…

Наблюдатель перестал быть наблюдателем.

Все южане, вышедшие из-под контроля, были жилистыми и огненноглазыми, волосы их заплетались в косы, и сотни военачальников одинаковым жестом терзали распушенные кончики своих кос.

Первые стрелы и дротики издалека обрушились на сына Жаворонка. Боль была сладостна, она кружила голову, оставляя рассудок холодным и проницательным… Слоны двинулись наискосок, отрезая зарвавшихся колесничих, "Стражи Стоп" ощетинились серпами на длинных рукоятях, и пращники встретили противника убийственным градом ядер.

Молния ударила в землю за дальними холмами, и лицо аскета-погонщика стало ясно видимым, как если бы он стоял совсем рядом.

Тонкие губы выплюнули пять слов мантры, змеи рук грозно вскинулись к бурлящему небу – и, упав из ниоткуда, пламенные языки облизали центр северных войск. Дрона собрал волю в кулак, отсекая лишние ощущения, и внезапно почувствовал себя бронзовым зеркалом. Полированной гладью, способной отразить мир, как отражают удар.

Ему никогда не требовалось больше двух прослушиваний, чтобы запомнить любую мантру или гимн во всех подробностях и с необходимыми интонациями, чаще же хватало одного. Хватило и сейчас.

Руки Брахмана-из-Ларца двумя струями плеснули в стороны и вверх, и, выкрикивая слова услышанной впервые мантры, он ощутил: душу захлестывает экстаз.

Это был чужой экстаз, краденый, отраженный но Дроне-зеркалу было все равно.

Сокровищница Астро-Видьи распахнулась перед сыном Жаворонка – мечта становилась реальностью.

Ответные зарницы наотмашь хлестнули по колесницам южан, и звонко расхохотался с дальних холмов аскет-погонщик, видя, как "Посох Брахмы" уничтожает часть его самого.

– В следующий раз бери брахмана? – ликующе раскатилось над Началом Безначалья. – Бери брахмана, да?!

И бой продолжился.

Воспоминания Летящего Гения[97]97
  Летящие Гении – (санскр.) Видья-Дхары, родичи крыла-зиндхарвов, часто являются слугами того или иного божества.


[Закрыть], порученца из свиты Лакшми, супруги Опекуна Мира, случайно пролетавшего через земли ядавов, занесено в анналы писцами в Вайкунтхе, конец сезона Васанта

Тропинка ужом вилась по лесу. Переваливая через узловатые корни капитх, ныряя в тень и сырость оврагов, она взбиралась на пологие склоны холмов, сплошь заросших травяным ковром, и блаженно подставляла спину утреннему солнцу. Кожаные сандалии странника (латаные-перелатаные, но еще вполне годные) отмеряли очередной дневной переход – споро, хотя и без лишней спешки. Лес благоухал, звенел птичьим Щебетом, он плыл навстречу, обтекая человека справа, слева, оставаясь позади и насмешливо ухая в спину, а невозмутимый путник все шел и шел, позволяя игривому сквознячку трепать полы мочального платья цвета корицы.

В это утро Дрона свернул с проторенной дороги которая вела прямиком в крепкостенную Матхуру намереваясь сократить путь до ближней обители. Там он собирался провести неделю-другую, изучая редкие записи, хранившиеся в архиве.

Брахман-из-Ларца слыхал, что в последнее время земли ядавов и бходжей пользуются дурной славой Даже купцы старались пореже заезжать в пределы Матхуры, но сплетни и страхи глупцов мало интересовали сына Жаворонка.

* * *

Лес расступается, открывая широкую поляну, пряный запах травки-вираны ударяет в ноздри путника – и вдалеке слышится конский топот.

Ближе.

Еще ближе.

Рядом.

Миг – и на противоположном конце поляны возникает всадник.

Нет, всадница.

Женщина на неоседланной лошади.

Толком рассмотреть ее Дрона не успевает. В воздухе хищно присвистывает стрела с раздвоенным жалом чалая кобыла захлебывается отчаянным ржанием, взвивается на дыбы, сбрасывая с себя наездницу, и, рухнув у самого края поляны, бьется в агонии.

Оглушенная падением, женщина пытается подняться на ноги, но колени подламываются, и она на четвереньках ползет в сторону ближайших деревьев.

Дрона стоит, не двигаясь с места.

Буквально сразу из леса с гиканьем, ревом и треском сминаемых кустов вылетают преследователи.

Ракшасы.

Четверо.

На огромных, чуть ли не вдвое больше обычных, вороных жеребцах, которые злобно храпят и гарцуют под страховидными седоками.

Вслед за четверкой ракшасов, чуть подзастряв в чаще объявляются двое людей. Тоже конные, вооруженные до зубов, они кажутся игрушками, потешными забавками рядом с исполинами.

– Доездилась, сучья слякоть?! – довольно рявкает первый ракшас, встряхивая огненно-рыжей гривой и сверкая золоченым клыком (правым верхним).

Он спрыгивает наземь, гулко шлепая ножищами, и самодовольно добавляет:

– От Златоклыка не уйдешь!

Очевидно, это вожак. На нем имеется хоть какая-то одежда – подобие кожаного дхоти с бронзовыми бляшками-чешуей. Голый зад прикрывает, в бою худо-бедно убережет, а чья кожа пошла на изделие – о том задумываться вредно.

Особенно учитывая наличие полустертой татуировки в срамном месте.

Всем же остальным ракшасам одежду заменяет густая шерсть, в которой прячутся широкие пояса и перевязи с оружием.

Дрона молчит и внимательно разглядывает преследователей, сгрудившихся вокруг затравленной жертвы. Люди при этом жмутся в стороне, явно побаиваясь своих клыкастых спутников.

Потом Брахман-из-Ларца направляется через поляну.

– Мир вам, воины! Да поддержит вас в бою Индра-Громовержец…

В ракшасах чувствуется недюжинная выучка. Такие встречались лишь в рядах бойцов знаменитого Десятиглавца, когда тот еще потрясал землю своими подвигами и злодеяниями. Они разом как по команде оборачиваются и расслабляются лишь спустя минуту.

Человек перед ними выглядит более чем безобидным.

– Миру мир, приятель! – Первым вновь обретает дар речи Златоклык. – Счастливой дороги, попутного ветра!

Брахманов трогать – себе дороже, это даже ракшасы знают! Тем паче ракшасы цивилизованные, не чета чащобному отребью! Но вожак погони явно торопится избавиться от лишнего свидетеля. Не из боязни длинных языков, а так, на всякий случай. Шел себе – ну и иди мимо, чего уставился!

Пока я добрый.

– Позвольте узнать у вас, храбрые воины, в чем провинилась эта бедная женщина?

Ответить вожак "храбрых воинов" не успевает – его опережает успевшая прийти в себя беглянка.

– Спаси меня, благочестивый брахман! Вели им убираться прочь!

– Цыц! – Один из ракшасов дает ей подзатыльник, и беглянка тыкается лицом в траву.

– Не в моих силах приказывать первым встречным, – спокойно отвечает Дрона. – Они – вольные… существа, а если и слуги, то чужие. Значит, не обязаны меня слушаться.

Женщина садится, и вся ее понурая фигура выражает безнадежность. Беглянка красива, прилипшее к разгоряченному телу сари не скрывает, а лишь подчеркивает округлую мягкость форм, кудри цвета воронова крыла растрепались и прядями упали на лицо, из-за их завесы влажно поблескивают карие очи, наполненные слезами, чувственные губы рождают стон отчаяния…

Такая картина способна растрогать и Адского Князя.

Все смотрят на женщину: ракшасы-загонщики, люди-стражники и бесстрастный брахман с лицом, высеченным из чунарского песчаника.

От них ли ждать милосердия?!

– Твои слова да Брахме в уши! – щерится в довольной ухмылке Златоклык. – Сразу видать, что ты это… как его?.. просвещен и сведущ в Законе!

Вожак презрительно косится на подчиненных: вот, мол как положено изъясняться меж нами, умниками!

– Однако ты до сих пор не ответил на мой вопрос,– прежним безразличием замечает путник.– И отвечу! И с превеликим удовольствием! Мы выолняем приказ царя Кансы: доставить к нему эту женщину из племени ядавов, которую зовут Красна Девица[98]98
  Девица – (санскр.) Рохини. Вторая жена Васуддевы Бога) из племени ядавов, земного отца Черного Баламута.


[Закрыть]! Слыхал небось про царя Кансу?

Златоклык подмигивает брахману: дескать, кто не слыхал про нашего царя, ракшаса-полукровку, тем не менее севшего на трон абсолютно законным путем!

Глухим – и тем на пальцах разъяснили…

– Она – его подданная? – интересуется брахман.

– А то! От отцов-прадедов!

– Тогда Закон соблюден. Вы исполняете приказ царя, и никто не волен препятствовать вам.

– Вот! Слыхала, дура, что говорит ученый брахман? – удовлетворенно скалится Златоклык. – Кончай задницу просиживать! Вставай, поехали!

– Они везут меня на погибель! – отчаянно выкрикивает женщина по имени Красна Девица. – Царю Кансе было пророчество, что восьмой сын благородного Васудевы от царской сестры уничтожит проклятого людоеда! И тогда царь Канса решил извести весь наш род! Я – вторая жена Васудевы!

– Вторая жена? В чем же ты провинилась перед царем?

Ракшас морщится с раздражением, но молчит. Скоро эта глупая беседа закончится, брахман наестся сплетен от пуза и пойдет дальше, а они отвезут женщину к царю Кансе.

И пусть тот Красну Девицу хоть с кашей ест!

– Я безвинна, о лучший из дваждырожденных! Мое потомство в пророчестве не упоминалось! Я всего лишь хотела спасти свою жизнь, но Канса выслал за мной погоню! Спаси меня, достойный брахман! Ведь я чиста перед богами и людьми!

– Я сочувствую твоему горю всем сердцем. – В голосе Дроны наконец что-то дрогнуло.

Кажется, что сам брахман изрядно удивлен поведением собственного голоса-предателя.

Лицо его твердеет, и дальше речь странника вновь течет гладко и бесстрастно.

– Эти… воины выполняют приказ царя. Сам я не принадлежу к числу подданных Кансы, но и ты мне чужая. Я не могу нарушить Закон, оказав помощь постороннему человеку против воли здешнего владыки.

– Но ведь я молю тебя о защите!

Ракшасы, да и стражники-люди уже открыто веселятся. Истинное наслаждение слушать, как мудрый брахман втолковывает этой дурехе, почему она должна быть доставлена к царю. По-любому выходило, что царь и они правы, а женщина – нет! Хоть так поверни, хоть этак! Вот что значит ученый человек! Дваждырожденный, однако…

– Прости меня, Красна Девица, но мне пора идти дальше. Иное дело, будь ты моей родственницей или женой…

– Так возьми меня в жены! Прямо сейчас! Ракшасы откровенно заржали, напугав своих жеребцов.

– Ты действительно этого хочешь? – задумчиво поинтересовался странник. – При живом муже?

– Да! Многомужье не противоречит Закону! Тому множество примеров! А муж мой наверняка уже погиб в застенках! Клянусь, я буду верна тебе! Буду любить тебя больше всех! Больше всех на свете!

Златоклык невольно отшатывается: лик умника-брахмана превращается в обтянутый кожей череп, чернота уходит из глаз, сменяясь серой пеленой, зябким туманом, и тело Дроны передергивается как от сырости.

Очень не нравятся опытному ракшасу такие перемены.

– Любить? Больше всех? – повторяет странник вялыми губами. – Любить… больше…

Ракшасы и люди в недоумении смотрят на странного брахмана.

– Да! Только спаси меня!

_– Итак, ты предлагаешь мне вступить с тобой в брак – плохо смазанным колесом скрипит голос сына Жаворонка. – Каким именно способом, женщина?

– Любым! – Отчаяние и надежда борются в Красной Девице, видно, что беглянка на грани истерики. – Ты же брахман! Возьми меня в жены по обычаю брахманов!

– Риши-брак? – уточняет Дрона. – Но тогда я должен отдать за тебя выкуп твоей родне. Двух коров. Ты же видишь – у меня их нет.

– Ну, тогда… тогда… – мучительно ищет выход женщина.

– По обычаю ракшасов! – с нутряным гоготом предлагает Златоклык.

Его подчиненные в восторге.

Погоня оборачивается балаганом, о котором еще долго можно будет рассказывать дружкам!

Животики надорвут!

– По обычаю ракшасов я должен убить ее родственников и взять женщину силой, – серьезно отвечает Дрона.

– Точно! – хрипит один из ракшасов, катаясь по траве и давясь от смеха.

– У тебя есть родственники. Красна Девица? Где они?

– В пекле! А остаточки на кольях да в темницах подыхают! – встревает Златоклык. – Одни мы у нее остались, горемычной! Родня – ближе некуда!

Это заявление вызывает новый приступ всеобщего веселья.

– Наши узы теперь будут крепче братских! – Участвовать в представлении стражник-челове,демонстрируя Дроне крепкую веревку. Короткое копье мешает ему, и он сует оружие брахману.

Подержи, мол, пока мы тут узлы вязать станем!

– Значит, вы – ее родственники? – звучит отчетливо произнесенный вопрос.

– Ага-га-га-га!

– Ыгы-гы-гы-гы!

– А ты все еще хочешь выйти за меня замуж, женщина?

– Да!!!

– В таком случае я согласен.

Стражник с веревкой накидывает "братские узы" свернутые в кольцо, на шею беглянки. Будто свадебную гирлянду.

– Я беру твою руку для брачного счастья, – голосит он заключительную часть обрядового песнопения,– для того, чтобы ты долго пребывала со мной, своим супругом. Останься здесь, не иди к другому, достигай преклонного возраста, играя с детьми и внуками, радостно пребывая в собственном доме!

– Ом мани! – подводит итог Брахман-из-Ларца, всаживая в живот жрецу-самозванцу широкий листовидный наконечник его же собственного копья.

Влажный хруст – и стражник бесформенной грудой оседает на землю.

Поначалу все застывают, пытаясь осознать, что же произошло и не привиделось ли им это?

Все, кроме брахмана-убийцы.

Окровавленное копье со змеиным шипением рассекает воздух, наискось входя ближайшему ракшасу под левый сосок – туда, где бьется сердце.

Говорят, у людоедов оно покрыто шерстью, но шерсть плохо помогает против острой бронзы.

Совсем не помогает.

– Ах ты, сучий выкормыш! – Первым приходит в себя Златоклык. Вожак проворно взмахивает волосатой ручищей, но брошенный им дротик лишь разочарованно пришепетывает, пронзая воздух в том месте, где еще миг назад находился дваждырожденный.

Очередная капля из кувшина Калы-Времени запаздывает и смазанный силуэт брахмана распластывается дь промежутке между двумя каплями, двумя мгновениями границей между жизнью и смертью.

Треск древка – это убитый ракшас валится лицом вниз, ломая засевшее в груди копье.

Падение тела – и еле слышный шлепок кожаных сандалий Дроны рядом с трупом.

Брахман нагибается.

Над макушкой его, плавно вращаясь в гуще воздуха-времени, проплывает метательный нож.

Мимо.

Дрона распрямляется, сорвав с мертвеца конический тюрбан, который венчают нанизанные на него метательные чакры. Словно перстни на пальце щеголя. Словно… не важно. Тюрбан меняет владельца, а на запястьях дваждырожденного уже цветут, мерцая, смертоносные кольца.

Губы брахмана шевелятся дождевыми червями, плюясь словами-брызгами, – и запоздалая капля, опомнясь, выкатывается из кувшина Времени.

Освобождая дорогу нетерпеливым подругам.

Чакры загораются зловещим огнем, не имеющим никакого отношения к бликам солнца. Руки Дроны описывают изящную дугу – словно брахман зачерпывает обеими горстями воду из родника-невидимки и щедро плещет на своих противников.

Звон – метательные кольца сталкиваются в воздухе с себе подобными, а также с двумя ножами, крики – нутряные, истошные, рожденные скорее судорогой движения, чем разумом, тела мечутся в направлении всех десяти сторон света, и кажется, что безумный иебожитель вдруг решил сыграть живыми фигурами в "Смерть Раджи"!

Четыре оставшихся бойца – против одиночки.

Разве что более опытные игроки забыли объяснить служителю, чем заканчивается бой "пешцев" с "воеводой"… смертоносный ливень иссякает, и сразу выясняется, что Дроне противостоят двое – стражник-человек и Златоклык.