Текст книги "Черный Баламут. Трилогия"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 76 страниц)

6
ОТВЕТ

…Грозный угрюмо смотрел на отца с сыном, распростертых на полу ниц перед вечным регентом. Навис береговой кручей, занавешивал взор седым чубом, хмурился. Он чувствовал себя богом. Богом, попавшим впросак. Пренеприятное ощущение…

Мозаичный пол с изображением цветущего луга раскинулся от стены до стены. И казалось, двое усталых путников рухнули в душистые травы, ткнулись лицом в желанный отдых, знать не зная, что над ними уже встала во весь рост судьба.

Грозный чувствовал себя судьбой.

От этого мутило.

Вот он: Первый Колесничий, пожилой сута, обласканный слепым внуком Гангеи. Сейчас он вполне мог бы быть далеко отсюда. Гнал бы себе колесницу прочь от Хастинапура, спасая жизнь и честь, жену и сына, оставив за спиной ненадежную опеку царей и внезапную опалу. Мчитесь, кони, свисти, кожаный бич, в умелых руках возницы от дедов-прадедов, злись во дворце, престарелый регент, кусай губы, срывай гнев на слугах и советниках…

Нет.

Грозный знал, что злиться не стал бы.

Побег с гораздо большей определенностью ответил бы на все вопросы регента, чем самая изощренная пытка. Унеси колесница беглеца, позволь затеряться на просторах Великой Бхараты, и Гангея даже не послал бы следом погоню. Пусть спасает шкуру. Ответ получен, и здесь, в Городе Слона, найдутся заботы поважнее беглого суты.

Стыдно признаться самому себе, но побег Первого Колесничего был бы наилучшим решением… для Грозного.

Регент еле слышно вздохнул и перевел взгляд на голого по пояс мальчишку. На его татуированную спину. На чудные серьги в ушах, чем-то похожие на одинокую серьгу в левом ухе самого регента и в то же время совершенно другие. Странно: даже лежа ничком, мальчишка ухитрялся выглядеть дерзким. Так лежит охотничий леопард – вроде бы и послушен, а все кажется, что сильный зверь делает тебе одолжение. И смотреть на сутиного сына было утомительно: глаза слезились, словно крохотный паучок мало-помалу затягивал взор стеклистыми паутинками.

Вот он: человек, которого Грозный по сей день и вовсе не замечал. Пыль, прах, капля в море, никто. Щенок подзаборный, обласканный взбалмошными сыновьями Слепца, подобно тому, как их отец приветил отца этого бунтаря. Долговязый подросток, который посмел разрушить планы самого регента, удачно избежав ареста и в ответ явившись в темницу за схваченным родителем.

Не смешно ли? – татуированный мальчишка восстал против Гангеи Грозного!

Грозный моргал, сбрасывая непрошеные слезы, загоняя раздражение в самый глубокий подвал души, и думал, что вместо одного ответа перед ним на полу лежат два вопроса.

Первый – послушный до самоубийства, второй – дерзкий… до самоубийства.

Лучше бы они сбежали.

Было бы проще.

За резными дверями высотой в два человеческих роста раздался удар гонга. Смущенный какой-то удар. Робкий. Так скребется в дверь боязливый слуга, опасаясь пинка или чашки в голову.

– Великий раджа Стойкий Государь желает посетить… э-э-э… желает посетить своего родича, гордость кшатрийского рода! – прозвучало снаружи.

– Я счастлив встретиться с великим раджой! – через плечо крикнул Грозный, прекрасно понимая: привратник не зря сбился во время объявления. А мог не сбиться – мог подавиться и умереть от удушья. Безвременно. Раньше Слепец никогда не позволял себе скромного желания «посетить своего родича и гордость…» Раньше это звучало как «иметь счастье предстать перед Дедом Кауравов, наилучшим из знатоков Закона, блюстителем праведности и кладезем благих знаний!»

Впервые регент понял с предельной отчетливостью: его внуки давно выросли, а средний даже успел уйти дымом в небеса.

До сих пор это не ощущалось как реальность.

Да и внуки… так их звал лишь Дед, и то про себя. Для остальных они считались племянниками.

Створки дверей разошлись в разные стороны, и Грозный увидел Слепца. Раджа шел строгий, прямой, тяжелые руки его лежали на плечах двух старших сыновей, и глазенки Бойца с Бешеным прямо-таки лучились ненавистью.

Ненавистью к нему, к Гангее Грозному.

А сам Гангея был счастлив. Лишь сейчас он всем сердцем ощутил, что означает на самом деле несостоявшийся побег Первого Колесничего. Нет, не разрушение предположений, в которые так удобно было верить!.. не преступное своеволие при потакании царевичей, нет, нет и трижды нет! Просто Дед Кауравов слишком привык всегда оказываться правым. Вот и сейчас, когда выстроенный им храм рухнул, он в первую голову почувствовал себя взбешенным, поддавшись губительным страстям, вместо того чтобы оглядеться и успокоиться.

Дернуть кончик седого чуба, улыбнуться во весь рот, заставив ненависть во взоре правнуков смениться изумлением… Былой Гангея смотрел на мир из глазниц старого владыки, порывистый юноша, способный завалить рыбачку на дно челна, даже не задумавшись о последствиях, и дать тяжелейший обет, и отказаться от счастья в пользу отца.

Внук и правнуки шли к Деду через всю залу.

Рослые, тяжкоплечие, налитые силой… что с того, что один слеп, а двое других еще малы!

Наша порода.

Наша.

Лунная династия.

– Мне сказали… – начал было Слепец, демонстративно забыв испросить у старшего родича позволения начать.

Грозный перебил внука:

– Тебе сказали лишь часть правды. Умолчав о главном: до сегодняшнего дня я всерьез подозревал тебя в тайном убийстве твоего брата Панду, а также в многократных покушениях на братних сыновей. Цель: устранение угрозы единоличному царствованию и наследованию трона Бойцом! Средство: этот всецело преданный тебе человек (кивок в сторону Первого Колесничего) и его юный сын, фаворит твоего первенца. Для этого я и велел арестовать обоих, дабы лично провести допрос и узнать правду.

Слепой раджа умел держать удар. Грозный тайно восхитился невыразительностью лица внука, лишь пальцы резко сжались на детских плечах, не позволив Бойцу с Бешеным вслух оскорбить Деда.

Мальчишки еле слышно зашипели от боли, разом прикусив языки.

Да еще поднял голову от холодного пола татуированный сын Первого Колесничего.

– Я слушаю, – ледяным тоном заявил Слепец. – Продолжай, Дед. Или нам лучше остаться наедине? И Грозный покачнулся, как от пощечины.

– Я продолжу, – в монолите голоса Гангеи еле заметно змеились трещины. – Я продолжу, потому что здесь все свои. Ты, законный владыка Города Слона, твои наследники, один из которых воссядет на отчий престол из дерева удумбара, а сотня других примет бразды правления в иных городах Великой Бхараты, и, наконец, верные из верных, незаслуженно оскорбленные… мной.

– И ты, о лучший из знатоков Закона, – еле заметно кивнул слепой раджа. – Ты тоже здесь.

– Да. Но я не вечно буду здесь, что бы ни думали вы все по этому поводу. Ты знаешь, я дал обет и честно выполнил его. Поэтому я так и не свершил «Конского Приношения» и «Рождения Господина», хотя меня дружно подталкивали к этим обрядам. Не свершишь их и ты, по известным нам обоим причинам. Но твой

старший сын… возможно. И Великая Бхарата вновь станет Великой Бхаратой!

Грозный помолчал, прежде чем добавить:

– Да, станет. По нашей воле, а не из прихоти взбалмошного небожителя, чье покровительство уже стоило мне многих погребальных костров. Я никогда раньше не говорил с тобой об этом и сейчас не буду. Добавлю лишь: мне было бы стократ легче, если бы покушение на покойного Альбиноса и его потомство оказалось делом твоих рук! Стократ. Бороться с людьми проще, нежели с богами, твоя бабка, пахнувшая сандалом, могла бы подтвердить мои слова, будь она жива! Но я все-таки попробую.

Каменной статуей, храмовым истуканом из чунарского песчаника стоял Слепец, во все глаза глядели на Деда Боец с Бешеным, забыв моргать, недвижно лежал на холодном полу Первый Колесничий, а его дерзкий сын Карна уставился на Грозного снизу вверх, по-кошачьи вывернув голову, и злоба сверкала во взоре подростка.

Цари! Владыки! Талдычат бхут его знает о чем, а ты тут валяйся на полу кулем дерьма…

– Что ты намереваешься делать, опора рода? – тихо спросил Слепец, и Грозный втайне порадовался, что внук не спросил больше ни о чем.

– Я собираюсь одолжить у тебя Первого Колесничего. Ненадолго. Чтобы искупить свою вину соответствующим возвышением. Я намерен отправить его во главе посольства в земли ядавов.

– Ядавов? Отправить послом?! Зачем?! И к кому?!

– Разреши мне умолчать об этом. И без того слишком много случайностей бродит у нашего дворца.

– Хорошо. – Слепец потрепал своих мальчишек по кудрявым макушкам и снова опустил ладони на их плечи. – Хорошо… Позволит ли старший родич мне удалиться?

– Позволю, – очень серьезно ответил Гангея Грозный. – Позволю, мой господин.

* * *

Посольство во главе с отцом Карны уехало на следующий день. Им было поручено отправиться на юг, в Коровяк, где и отыскать некоего юнца-вришнийца из племени тотема Мужественный Баран, того, о ком все чаще говорили, будто он

– земное воплощение Опекуна Мира.

Множество легенд, где вымысел сплетался с правдой теснее слоев металла в булатном клинке, бегали взапуски от Ориссы до Шальвапура – легенд об этом

юнце.

Которого звали меж людей Черным Баламутом.

Богатые дары везли послы. Многажды кланяться было велено им. Кланяться и славословить. А потом передать Черному Баламуту послание Грозного. Из рук в руки. Чтобы глаза аватары Опекуна прочитали:

«Понимая, что сила моя и опыт нужны державе, я остаюсь верным слугой хастинапурского трона, хотя годы и гнетут меня немилосердно. Старость – время размышлений во спасение души, а не деяний во благо страны, невмоготу мне видеть, как безвременно гибнут молодые родичи, раскачивая тем самым основание престола. Если таинственные и внезапные смерти не прекратятся, полагаю наилучшим удалиться в отшельническую пустынь и посвятить остаток дней своих замаливанию грехов, а также аскетическим подвигам. Ибо не вижу иного способа воздать за смерть братьев или внуков, поскольку в случай не верю, а имени обидчика не знаю. Сын Ганги, матери рек, и Шантану-Миротворца, прозванный глупцами Грозным».

Послы говорили потом женам, что лицо Черного Баламута в тот момент, когда он читал послание Грозного, донельзя напоминало лик Вишну-Дарителя – каким бог изображен на парковой стеле хастинапурского дворца. Вьющиеся кудри волнами зачесаны от лба вверх, где и собираются в тройной узел-раковину с воткнутыми павлиньими перьями, тонкая переносица с легкой горбинкой, чувственные губы любовника и флейтиста всегда сложены в мягкую девичью улыбку, уши украшены живыми цветами, скулы и подбородок выточены резцом гениального скульптора, а иссиня-черная кожа слегка блестит, подобно коралловому дереву.

Первый Колесничий смотрел на ровесника собственного сына и думал, что боги – это все-таки боги, а люди – это всего лишь люди. Такому благостному красавцу небось и в голову не придет ввязаться в драку из-за пустяка, дерзить наставникам или, к примеру, вломиться за арестованным родителем в дворцовые казематы. Сразу видно: добродетелен и лучезарен. Глядишь и преисполняешься любовью. Хочется не вожжами отодрать, а преклонить колена и воскликнуть гласом громким:

– О, Черный Баламут и есть великое благо, коего достигают глубоким знанием Вед и обильными жертвоприношениями те мудрецы, кто победил порок и смирил душу! Это итог деяний, это неизвестный невеждам путь! Страсть, гнев и радость, страхи и наваждение – во всем этом, знайте, он достойнейший!

Последняя мысль, самовольно придя на ум, изрядно смутила Первого Колесничего.

Хотя и весьма походила на цитату из каких-нибудь святых писаний или бесед с подвижником, обильным заслугами.

Черный Баламут поднял голову и кротко воззрился на послов.

– Передайте Грозному…

Журчание реки, когда томит жажда, песнь друга, когда грозит беда, глас божества-покровителя в пучине бедствий – вот что звучало в голосе птнадцатилетнего подростка.

Прощение и обещание – вот что сияло во взоре его.

– Передайте Грозному: ему самому и близким его сердцу людям дарована судьбой долгая и счастливая жизнь. Боги милосердны к любимцу, пришло время исполнения мечтаний. Владыка отныне может спать спокойно и не торопиться в пустынь. Аскеза – аскетам, быку среди кшатриев более достойно поддерживать троны. А теперь позвольте мне удалиться, о почтенные!

И слегка пританцовывающей походкой направился прочь – к опушке манговой рощи, где ожидали Черного Баламута влюбленные пастушки, числом более трех дюжин Послы не видели гримасу раздражения, что на миг исказила прекрасное лицо Кришны, не видели они и второй гримасы, пришедшей на смену первой, – словно два разных человека одновременно выказали неудовольствие.

Пастушки заплакали: видеть господина во гневе было выше их сил.

Но Черный Баламут сразу спохватился. Рука его нырнула в глубины желтых одежд, украшенных гирляндами, на свет явилась бамбуковая флейта, и алый рот поцелуем припал к точеным отверстиям Нежные звуки поплыли над землей, завораживая и зачаровывая, они текли ручьями, струились осенними паутинками, плясали игривыми ягнятами – и радость воцарялась в сердцах.

Первый Колесничий глядел вслед и думал, что лишь в одном его порывистый сын и сей безгрешный агнец схожи.

Оба – бабники.

Часть третья
БЕГЛЕЦ

Горе ждет тех нечестивцев, кто осмеливается хулить сии бесподобные строки! Лишившись ясности разума, ненасытные цари будут всеми способами присваивать их имущество, родичи их станут употреблять в пищу ослиное мясо и беспробудно пьянствовать, а дочери их начнут производить на свет потомство, едва достигнув шестилетия! Поэтому внемлите и усердно следуйте наставлению, какое прозвучало в нашей приятной для слуха речи!

Глава V
СВОБОДА ВЫБОРА1
НИШАДЕЦ

Все, что было, – было, а чего не было – того не было, если не считать бывшего не с нами, о чем знаем понаслышке. Возвращайтесь на круги своя, возвращайтесь в прежние места и к былым возлюбленным, ходите по пепелищам, ворошите золу, не боясь испачкать пальцы. Алмазов не обещано веселыми богами, но одни ли алмазы зажигают ответный блеск очей? Найдешь стертую монету, и сердце внезапно взорвется отчаянным биением: она!

Все, что было, – было, и лишь узнающий новое в старом достоин имени человеческого…

* * *

– Грязный нишадец! Убирайся вон, черномазый!

Дрона ускорил шаг.

Рядом с обозначенным камешками рубежом для стрелков стоял незнакомый юноша лет двадцати и о чем-то расспрашивал младшего наставника. Росту юноша был изрядного, в плечах скорее крепок, нежели широк, и более всего напоминал вставшего на дыбы медведя-губача. Сходство усиливалось одеждой: несмотря на жару, облачен парень был в косматые шкуры, и даже на ногах красовались какие– то чудовищные опорки мехом наружу.

– Грязный нишадец! Дикарь!

Младший наставник, увидев Дрону, быстро сказал юноше два-три слова, мотнув головой в сторону Брахмана-из-Ларца. Гора шкур повернулась с неожиданной резвостью, и Дрона был вынужден остановиться: подбежав к нему, юноша бухнулся на колени и ткнулся лбом в верх сандалии.

– Встань.

– Смею ли я стоять перед великим наставником?

– Смеешь.

Он оказался выше Дроны почти на локоть.

– Кто ты? – Брахман-из-Ларца обвел взглядом своих подопечных, и те разом умолкли.

«Нишадская вонючка!» – отвечало их молчание.

Юноша улыбнулся. В его улыбке явно сквозило: стоит ли взрослым людям обращать внимание на выходки избалованных мальчишек?

– Меня зовут Экалавьей, о бык среди дваждырожденных! Я родился в горах Виндхья, в семье Золотого Лучника, вождя трех кланов… И самой заветной мечтой моей было назвать тебя Учителем, о гордость Великой Бхараты!

Экалавья осекся, с надеждой глядя на седого брахмана.

Дрона молчал. Он прекрасно понимал: взять нишадца в ученики означало вызвать взрыв негодования у всех царевичей. Кивни Дрона, объяви он себя Гуру этого парня в шкурах – и травля нишадцу обеспечена.

– Я дам тебе один урок. – Презрение к самому себе скользкой гадюкой обвивало душу сына Жаворонка. – Всего один. После этого ты уйдешь. Сразу. Договорились?

– Да… Гуру.

На последнее слово обратил внимание лишь единственный человек: Серебряный Арджуна, третий из братьев-Пандавов. И пронзительная ненависть отразилась на красивом лице одиннадцатилетнего мальчика с волосами белыми, будто пряди хлопка.

Ненависть, достойная Громовержца.

* * *

– …Урок закончен, – сказал Дрона юноше в шкурах, наблюдавшему со стороны. – Теперь уходи.

– Да, Гуру, – ответил Экалавья, сын Золотого Лучника.

– Ты что-нибудь понял?

– Только одно: смотреть и видеть – разные вещи.

Дрона долго провожал взглядом грязного нишадца.

* * *

– …А вот у нас в Чампе жил один бхандыга[132]132
  Бхандыга – барышник (от «бханда» – барыш).


[Закрыть], – вдруг ни с того ни с сего заговорил Карна, нарушив нависшее над поляной тягостное молчание. – Так он, когда гауды переберет, любил развлекаться: привяжет на веревку кусок мяса и кинет собаке. Собака мясо схватит, проглотит, а бхандыга за веревку тянет и обратно подачку вытаскивает. Очень веселился, однако…

Слова дерзкого парня тупыми стрелами били в затылок Дроны. Сейчас наставник готов был собственными руками придушить зарвавшегося сутиного сына. Потому что тот целил без промаха.

Как в мишень – из лука.

Вроде бы рассказанная байка не имела прямого отношения к произошедшему, но только полный дурак не понял бы намека.

Брахман-из-Ларца медленно сосчитал про себя до двадцати и повернулся к умолкшему Карне.

– Тебе кто-то разрешал вести посторонние разговоры во время учебы? – ровным голосом осведомился Дрона. – Нет? Вон отсюда! До вечера я отстраняю тебя от занятий.

– Слушаюсь, Гуру, – с готовностью поклонился сутин сын, и Дрона решил, что тот снова издевается. В общем, правильно решил. – Я могу идти?

– Должен.

И проклятый наглец, явно не испытывая ни малейшего раскаяния или угрызений совести, вприпрыжку побежал к опушке леса.

Туда, где минутой ранее скрылся некий Экалавья, сын Золотого Лучника.

– Вот только конца этой истории я тебе не рассказал, Учитель, – бормотал, ухмыляясь, Карна на бегу. – Однажды собака перекусила веревку, и остался бхандыга с носом, а собака – с мясом!

2
СОБЕСЕДНИКИ

Карна вернулся под вечер. Бровью не повел, ложась под плети – дюжина мокрых честно причиталась ему за утреннюю выходку, после чего попросил смазать ему спину кокосовым маслом и завалился спать.

Он давно привык спать на животе.

На следующий день сын возницы вел себя вполне благопристойно. Наставникам дерзил в пределах дозволенного, на подначки братьев-Пандавов и сопредельных раджат отвечал равнодушным хмыканьем, и даже Дрона остался им доволен, что случалось крайне редко.

«Плети вразумили? – размышлял Брахман-из-Ларца. – Сомнительно. Сколько раз драли – и все без толку. Но, с другой стороны, должен же и этот обормот когда-нибудь за ум взяться?! Может быть, сие благословенное время наконец пришло?..»

А когда занятия закончились, Карна, наскоро перекусив, куда-то пропал и вернулся уже затемно.

То же самое произошло и назавтра. Теперь сутин сын регулярно исчезал из летнего лагеря – не то чтобы каждый вечер, но каждый второй наверняка.

«И здесь бабу нашел!» – решили Боец с Бешеным. Царевичи настолько хорошо изучили склонности старшего друга, что сочли излишним поинтересоваться у самого Карны: верна ли их догадка?

А зря.

Ибо догадка была верна лишь отчасти. Неугомонный сутин сын действительно приглядел себе пухленькую сговорчивую пастушку и время от времени водил девицу «в ночное».

Но – лишь время от времени. Значительно чаще Ушастик проводил вечера совершенно иначе.

* * *

– А это что за чурбан, Экалавья?

Нишадец прервал свое занятие – обтесывание деревянной колоды, уже начинавшей смахивать на человеческую фигуру, – и обернулся.

Карна стоял в пяти шагах от него и скептически осматривал творение горца.

– Это будет статуя Наставника Дроны.

– Точно! Такое же дерево, как и он сам! – хохотнул сутин сын.

И оборвал смех, едва завидя укоризну во взгляде приятеля.

– Да ладно, чего ты? Дрона, конечно, наставник хоть куда, но в любой оглобле живого в сто раз больше, чем в этом брахмане! Уж я-то его не первый год знаю!

Экалавья кивнул, продолжив работу.

– Возможно, Карна. Тебе виднее. Я встречался с Учителем лишь единожды… но мне показалось, в глубине души он совсем не такой, каким хочет казаться. Это просто личина.

– Если и так, то она давно приросла, став лицом, – буркнул Ушастик.

Ответа он не дождался.

– Ладно, древотес ты мой, хватит ерундой заниматься. Давай лучше плетень доделаем да ужинать сядем. Я тут стащил кой-чего… – Карна помахал перед носом у приятеля вкусно пахнущим узелком.

– Зря ты это… Воровать нехорошо. – В низком голосе нишадца прозвучало осуждение, но Карна пропустил укор мимо ушей.

Мимо замечательных ушей с вросшими в них серьгами.

– А, поварихи все равно с лихвой готовят! Потом собак подкармливают. Попроси, поклонись в ножки – хоть десять узелков отвалят! Только вот просить я не люблю… Ладно, айда плетень вязать!

До темноты они как раз успели управиться и обнести плетнем огород, разбитый рядом с хижиной Экалавьи, хижину друзья тоже строили вместе.

– Порядок! – заключил Карна. – Самое время брюхо тешить.

Уютно потрескивал костер, выстреливая из раскаленного чрева целые снопы искр, а оба юноши с аппетитом изголодавшихся леопардов уплетали чуть подгоревшую, с дымком, оленину, заедая мясо ворованным рисом с пряностями и изюмом. Приятная истома разливалась по телу, звезды ободряюще подмигивали с бархатного небосвода…

Все остальное – недорезанный деревянный Учитель, плетень, огород, раджата– зазнаики и причуды поварих, – все это было уже не важно. Поводы, причины, мелкие незначительные обстоятельства, которые тем не менее весь вечер вели парней к главному.

К беседе на сон грядущий.

Это стало своего рода традицией. Еще с первого дня – дня их знакомства.

– Эй, нишадец! Как тебя… Экалавья, погоди! Горец остановился и обернулся к преследователю. Сутин сын перешел с бега на шаг, догоняя сына Золотого Лучника.

– Меня Учитель с занятий выгнал! – без обиняков сообщил Ушастик. – Я – Карна, сын Первого Колесничего.

– За что выгнал-то? – Неуверенная улыбка сверкнула в ответ.

– А! – махнул рукой Карна. – Так… Байку одну рассказал. А Наставник Дрона решил, что я много болтаю, и отстранил от занятий до вечера. На сон грядущий небось плетей дадут, чтоб девки не снились, – беззаботно заключил парень.

– Это из-за меня?

– Из-за меня! По мне плети с утра до вечера плачут!.. А тебе, дураку, радоваться надо, что Дрона тебя восвояси отправил! Эти уроды мигом заклевали бы – уж я-то знаю!

– Уроды? Где ты видел уродов?

– Как где?! Вокруг стояли, ерунду мололи! Ладно, бхут с ними. Ты-то что теперь делать будешь?

Карне сразу пришелся по душе этот долговязый, как и он сам, горец. Оба были чужими в хастинапурском питомнике для царевичей – это сближало. Экалавья тоже ничего не имел против общества сутиного сына. Горец успел заметить, что Карна был единственным, кто не прыгал вокруг него и не орал: «Грязный нишадец!» – а стоял в стороне, мрачнея все больше. Похоже, он собирался кинуться в драку, и только появление Брахмана-из-Ларца предотвратило намечавшееся побоище, в котором сутин сын готов был биться один против всех раджат скопом.

– Ну… – замялся Экалавья, оправляя шкуры, заменявшие горцу одежду. – наверное, здесь где-нибудь поселюсь. Я ведь теперь ученик Наставника Дроны.

– Что?! – Впервые замечательные уши подвели Карпу. – Ученик?! Ведь этот сучок тебя прогнал!

– Стыдно так отзываться об Учителе, – очень серьезно произнес нишадец. – Ты ведь учишься у Дроны?

– Ну и что?

– Имя наставника свято. По крайней мере, у нас, в горах Виндхья. Наставник Дрона преподал мне один урок: значит, теперь он мой Гуру, а я– его ученик.

– И как же ты собираешься постигать его замечательную науку?

– Поселюсь в лесу и буду усердно упражняться, размышляя над уроком. Путь известен, осталось идти по нему.

– Ну ты даешь, нишадец! Путь ему известен! Мало ли на свете учителей – найди себе другого, подостойнее Дроны! Ты ведь свободен!

– Да, я свободен. Но у меня уже есть Учитель.

– Который устроил из тебя потеху?! И на прощание только что не пнул ногой в зад?!

– Ты сам сказал, что я свободен. Свобода – это возможность выбирать. Я сделал свой выбор.

– Та-а-ак… – Карна почесал в затылке. Раньше он никогда особо не сушил голову над подобными вещами. Для сутиного сына свобода всегда означала одно: полную независимость, возможность делать, что душе угодно. Ну и выбирать – само собой. Но если твой свободный выбор сковывает тебя же по рукам и ногам, привязывая к учителю-насмешнику?

Свобода?

Рабство ?!

– А ну-ка давай присядем и разберемся! – решительно заявил он нишадцу. – Значит, ты утверждаешь, что свободен? И в то же время…

Так с тех пор и повелось. По вечерам Карна помогал Экалавье обустраиваться на новом месте, они вместе охотились, а затем подолгу сидели у костра и спорили. Вскоре сын возницы с удивлением выяснил, что это занятие может быть не менее увлекательным, чем, к примеру, стрельба из лука, колесничные ристания или бессонная ночь, проведенная в стогу с пухлой пастушкой-хохотушкой.

Особенно учитывая, что пастушка хихикала по поводу и без повода, зачастую в самые интересные моменты, а горец неизменно был серьезен.

Ставя нового друга в тупик своим взглядом на жизнь.

Впрочем, что знал о жизни сам Карна? Бабы? Их у парня было с избытком и будет еще немало – в последнем сутин сын не сомневался. Талант?! Да кому он нужен, его воинский талант?! Служить ему в лучшем случае возницей при дворе или сотником здешней варты… Друзья? Боец с Бешеным? Да, конечно. Но с царевичами не усядешься запросто у костра, не станешь взахлеб обсуждать вопросы, на которые многие мудрецы по сей день ищут ответ. Только Карна не знал этого, он был уверен, что ответ – вот он, рядом, стоит только протянуть руку…

Споря до хрипоты, юноши иногда замолкали, подолгу обдумывая мысль собеседника, и даже горячий Карна не торопил Экалавью в такие минуты.

* * *

– …Тебе б брахманом уродиться, – заметил Карна. – Уж больно складно все у тебя выходит. Где нахватался, приятель? Может, ты скрытый мудрец?

Экалавья улыбнулся ему через костер.

– Мой отец, Золотой Лучник, недаром стал вождем трех кланов…

– Заливай больше: недаром стал! Небось от деда твоего трон унаследовал!

– Конечно, наш род знатен по меркам горцев. Но жезл вождя в горах Виндхья не передается по наследству. Мы ведь дикари, забыл? Грязные нишадцы. Вождей выбирают на совете старейшин.

– Здорово! – искренне восхитился Карна. – А в этом дурацком Хастинапуре ностс с наследниками, как юродивый с драной торбой! Вот и садится на трон то слепой калека, то придурок, то сопляк малолетний. Одно их спасает – Грозный. Умный мужик, всем здесь заправляет. Хотя и скотина изрядная. Не люблю. Зато у других и такого нет. Потому, наверно, от них одни болваны и приезжают!

Экалавья лениво вертел в руках обглоданную кость. Вразумлять срамослова он не стал – давно привык к речам бойкого на язык приятеля.

– Правитель не обязан вызывать любовь. Правитель – символ державы, и его надо уважать. Моего отца у нас в горах уважают… а я его люблю. Было бы хуже, если б отца вокруг все любили, а уважал – один я.

– Эх, почему я не горец! Был бы умным, как брахман… Слушай, а ты точно не дваждырожденный?

– Точно. У нас вообще варнам не придают такого значения, как здесь.

– Вот я ж и говорю! – обрадовался Карна. – Свобода! И зачем ты сюда с гор спустился? Я б на твоем месте босой домой побежал! Знаешь, как иногда поперек горла встанет: этому так кланяйся, тому – этак, перед одним ниц падай, другой сам перед тобой спину гнуть должен… А ежели не согнул и ты ему спустил или просто не заметил – ты лицо потерял! Коровье молоко пить дозволено, козье по нужным дням, к ослиному не вздумай и близко подойти! Чистое, нечистое, чистое, да не про твою душу… Брахману перечить ни-ни, даже если он чушь несет! Дхик! Надоело! В Чампе легче жилось. А у вас в горах небось вообще рай!

– Для кого как, – серьезно ответил Экалавья. – У нас, например, многие считают Город Слона земным раем. И завидуют его жителям, равно как и всем в землях Кауравов. Бредят Великой Бхаратой. Там, мол, порядок и процветание, утонченность и благочестие, а у нас: набеги, воровство, дома неправильные, брахманы бездельники, молодежь стариков не уважает, на чистоту варн всем наплевать… Дхик! – довольно похоже передразнил нишадец сутиного сына и лукаво подмигнул приятелю.

Карна искренне расхохотался:

– Уел, каюсь! Ясное дело, кому жрец, кому жрица, а кому и олений мосол! Если по мне, то главное – свобода. У вас с этим делом проще. Законы опять же хорошие – простые, правильные, без всяких выкрутасов… А тут ученые брахманы от безделья навыдумывают всякого, а мы выполняй! Вот ежели станет мне здесь совсем невмоготу – сбегу к вам в горы!

– Свобода, говоришь? Законы простые и правильные? – Рыжие языки пламени играли тенями на лице горца. – А у вас, значит, законы неправильные?

– Ну, не то чтоб совсем, – чуть смутился Карна. – Просто очень уж мудреные! Сам бхут ногу сломит!

– Так у вас и держава во-о-он какая! – протянул нишадец. – Поди управься, удержи все в голове! Вот и придумали законы на все случаи жизни, чтоб точно знать, как и когда поступать. Может, где-то и перепудрили – не мне судить. А у нас горки да пригорки, все поселения наперечет, все друг друга знают как облупленных, и законы у нас простые, потому как и жизнь такая… безыскусная. Что же касательно свободы…

Сын Золотого Лучника долго молчал, собираясь с мыслями.

– …что касательно свободы, так она не снаружи нас. Она здесь, – и Экалавья приложил ладонь к своей груди напротив сердца.

– Ну, это и дикобразу понятно! – мигом перебил его Карна. – Внутри мы все свободные! Зато снаружи…

– Не все. Многие внешне свободные люди на самом деле – рабы собственных страстей, вожделений, сиюминутной выгоды. Обстоятельства диктуют им свою волю, вынуждая плыть по течению, и зачастую люди тонут, попав в водоворот. Вместо того, чтобы подплыть к берегу, вздохнуть полной грудью, посмотреть на реку– жизнь со стороны и понять: что же им нужно на самом деле? Вот с этого момента и начинается подлинная свобода.

– Ом мани! – ехидно ухмыльнулся сутин сын. – Но ответь тогда мне, скудоумному: вот человек, который знает, что ему надо, как ты говоришь, со свободой в сердце. Вот этого человека запирают в темницу. Неважно, за дело или нет. Вот он сидит в темнице – и на кой ляд ему тогда хваленая внутренняя свобода, ежели на дверях замок?!

– Ты привел неудачный пример, Карна. По-настоящему свободный человек свободен и в темнице. У него все равно есть выбор: покориться своей участи, попытаться бежать, передать весточку на волю, чтобы друзья замолвили за него словцо, или свести счеты с жизнью – и так избегнуть заключения. Как видишь, выбор есть, а значит, есть и свобода! Помнишь, ты рассказывал мне историю ареста твоего отца и его отказа от побега? Так вот, твой отец был свободен! Только внутренне свободный человек может добровольно предпочесть заточение побегу! Он сам выбрал свою судьбу – и в итоге выиграл куда больше, чем если бы поспешил спастись бегством! В твоем отце есть та внутренняя суть, которую брахман, наверное, назвал бы частицей Великого Атмана, а я… я не могу найти ей названия! Человек, обладающий ею, свободен независимо от внешних обстоятельств. Он поступает не согласно им, а согласно велению этой сути. И ничто в Трехмирье не в силах заставить его поступить наперекор ей. Думаешь, ты иной? Зря ты так думаешь, Карна.