Текст книги "Карта русского неба"

Автор книги: Геннадий Михеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц)

Вот и я, описывая произошедшее в лесном поселке Чудневича, следую ряду идей. Естественно, я их стараюсь камуфлировать, но порою получается неважно – выпирают, сволочи. Все очень просто. "Россия сочинителя Пупкина" – из тех в которой хочется жить, или из которой желательно поскорее и без оглядки валить. Но сочинителя "Пупкина" я не знаю, потому и заключаю гипотетического автора в кавычки. Россия сочинителя Пушкина (она неплохо прорисована в "Повестях Белкина") прекрасна – потому что в ней есть чистые благородные люди с идеями и высокими чувствами.  Да, там присутствуют и негодяи, причем, они зачастую побеждают. Но подлинные герои навроде Дубровского или Сильвио бессмертны – как минимум, в моей голове.

В Россию сочинителя Пушкина хочется стремиться. Возражения вроде того, что возможно одновременно и то, и другое, не принимаются. Тебя или тошнит, или нет. Мы немножечко создаем будущее своими выдумками, ибо сбывается один из вероятных миров, придуманных сочинителем. Россия Чехова в поздних рассказах Антон Палыча "Мужики" и "В овраге" – абсолютная депрессуха. От нее воротит, и понимаешь: бесполезно даже пытаться что-то улучшить, переделать ТАКУЮ Россию невозможно, ибо все равно победят ОНИ. Мне представляется, безумие послереволюционной поры отчасти было заложено Чеховым – и в строительстве ада сей сочинитель преуспел более Маркса. Ну, это мое мнение.

Что же рисую я? Ох-х-х… Всмотримся внимательнее в Чудневицу. Чернушное поселение с мрачными перспективами. Я намеренно не описываю убожества, в котором пребывает поселок. Кто бывал на лесопунктах, и так все себе представляет. Кто не бывал – тому бесполезно что-либо передавать словами. А вообще говоря, Чудневица нормальный слепок значительной части страны. Есть целые депрессивные города – и люди там живут, даже находят для себя плюсы. Тренд такой: "свалить" – в Москву, в Питер, в Екатеринбург, в Амстердам, в Большое Яблоко... В общем, туда, где возможности, деньги и культура. Урбо кладет на лопатки орби.

Мне вспомнился один городок, Похвистнево. Когда Ходорковкий был в фаворе, его там приняли КАК-ТО НЕ ТАК. А это городок нефтяников, достался он Ходорковскому вместе с потрохами почти задарма. И Михаил Борисыч сказал (согласно легенде): "Этот ваш город я изотру в пыль, превращу в клоаку..."

Дело вот, какое... нефть в окрестностях Похвистнева начали качать еще в войну, и всю уже отсосали. Город уже приготовился издыхать. Ходор только, прочувствовав хребтом грядущий тлен, изъявил желание добить несчастного. Но ведь – не исдох! Нашлись иные ресурсы, в том числе и духовные. Да, многие нефтяники из Похвистнева свалили, нашли работу и жилье в сибирских землях, где нефть еще покамест не отсосали. Но большая часть специалистов трудится на нефтепромыслах вахтовым методом, и Похвистнево для них – Родина, милый сердцу уголок. А Ходор потом претерпел. Потому что в этом мире мы расплачиваемся ЗА ВСЁ.

Я это к тому говорю, что моя Чудневица тоже превратилась в игрушку. Только далеко не все мирятся с ситуацией. И чудики трудятся на вахтах – на северах, или в столицах. Когда Панин в меру своего понимания и согласно личным идеям возродил леспромхоз (хотя бы, в форме частной лавочки), кой-кто вернулся домой и устроился в "ПП и К". Тяжело, вообще говоря, по чужбинам таскаться. А то, что судьба поселка зависит от капризов одного олигарха... Не приходила ли вам в голову мысль о том, что мы сами виноваты, попустив?.. Надо было лобными долями соображать, а не мозжечками. Всякий орган от бездействия атрофируется, это же относится и к серому веществу. Сейчас я в масштабах страны рассуждаю.

Ах, да... политтехнологии, черный, белый, цветной пиар и все такое... Есть мнение, что по любому нас обдурят и вставят в серое вещество "правильные" чипы, имеющие нужную настройку "свой-чужой". Интересное понимание. Но какое-то рабское. Неужто я, рисуя образ Чудневицы, пытаюсь в тебя, читатель, воткнуть МАТРИЦУ? Типа "этот мир не имеет будущего, пусть все умрут и придут китайцы". Ребята, на мой взгляд, все не так. Я просто переживаю за своих детей, коими для меня являются герои рассказа.

… Пришло время опят. Тина выросла среди леса, и лес она любит. Просто так, побродить в одиночестве в тиши – разве это не благодать? Это же относится к горе-алтарнику: и он тоже тащился с корзинкой, правда, почему-то пустой. Голова перевязана банданой, чтоб осенние клещи в волосы не заползали, на ногах резиновые сапоги, на плечах студотрядовская куртка с коммунистическими значками (и где он ее спер?..). Да и женщина тоже одета по-простецки. Столкнулись чуть не нос к носу – оба ринулись к пню, усеянному сотнями коричневых шляпок.

– Ой! – Воскликнула женщина.

– Ох... – выдохнул юноша.

– Ты как здесь...

– Не знаю. Шел.

– Ну, так и иди себе.

– Не пойду.

– Тогда пойду я. Семейка твоя – дарю.

– А мне не надо.

– Тогда – зачем?

– Вы мне... нравитесь.

– Я знаю. Ну и что?

– Я таких красивых как вы не видел.

– Ой ли.

– Правда. Вот те крест.

– А вот этого не надо. Не к месту, здесь не церковь.

– При чем здесь...

– При том...

……………………………………………..

– ...О, Господи, Господи, – Причитал мальчик, – ведь как же так... Успенский же пост!

– Ну, и дурачок же ты, – ответствовала женщина, – какой, блин, пост? Что, не в пост разве не грех...

– И что теперь делать? – Как ребенок спросил Тишка.

– Язык держать за зубами. Ничего не было. Понял?

Оказалось, Тихон совсем неопытен в деле телесной близости. Тина внутренне ликовала: значит, с Артемием у мальчика ничего такого! У нее-то опыт чувственной любви имелся и до Платоши, а вот для Тишки – важнейшее событие в жизни. По большому счету, он оплошал в плане интимного контакта, но Тина не стала акцентировать провал. Все у него еще впереди, такому только во вкус войти.

Грех – распространенное явление в истории человечества. Не будь греха, не существовало бы мировой литературы, доминировали бы сплошь святые писания, исповеди и утопии. А без грехопадения не было бы и самого человечества. Посему грешники – люди по меньшей мере занятные. Изредка грешников закидывают камнями. Но чаще всего все же не закидывают. Потому что нет безгрешных, единственный из таковых вознесся к своему Отцу.

– ...Понял. Как не понять... – Тишка попытался погладить русые волосы предмета своей страсти. Тина тонкую руку внезапно партнера решительно отстранила.

– Клещей нахватала... Как у отца Артемия дела?

– Служит. – Тишка расстроен. Случился самый счастливый день в его жизни, а женщина-мечта – про этого попа...

– Что говорит о нас?

– О ком – о вас?

– О нашей семье.

– А-а-а... Почему-то ничего. Раньше говорил. А сейчас – нет.

– А что раньше говорил?

– Что вы язычники. Поклоняетесь золотому тельцу.

– Да ну... А ты как думаешь?

– Никак. Я вас... люблю. Правда...

– Эх ты... пацан. Влюбленность – это не любовь.

– А я – люблю.

– Это пройдет, красавчик.

– Не уверен...

...Не стоит накапливать по жизни недругов и недуги. Наверное, бизнес – такая среда, где друзья не приобретаются, а враги поджидают за каждым поворотом. В общем, на Панина завели уголовное дело. Повод – кляуза, которую некий доброжелатель настрочил в Следственное управление. Грамотное письмишко, с копиями финансовых документов. Предпринимать что-либо у нас можно только нарушая Закон, а посему если тебя не зажопили, значит, еще не активизировался враг.

Естественно, в первую руку на Панина навесили злостную неуплату налогов. Плюс к тому – 159-ю "резиновую". Платону пришлось чаще отлучаться – плюс к бизнесу еще и на допросы. Нанятые в Костроме юристы готовились к суду. В общем, стало Платона затягивать болото сутяжничества. Платон предполагал, откуда ноги растут у уголовного дела. Он с нескрываемым удовольствием и хрустом оторвал бы у злопыхателя все де, но еще не факт, что имеет место злобная месть Артемия. Хотя, теперь уже и не важно: в бой вступила капризная и непредсказуемая, как престарелая прима, русская Фемида.

Встречи Платошихи с пацаненком продолжились. Они все больше приобретали форму игры. Именно игры – о любви в классическом ее понимании не могло быть и речи, а страсть довольно быстро скатилась в русло похоти. По крайней мере, женщина особых чувств не проявляла, что сильно расстраивало пацана, все больше уходившего в себя и поедаемого печалью. Тишка слово держал: Артемию не раскрывался. Батюшка предполагал, что мальчик влюбился, и это, по мнению священника было хорошо: любовь человека остепеняет.

У Тишки, кстати, есть своя романтичная легенда жизни. Несмотря "выблядочное" происхождение (бросила малолетка-мать, теперь она спилась и сгинула), Тихон Переверзев несет благородные черты лица и весьма статен. Поговаривают, малолетка дала проезжему музыканту с именем. Его часто по зомбоящику показывают – он такой же кучерявый блондин. С другой стороны, Тишка "косит" под вероятного предка-музыканта, поддерживая персональный миф. Волосы он, кстати, тайком завивает, в натуре они прямые и жидкие...

В маленьком населенном пункте невозможно длительное время что-либо скрывать, как говорится, от широкой общественности. У бараков слишком тонкие стены. Фантазия – страшное явление, особенно ужасным оружием такова становится в устах верующих старух. А рогатые муженьки по своему обыкновению об измене узнают в последнюю очередь. Нюанс: Платон и Тина не венчаны, а посему с позиции Церкви их брак – всего лишь греховное сожительство.

Едва было донесено, "разбор полетов" отец Артемий откладывать не стал – раковую опухоль на душе будущего священнослужителя необходимо удалять немедленно, даже если процесс болезненен. Словесная (и не только) перепалка вышла неприятной для обоих (кто бы ожидал иного...), но иных вариантов не было. Юноша, как говорится в определенной среде, "пошел по беспределу". Видимо, взорвалась "генетическая бомба", заложенная горе-родителями. Кончилась ссора тем, что Тихон пулей выскочил из Артемьева домишки – и пропал.

В первую руку Артемий помолился о спасении души своего чада. Что за полтора года не удалось воспитать истинного христианина – вина монаха и его грех. Взяв на себя ответственность за душу морально нестойкого человечка, инок изначально осознавал: предстоит брань, это будет сражение с силами тьмы. И, получается, священник одержал поражение. Это не оговорка: именно одержал поражение. Думая, что все идет как надо, Артемий упустил свое духовное чадо.

Наверняка духовник наложит епитимью. И это к лучшему. Но так же с большой долей вероятности епархия снимет с прихода, переведет монастырь, скорее всего, отдаленный. И это тоже хорошо. Артемий еще помолился о спасении души рабы Божией Татианы…

…Отправил Панин жену погостить на малую родину. Даже официально оформил ей командировку – с выдачей аванса. В командировочном удостоверении задание было прописано так: "За обменом опытом по реализации социальных проектов". В конце концов, он прекрасно понимал: девчонка морально устала от всей этой депрессухи. Тина и сама не знала, хочет ли она домой. С одной стороны, посмотреть милые сердцу места детства хочется. С другой... мать, бывает, уходит в запой, брат недавно откинулся с зоны (сидел за кражу) и неизвестно какой он теперь.

 Что такое "кукушка": обшарпанный плацкартный вагонишко, прицепленный к старенькому дизельному толкачу. И так вышло, что Тина и Артемий оказались в этом пышущем перегаром пространстве вместе. Провожая супружницу, Панин старался не смотреть в сторону Артемия, которого окружали вредные старухи, глядевшие на Панина со злобою, на Платошиху же – с презрением.

На прощание в качестве напутствия Платон произнес:

– Вот и все, солнышко мое?

– Ты о чем? – Спросила Тина.

– Кончился очередной этап жизни.

– Хороший ты, Платоша... – Нежно произнесла супруга и поцеловала его в губы.

– Я знаю. – Ответил Платон, облизываясь. – Я тебя люблю. Возвращайся скорее.

– Конечно...

Сидело в вагоне человек пятнадцать, каждый в своем купе-загончике. Трое мужиков, едущих на отхожий промысел, затеяли пир.

Первой решилась подсесть к Артемию она.

– Батюшка, благословите... пожалуйста.

– Благословения не просят. Не священник благословляет – Господь. – Артемий перекрестил Тину, произнеся: – Во имя Отца, Сына и Святаго Духа... Аминь!

Тина пыталась перехватить руку, но монах отвел ее, сделав неловкое, резкое движение. И сам зарделся. Посидели молча, глядя в заляпанное окно. Мелькал грустный лес. Изредка мимо проходили пассажиры. Специально заглядывают, с-скоты, подумала Тина.

– Вы не знаете, где Тихон? – Внезапно спросил он.

– А почему я должна знать?

– Да... верно. Значит, не знаете...

– А вот скажите... – Так же резко спросила она. – Вы Богу... верите?

– Риторический вопрос. Продолжайте.

– Зачем вы так... с Платоном?

Артемий все так же смотрел в окно:

– А как?

– Да гнобите.

– Мне это слово не вполне знакомо.

– Уничижаете. Презираете. Злитесь.

– Татьяна... А как вы сама относитесь к своему мужу? Вы себе дали ответ на свой же вопрос?

На Тину накатила досада:

– Это наши отношения, и я вам не подотчетна. Тем более что я вам задала вопрос первая.

– Хорошо. Вы меня так же спросили о Боге. Отвечу. В вашей семье большие проблемы. И все потому, что, может быть, как вы выразились, и верите Богу, но живете без Него. И вакуум заполнили совсем иные силы. Я знаю, что Платон хороший человек, но... – Артемий запнулся.

– Ну так, договаривайте же.

– Платон несчастен. И таковым его сделали вы. Это мое мнение, хотя, я могу и ошибаться.

– Но разве... – Тина побоялась произнести резкость.

– Говорите, говорите, Татьяна.

– М-м-м... ладно. Разве ваш Бог только что меня не благословил?

– Татьяна, мы все – дети Божьи.

– А я слышала – рабы...

– Смысл здесь иной. Рабы – потому что...

– Что он все видит и всех ведет... так?

– Потому что, Татьяна, Он нас любит.

– Спасибо.

– За что?

– Услышала от вас то, что хотела. Эх ты... дурачок.

Тина пристально-пристально вгляделась в лицо монаха. Тот на мгновение поднял глаза, их взгляды встретились. Одно всего мгновение, доли секунды. Артемий сжал в кулаки свои ладони, положенные на столик. Тина встала – и ушла в свой куток.

Минул год. Так получилось, что из командировки Тина не вернулась. Артемий появился в поселке единожды – только для того, чтобы собрать вещи. Его перевели на другой приход. Со своими ревностными старухами монах распрощался тепло, обещал приезжать. Но за год так и не появился.

Что касаемо Панина, то его посадили в СИЗО. Нашли грешки у олигарха, кто ищет – завсегда обрящет. На самом деле, случился рейдерский захват фирмы "ПП и К". Все эти кляузы в органы кропали грамотные люди, внимательно следившие за тем, как талантливый предприниматель налаживает производство. Что там навешали на мужика, чудики так и не поняли. Но все знают: оболгали и подставили. Может, и поделом – наверняка до своей чудневицкой авантюры в чем-то, да нагрешил. Говорят, в тюрьме его навещают старая жена и взрослые дети.

Новые учредители, пришедшие взамен Платоши, тоже обещают чудикам златые горы, хотя на самом деле никто их лично не видал, рабочим процессом рулят пришлые управляющие, главный из которых, Муслим, по национальности – азербайджанец. Человек он хитрый, но деловитый. По крайней мере, не пьет и не ругается матом. В общем и целом жизнь в Чудневице остается такой, как и была. Кто-то работает у новых хозяев, кто-то катается на вахты. Народ спасается натуральным хозяйством, а кто бухал – продолжает в том же духе.

Новый священник в поселке не появился. Старухи пишут челобитные в епархию, просят кого-нибудь прислать на приход, епархия обещает, но никто не едет. Нет таких дураков – отправляться на заклание в эдакую дыру. Так что, вокзал на замке, службы кончились. Опять чудики обратились на народное православие, а некоторые подались в сектанты.

Тишку так и не нашли. Всякое говорят. Одни утверждают: повесился. Для Чудневицы – явление рядовое. Иные утверждают: прибился к банде беглых зеков и таскается по лесам, наводя страх на окрестные селения. Кто-то доказывает: сошлись они и с Платошихой, та хапанула мужниного бабла и теперь вдвоем с хахалем нежатся на солнышке где-нибудь в Гоа. Да и вообще: Платошу заложила его шлюха. Нарвался мужик на стерву. Бывает. О Панине, к слову, отзываются примерно в таком роде: "Платоша был Хозяин, всех держал и все контролировал". Чудневице только такой и нужен. Муслим людей так не уважает, считает чудиков за скотов, хотя и старается быть вкрадчивым и вежливым. Несколько раз обманывал рабочих, выплачивая меньше, чем обещал. Все знают: и ЭТИ тоже долго не продержатся. ПрОклятое место. Даже благие намерения здесь традиционно превращаются в пшик.

КЕНОСИПАТИЯ

Это – психологический отчет одного преступления.

Действие современное, в нынешнем году.

Молодой человек, исключенный из студентов университета,

 мещанин по происхождению,

и живущий в крайней бедности,

по легкомыслию, по шатости в понятиях

подавшись некоторым странным «недоконченным» идеям,

которые носятся в воздухе,

решился разом выйти из скверного своего положения...

Мне рассказывали прошлого года в Москве (верно)

об одном студенте выключенном из университета

после московской студентской истории – что он

решился разбить почту и убить почтальона...

 

Из письма Ф.М. Достоевского М.Н. Каткову

 

Самопожертвование есть высший нравственный закон. Но единственное основание для самопожертвования есть бессмертие, вечность внутренней сущности человека.

 

Н.Я. Данилевский, «Россия и Европа»

Секретутка декана сообщила Максиму Староверову о том, что он де отчислен, с каким-то особенным чувством подлого торжества. Маленький начальник – большая мезантропия. Вот коз-за, наверное думает, исполнители всяких мерзостей пред богом не в ответе, банально думал Максим, идя пустыми коридорами факультета правоведения, а ведь эта особь – ровесница Максимовой сестры, драть такую надо, в смысле, ремнем. Жаркий, пропитанный смогом август, от засухи деревья сбрасывают листву. Необычно лениво, придерживающиеся тенечка как тараканы, передвигаются москвичи. Вот и ты, студент прохладной жизни, скоро превратишься в такого. Но ты же этого хотел! Вспомнилось: «А вдруг эта ваша вечность – комната с тараканами?» Москва – большой понтовый зал, набитый таракашками. Все снуют и важно шевелят усами.

Будучи недоюристом, Староверов прокручивал в голове варианты действий. Два хвоста, размышлял Максим еще утром – фигня. Вернутся препы с отпуска – пересдаст, извилины небось есть, Но удар пришелся как раз промеж ног: "У нас оптимизация, а на бюджетные места претендуют успевающие..." Знаем, в чем они успевают: занести. Судиться? С сильным не дерись, с богатым не судись. Есть второй вариант, известный всем: мзда. Десять штук евриков – и ты в дамках. Так и делают пацаны с Кавказа, а грызня научного гранита – лишняя опция. А чё: впрыгнет потом дитя гор в свой майбах – и к нормальной студенческой жизни, к тусне и прочей хирне. А у Староверова майбаха пока что нет, и вообще ничего нет. Поступал по уму, по честноку. Вылетел – по дурости, пораженный вирусом "итакпрокатит".

Придется... м-м-мда... мать не перенесет, ведь даже часть пенсии на погибшего при исполнении отца-железнодорожника сынуле переводит. Отец, говорят злые языки, по пьяной лавочке свой локомотив под откос пустил, разогнавшись на поворотной дуге. Какой русский не любит... Начальство пожалело семью, оформили как героический поступок. Вот и живет Максим в Первопрестольной за лже-подвиг предка. Сеструха боготворит Максима, думает, брат еще отличник и вообще... на доске позор... то бишь, почета висит. А брат в иных местах зависает.

Сестра... Маша, если верить слухам, сейчас работает у крутого, непонятно в каком статусе. Семья надеется: Макс получит диплом, закрепится, оперится – и вытащит мать с сестрою из зачуханного городка. Вот тогда Староверовы и заживут! Получается, все яйца в одну корзину положили. И по ним – серпом. Что угодно – только не возвращаться в город происхождения. Ртищево-мудищево, перекресток России. Уж лучше – в ад. Потому что на щите он не вернется при любом раскладе.

Максим и сам точно не зафиксировал, в какой момент расслабился. Надеялся, на таланте вылезет. На первых курсах блистал рефератами, участвовал в симпозиумах, работал над проектами. Звезда факультета. Сик транзит глория мунди. В принципе, можно было бы и на платном, шансы были. В прошлом году устроился мелким клерком в юридическую контору – обычная студенческая подработка – но весною ушел, гордыня взыграла. Все держат за омегу, понукают, а карьерные шансы имеют только блатные. Уже и мысли гуляли под кого-нибудь лечь. Ну-у-у не-е-ет!  Максим как раз надеялся, подобрав хвосты, поискать работы в иных сегментах. А тут – жесткий кирдык.

В начале июля ездил домой. Родственники, друзья смотрели как на героя. Еще бы: одет в брэнды, говорит рассудительно и непонятно, глядит свысока. Пижон! Столичная штучка, мать-перемать. Маша глядела как влюбленная. Хотя, уже себе на уме. Что там у нее с крутым – великая тайна. Да и вся она стала какой-то… прибитой, что ли. Так и не поговорили по душам, вот ведь беда-то. Эх, Маша, Маша, думается иногда, а ведь твой вечный книжный герой Владимир Дубровский может не придет никогда.

Москву Максим презирает – и это мягко сказано. Исключение составляет подземка. Такое ощущение, что москвичи-таракашки, забиваясь в норки метрополитена, раскрепощаются в недрах подмосковья (с маленькой буквы) и становятся самими собой. То есть, существами с тараканьим мышлением. Но там, в организованной пассажиропотоками суете, во чреве планеты Земля, хорошо быть в одиночестве. Каждый сам себе крепость и никто до тебя не доеживается. К тому же хоть целый день катайся по цене одной поездки, не думая, что над тобою кишит Первопрестольная. Иногда в снах представляется, что ветка тянется до Ртищева. Конечная станция, с которой отправляются многие, а возвращаются только совсем уж потерпевшие крушение.

Почему-то захотелось выйти на "Достоевской". Однажды Максима потряс видоеряд оформления. Депрессивный – там даже Раскольников топором бабки... то есть, бабок рубит. А москвичи и гости столицы проходят равнодушные. Этот ж манифест в мраморе: "Наруби бабок – и живи спокойно!" Но мало кто умеет читать визуальные ряды буквально.

Стоя на "Достоевской" и наблюдая как подъезжающие поезда выплевывают одних пассажиров и заглатывают новых, Максим размышлял обо всем и практически ни о чем. Например, о том, что зря наверное играл в несогласного. Когда был всплеск активности креативного класса, участвовал в либералистических шествиях против всего плохого за все хорошее. Это ему было интересно прежде всего как будущему правоведу: понаблюдать за настроениями офисного планктона, собравшегося в стаю и, руководимого через соцсети опытными кукловодами. Имитация общественного движения – и все ради амбиций провинциалов, рвущихся к Олимпу по телам других. Распирало любопытство: сумеют ли ЭТИ сбацать в Москве майдан? Вероятно, наблюдали-то как раз за Максимом, и отчисление связано не с хвостами, а с эфэсбэ. Ну, это лишь версия. И сейчас не советский период – хуже.

К себе на улицу Чугунные ворота возвращаться не хотелось. Там они на пару с земляком Пашей Тихоновым, студентом Пироговского медунивера, снимают комнатушку. У них она называется "базой". Общаться с Пашей стало затруднительно. Вначале он был скромным провинциальным пареньком, чуточку ботаном, а теперь из него вырос закоренелый циник и пуританин. Наверняка к моменту начала самостоятельной практики разжиреет совсем. Цинизм – последствия медицинской среды, да к тому же Паша подрабатывает в патологоанатомическом отделении, что явно не добавляет позитивности. Оно конечно, что выросло, то выросло, но быть под прессом черной иронии и даже сарказма как-то неприкольно.

Арендодатель – конченый наркоман Леха. Благо, честный и невыёжистый. Хотя, мозг уже изрядно атрофировался. Мама, своей опекой испортившая пацана, умерла, и Леха живет за счет квартирантов. Есть такой род тихих наркош, которые суть есть основная база для данного рода бизнеса. Самое интересное: кто его дилер. Это почтальон по имени Коля. Все гениально: по звонку выписываются квитанции на получение заказной корреспонденции – и пошел разнос конвертов. Одному богу известно, сколько у Коли адресатов. Ну, или не одному. По крайней мере, если наркобизнес существует, значит, высшие силы попустили. Да и почтальона понять можно: на почте не зарплаты, а символизм. А вот – простить...

Кой-что Коля изредка подносит и Максиму. Пробовать легкие психостимулирующие вещества Староверов стал только ради личного опыта. Кстати, почтальон даже и не знает Староверова в лицо: снабжение идет через Леху. Максим почему-то уверен, что люди, которым он будет помогать в будущем в качестве юриста, в большинстве своем будут иметь всякие вредные пристрастия. Нужно знать их психологию.

Чего боишься – то и приходит: обобщающий закон Паркинсона. Толстяк Пашка был на базе, и не один. Земляк по привычке возлежал на койке, а за столом, изогнувшись как буква зю сидела тоненькая чересчур сильно раскрашенная деваха, и смолила тоненькую сигаретку. Максим этого сильно не любит, в смысле, когда курят в помещении, но сейчас почему-то не возмутился.

– Знакомься, Макс. – Отрекомендовал землячок. – Э-э-э... а как тебя звать-то.

– София. – Запросто отрекомендовалась девушка. И протянула Максиму почти детскую руку, изуродованную ярким как реклама макдональдса маникюром.

– Да. А это Макс. Будущий гений юриспургенции. Макс лучше всех знает, что каждый имеет право налево. Так, старик?

Максим сначала хотел ответить адекватно: "А это Павел, начинающий живодер и гинеколог-любитель". Но сказал:

– О правах мы в курсе. О вот обязанности забываем... – И кивнул в угол, на переполненную мусорную корзину. Эту неделю по базе дежурит Паша.

– Ах, да прости, старик. Умеешь ты... зреть в корень.

Максим не намеревался сообщать земляку новость – по крайней мере, сейчас. Пусть пока не радуется. Теперь же решил твердо этому эпикурейцу из морга не сообщать реальных фактов о себе ни при каких обстоятельствах.

– И насчет "налево". Я не вовремя?

– Ну, почему бог вообще любит троицу.

Максим заметил, что гостью от соленой шутки передернуло.

– Спешу тебя обрадовать, старик, – доложил Паша, – мне дали отпуск, и я уезжаю к нам. Еду я на родину – и пусть кричат: "Уродина!" Поезд через полтора часа. Что передать твоим?

– Скажи: пусть всегда будет солнце.

– Где?

– На всех перекрестках этой планеты.

– Хорошо. Даму до метро не проводишь? Э-э-э... вот, чёрт, опять забыл, как тебя...

– София. – Снова равнодушно проговорила гостья. Прямо море терпения, а в нем – буддистская глубина.

– Легко запомнить, старик. – Воодушевленно стал поучать сокамерни... то есть, соседа Максим. София – значит премудрость. Мнемотехника.

– О, как... – Задумчиво и томно произнесло размусоленное под блять юное созданье.

– Нет, если хочешь, старик, – самоуверенно произнес Паша, – она и на ночь останется. Сколько ты берешь за ночь?

Максима передернуло.

– Вот еще... – Некоторое достоинство в девушке все же есть. Паша с недавних пор не брезгует приводить уличных девок. Утверждает, что как медик всех проверяет на предмет Венериных дел, при ненужных показаниях выбраковывает и посылает на. А Максим этого не приемлет. В смысле, проституции и вообще – продажности. Он сторонник чистых отношений, с которыми у Максима определенные проблемы. Наверное, эпоха не та (и вопрос: а была ли в истории человечества, вообще говоря, ТА?). Парень Максим ничего так: блондин выше среднего роста. Ну, может, еще есть остатки провинциальной забитости – но они почти незаметны. В роли юриста крупной компании, с соответствующим дресс-кодом он смотрелся бы. Но и преступник из него вышел бы не самый худший, ибо нет особых примет.

– Вот видишь, – съязвил Максим, – теперь ты знаешь, с чего начинается родина. Когда ты готов примириться с тем, что она уродина.

– Ну, почему. Некоторые места очень даже ничего.

– Ага. Отеческие гробы. – Максим полюбил подкалывать земляка посмертной тематикой. У соседа тоже есть комплекс: его отец копает могилы на кладбище. Пусть это хлебное место и на образование сына вполне хватает. Но ведь, закон яблони и яблока никто не отменял. И кажется сейчас он Пашу таки подцепил.

– Ладно. – Буркнул толстяк. – Передам привет и гробам. В том числе.

Он сдался в этом своеобразной игре по обмену уколами, проявив редкую мудрость.

– Уч-чёные. – Вдруг резко произнесла девушка, про которую парни в азарте интеллектуальной игры и забыли...

Максим не знал, что делать, как себя вести с падшим ангелом. До метро шли пешком. Через Чугунные ворота на Юных Ленивцев... то есть, Ленинцев, конечно, потом направо не Зеленобольскую...  опять очепятка: Зеленодольскую. Почти молчали, вдыхая вечернюю относительную свежесть (смог от смердящих на Востоке торфяников уже как бы не в счет, молодые организмы быстро ко всему привыкают). Если бы она "запела песни московских проституток" о несчастной судьбе и обстоятельства – еще бы и ладно, но София молчала как Зоя Космодемьянская на фашистском допросе. На вид ей не больше двадцати, а в глазищах написано: "Да: мало прожито – но много пережито". Отмыть от штукатурки – пацанка как пацанка, представлял Максим. А строго рассудить – ни сиськи ни письки. Только… обаяние юности в ней еще не растеряно. И зачем они стараются замаскировать этот неповторимый флер начала взрослой жизни, когда в женщине еще сохраняются черты ребенка?

Только на подходе к метро София вдруг обронила:

– А с тобой что-то хорошо. Жаль, что все так.

– Что – так? – Максим осмелел, почувствовав легкое превосходство над человеком, вдруг выдавшем исповедь в стиле лайт.

– Покурим... – Максим не курит. Встали под в наглую распершимся столичным тополем. – Да как-то все не так.

София, выпустив в небо дым, пристально взглянула Максиму в глаза.

– То у тебя так, то не так. Амбивалентная.

– Что?

– Противоречивая, говорю. Впрочем...

– Наверное, что-то произойдет.

– Всегда что-нибудь происходит.

– Страшное.

– Август. Роковой месяц для России.

– Может быть, может быть...

– А откуда ты?

– Прекрасное созданье.

– Нет, я правда.

– С Кассиопеи. Незаметно?

– Немного есть.

– Тебя не достало все это?

– Нет. Я сам кого хошь достану.

– Не любишь говорить правду-то.

– А ты?

– Она горька.

– Не оригинально. Сказал бы я тебе...

– На самом деле, ты уже все сказал.

– Правда? Не заметил.

– Я сказала правду...

...На базе к Максиму докопался Леха, явно пребывающий в эйфории временного облегчения от адовых мук. Эти наркоши получают окошко в лучшую реальность только единожды, при потреблении первой дозы, все остальные разы – только временное ослабление страданий, будто тебе дают возможность из чана с кипящей смолою взглянуть на небеса. Недолог счастливый век торчка. Но и Цой в свое время пел, что умирать надо молодым – тогда и судьбою будешь храним. Леха по жизни безобидный и добрый, а под кайфом несет всякую лабуду, выдает микс из остатков некоторых мыслей, Обломов двадцать первого века. "Я ни хрена не делаю чтобы не преумножать зло..." Тьфу! Надо перенести, эта лжеисповедь длится минут десять-двадцать. Нормальный бонус к весьма сносной арендной плате. Ч-чёрт... надо ведь скоро платить, а бабло йок. Значит, следует перетерпеть с особым усердием. Выговорится – потом будет дрыхнуть и мучительно стонать, ибо наркоманы в грезах видят только ад. На сей раз Максиму хотелось придушить наймодателя, он с видимым удовольствием мысленно прилаживал пальцы к тонкой шее москвича-деграданта...