Текст книги "Карта русского неба"
Автор книги: Геннадий Михеев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)
Несколько раз отдыхал, лежа в пропитанной росою траве. В голове уже четко сложился образ: он побывал если не в аду, то точно в преддверии. На очередном привале Жуков услышал треск. Вскочив как заяц, пристально огляделся. Из кустов горою вылез... глава района. С ружьем типа винчестер наизготовку. Да и одет он был как хрестоматийный охотник, с патронташем, обтягивающим пузо в тирольской шляпе с пером.
– Уф, – вздохнул Арсений, – хорошо не пальнул! А то думал: дичь.
Повылезали и другие люди, тоже вооруженные и обвешанные аксессуарами. Глава подошел вплотную.
– Вы бы поосторожнее, молодой человек в наших краях. Сейчас ведь сезон охоты. И что-то мне подсказывает, что вы захотели оставить нас... по-английски. Это что – ваш столичный фирменный стиль?
– А вы хотели бы по-русски, хлопнув дверью. – Сдерзил Миша.
– Ну не по-еврейски же, устроив напоследок гешефт... – Мишу передернуло – потому что райглава посмотрел на Мишу как будто он и вправду дичь.
Миша прикинул: бежать от вооруженных людей рискованно. Там паче янычары уже зашли сзади. Он произнес:
– Я задержан?
– Отнюдь. Я бы это назвал даже освобождением. У нас тут продолжение вчерашнего. Такскаать на плэнэре. Это у евреев суббота не для работы, а мы отдохнем уж в воскресенье. Милости прошу к нашему костру!
А пожалуй что Воскресенье для вас, скотов, настало, подумал Жуков, только вы еще похоже не в курсе. Мишу вели как пленного, обступив со всех сторон. Арсений болтал ерунду – про то, какие красивые и заповедные в Задротовском районе места и о том, что зря сюда не едут иностранцы. На биваке, средь шумной неразберихи Миша узнал попа. В черном френче и с банданой, украшенной черепами, Доримедонт больше напоминал разбойника или пирата.
– Батюшка, отец святой... – Издевательским тоном кольнул Жуков. – Вы же понимаете, что теперь вся эта ваша религия – нафиг?
– Ну, как сказать, как сказать... – В глазах священника плясал кровавый огонь. – Всякое религиозное учение – такой же живой организм как и научная теория. Без обновления религия превращается в догму. И еще – о событиях двухтысячелетней давности. Вы разве не понимаете, что жертвенность – та самая сила, которая заставляет людей сытое чрево променивать на голод духа? И что-то мне подсказывает: и в вас течет та же кровь, которая была в Спасителе. А? Угадал?
– Разве это...
– Да. Согласен. Неважно. Мы все и впрямь состоим из атомов, из которых миллионы раз строились другие существа. Более того: хотя бы одна из этих частичек со стопроцентной вероятностью была в Богочеловеке. Я не слишком кощунствую?
– Слишком. И уже давно. И не только вы.
– Да.... Но давеча мы с вами недоговорили. Про паству. Понимаете ли... люди, подавляющая человеческая масса, не обладают собственной волей. Они репродуцируют чужие мысли, гоняются за модой. Позавчера клубы самодеятельной песни, вчера мыльные сериалы, сегодня селфи, завтра фейсбук, послезавтра еще какая-нибудь пустяковина. Религия – вовсе не опиум для народа, а СИСТЕМА. Понятная, прозрачная, наполненная обрядами и артефактами. Помните, большевики мумию Ленина в мавзолее выставили? Потому что массы привыкли к христианским традициям, святые мощи им понятны, а идея свободы, равенства и братства – нет. Водка есть – хорошо, а посты и молитвы – плохо. Водка кончилась – пошли на улицу добывать. Тут-то толпу и направляют – на Зимний, на Белый дом, на Берлин – неважно. Теперь это, кстати, очень эффективно делают через твиттер. Все потому что Бога нет – и все дозволено. А русская интеллигенция, как всегда всем недовольная и...
– Что-то ваш "алё-луйя" сегодня не звонит. – Мише не хотелось больше выслушивать поповских самооправданий.
– Выключил. Я же тоже человек.
– А не могли бы доброе дело сделать... Мой сеть не ловит. Дали бы позвонить. Домой...
– Да конечно. – Доримедонт вынул свой айфон, потыкал... – Вот ведь, Господи ты Боже мой... сел. Незадача...
– Как у вас все вовремя...
Миша потребовал налить себе полный стакан. Хотелось уж раскрутить моховик – и в нирвану. Очень скоро ему это удалось...
...Привыкши к полумраку, Жуков разглядел... Пророка. Да, точно: ОН. Сидит на краешке нар, раскачивается как олигофрен, а взор устремлен в пустоту. Бросив взгляд на руки страдальца, увидел: перевязаны. И на бинтах кровь. В принципе Михаил уже понял тренд: ничему не удивляться. ЭТИ силы сами все организуют так, чтобы мало не показалось. У костра выключился – включился неизвестно где. Кино.
– Здравствуйте, товарищ вознесшийся и воскресший, Алексий Божий человек. Как гаарица, мир вам.
– Аналогично, тем же и по тому же месту. – Так же сиронизировал Пророк.
– Значит все – карнавал. – Выдохнул Жуков.
– В определенном смысле – да. Если только пренебречь слезами ребенка.
– А что – уже?
– Дети всегда плачут. Таков их метод реагирования на суровую действительность. А ты вот за три дня так ни разу и не заплакал. Заметил?
– Зубы не заговаривай. Скажи прямо: подстроено? – Миша хотел напомнить про брудершафт, на который не пили, но быстро понял, что на "ты" – естественней.
– Для масштабов маленького райцентра, пусть и большого села аттракцион масштаба Коперфильда чересчур по-моему затратен. Пять годовых бюджетов на одно шоу...
– Чего мелочиться-то.
Миша внезапно вскочил – ткнул кулаком в грудь сокамерника. Удар – не удар, а так – проверка на действительность. Пророк пошатнулся. Но не пал.
– В щеку положено. – Ответил он обиженно.
– Значит, спустился с небес. Я правильно понял?
– Зачем нам отсюда спускаться. Нам и здесь неплохо.
– Ага. "Мы, великие и непостижимые..."
– Ну, да. Мы с тобой. Всмотрись...
Мишу пронзило: ежели его обрить и подстричь – Алеша прям Жуковский клон. Сознание немного поплыло: неужто шизофрения?! Мише вспомнилось: слишком часто, гораздо выше пределов статистической погрешности случайные знакомцы называют его "Алексеем". Выглядит он что ли как Алеша... попович? А вдруг Жуков родился на пару с братом-близнецом, а потом их разлучили... в общем, сонм дурацких мыслей.
– Намекаешь на то, мы с тобою – одно и тоже.
– Ровно так же ты можешь намекнуть на что-то свое.
– Так кто ж ты...
– Сын человеческий. Впрочем – как и ты.
– Вот, что. Давай не говорить загадками и не юлить как раймент, райпоп и райглава. Устал я уже от этих кошек-мышек, хочется простоты.
– Ты уже получил простоту от Клавдии. И, заметь, сбежал... как шпана.
– А чёш тебе, братушка, терновый венец-то не нацепили? Терна не нашли...
– Я ж не называл себя царем. Это нескромно как-то.
– Вот скажи... Алеша... какова роль старика во всей этой истории? Ведь если б не Петрович, проехал б я мимо "Безродной" – и никаких на жопу приключений.
– Тогда б таскался до конца своих дней по командировкам как вечный жид.
– Разве это плохо...
– Вот что... Мишутка. – Мишу передернуло. Так его называла только мать. – Ты и без всяких намеков прекрасно знаешь, что жизнь слишком коротка, чтобы распылять ее на всякие пустяковины.
– А не хочешь ли ты сказать, что вся эта трагикомедия разыграна только лишь для того, чтобы я... или мы с тобой... да нет – именно я узнал эту истину еще более прекрасно.
– Во второстепенном смысле – именно это и хочу сказать. Только ни ты, ни я не являемся точками отсчета. Все действа, как священные, так и разыгранные в лицах ради удовольствия, призваны каждому из миллиардов живущих в этом мире сказать про бренность бытия.
– Вот что... двойник!!! – Жукова прорвало. – Сейчас я тебе ВСЁ скажу. Каждый из миллиардов есть существо. Имеющее душу, волю, сознание. Целеполагающееся, любящее, верящее, грешащее и потом расплачивающееся, теряющее, страдающее в конце концов. И ни одна сволочь – ты понял, Алеша, ни одна! – не вправе за человека решать, что ему думать, кого ненавидеть, за кем идти. Ну, предположим ты взошел на Голгофу... Ладно там – вознестись и с концами. Так нет – приперся, принес благую весть о том, что мы де бренны и вообще... овцы, нуждающиеся в пастухе. И все теперь будут ждать твоего второго пришествия, а такие идиоты как я расползутся по планете и станут внушать людям, что надо в тебя верить иначе все будут гореть в аду. Тех же, кто не согласится с нашим безумием, мы будем душить, мочить в сортирах, вешать, сжигать. А ты говоришь: небеса, не будем спускаться. Будем. Слышишь, брат? Будем!!!
Миша столь страстно вещал, что аж вскипел. Когда он наконец включился в реальность, узрел... да ни черта он не узрел.
Пророка не было. Но на полу валялся окровавленный бинт.
Миша заколотил в дверь. Делал он это долго. Зачем – сам не понял.
Наконец приоткрылась дверь-купе, донесся железный грохот.
– Что – горим? – Вопросило свиное рыло.
– Кто со мной здесь был?
Ты чё, мужик. – Свинорылый выразил отвращение. – Охренел? До белочки допился. Ты тут один. Один! Понял, ур-род?
РУКОПИСЬ, НАЙДЕННАЯ В ТАЙГЕ
Умные люди – орудие в руках у дурных.
Уильям Хэзлитт
Родился и вырос я в Ельце, стотысячном городе, который рассекает на Инь и Ян прекрасная Тихая Сосна. Я люблю те места, но, как и многие, по молодости лет особых перспектив в нем не видел. Так же как не наблюдали в Ельце своего будущего великие Бунин, Пришвин и Хренников. Еще в седьмом классе первой школы – той самой гимназии, в которой когда-то преподавал Василий Розанов, я решил стать врачом. И это мне удалось: я поступил в медицинский институт Российского университета дружбы народов, что во граде Москве. Учиться было легко, ибо я с седьмого класса целенаправленно постигал хитрые науки, в той или иной степени связанные с человеческим организмом. Трудно было с трудоустройством: парень я из глубинки, а хорошие места в этом мире достаются разве блатным.
Пробовал трудится участковым врачом в поликлинике, ютясь по съемным углам. Еще в универе познакомились с землячкой, тоже из Липецкой области, из городка Данков; Света училась на филолога. Разбегались, вновь сходились, но наконец все же решили попытаться создать семью, тем более что между нами все же была симпатия. Но для полноценного соединения нужна была основа, которая суть есть деньги и гнездо. И здесь подвернулась верная халтура: одной крупной добывающей компании понадобился доктор – на далекое месторождение, затерянное в тундре. Согласно контракта, через год я имел право соскочить, вернувшись куда хочу, а денег хватило бы на ипотечный старт с лихвой.
Что ж: год – это как в армии, а Света поклялась, что дождется.
Из Нерюнгри лететь пришлось с вахтовиками, суровыми молчаливыми дядьками, источающими перегар. Когда наша вертушка сильно ударилась оземь, я подумал, прилетели. Оказалось, состоялась жесткая посадка, в результате которой воздушное судно сильно искорежилось и потеряло летные. Старший летчик, сообщив, что мы все в рубашках родились, удрученно заявил:
– Ребят, нас никто здесь искать ни хрена не будет, ибо наш полет был несанкционированным, а само месторождение левое, незаконное. Кто хочет выжить – давайте уж выбираться в пешем порядке.
Как видно, народ попался опытный, прожженный. Грязно выругавшись, ребятня принялась собираться в поход. Положение усугубили два обстоятельства. Первое: перед отправкой у всех отобрали и документы, и гаджеты, и вообще все личное имущество, так что невозможно было даже установить наше местоположение, не говоря уже о связи. Бортовая рация не работала в принципе, так что оказались мы в информационном анусе. Второе: у нас почти не было провизии, ибо на борт погрузили явно ненужное нам теперь буровое оборудование.
В тундре царила поздняя осень, чреватая заморозками, зато обильная ягодами. Ну, что ж... командир падшего воздушного судна подбодрил нас крепким словом – и мы отправились искать спасение.
Уже на второй день я понял: добрая половина вахтовиков – гопота, эдакие ушкуйники удачи. Эти люди установили иерархию, в которой наметились тузы и шестерки, причем, я выстроился крайне близко к концу. Начитавшись в детстве книжек, я знал: в таких экспедициях одни пожирают других – такова стратегия выживания. Я в момент катастрофы был пухленьким, наверное, аппетитным, и гастрономические взгляды тузов наводили меня на мысль о том, что медик им явно не нужен.
В общем, на вторую же ночь я отважно бежал, предусмотрительно прихватив и без того скудные еды. Чтоб меня не нагнали, двое суток я потратил на петляние то на Восток, то на Север, то во все стороны сразу. Поверив, что у меня не уже будет хвоста, решительно двинулся на Юго-Запад, туда, где вероятнее всего встречу цивилизацию.
Хотя питание я и растягивал, через неделю все кончилось, а от всякой морошки меня уже выворачивало. К тому же я познал, что в этой стране прямых путей не бывает: приходилось обходить болота, форсировать ручьи и реки, преодолевать кряжи. Когда в очередной раз оказывался на высоте, оглядывал просторы и ужасался: столько пространства – и никаких признаков спасения!
Прошло еще пять дней. Или шесть, а, может быть, семь – по правде, я сбился со счета. Однажды утром, выгребшись из-под выпавшего за ночь первого снега, я отчетливо осознал, что в игре «Выживший» мне победить вряд ли – и запаниковал. Я принялся беспорядочно бегать вокруг скарба, истерически взвизгивая, и по счастью зима подарила открытие: с Запада на Восток шла колея. А ведь неведомое транспортное средство ночью пролетело всего в паре метров от меня, и я не услышал! Я не автомобилист и неспособен по следу протекторов прочитать направление. Повинуясь интуиции, часа через два я выбрел к человеческому жилью. Это был целый поселок, напоминающий аккуратненький германский концлагерь. Когда я вошел на улицу, меня обступила толпа. Люди смотрели на меня с улыбками на устах и с глубокой скорбью в глазах. Я не ожидал, что успел почти что потерять человеческий облик – борьба за существование здорово обтрепала и истощила мое существо.
Меня занесло в тундряной рай. Его они называют: «Антисколково». А населяют этот компактный мирок русские доброжелательные, образованные и культурные люди. Я сразу же понял, куда с улиц больших российских городов делась интеллигентная оппозиция: весь креативный класс – или, как минимум, львиную его долю – сослали в такие вот поселения, коих, подозреваю я теперь, более одного.
Антисколковским планктоном являются преимущественно айтишники, но встречаются среди них и ученые. Всех объединяет одно: эти несчастные счастливцы в свое время работали на разные правительственные проекты, имели доступ к секретной информации высшей степени, а потом разочаровались в системе и правящем режиме. Свалить за кордон им не дозволено, зато эдакое НИИВСЕГОНАСВЕТЕ нового тысячелетия позволяло как минимум оставаться духовно свободными людьми.
Они продолжают трудиться во благо Отечества: выполняют заказы по взлому серверов стран противоположного лагеря, подрыву банковских систем, добыче деликатной информации о частной жизни персон. Эти своеобразные опричники цифровой эпохи продолжают верно служить царю-батюшке в обмен на… ну, если не преференции – так некоторую относительную свободу.
С этими людьми было интересно общаться, тем более им недоставало врачей. Как, впрочем, уборщиц, поваров, парикмахеров и прочих обслуживающих лиц. Действительно, думал я, откуда они берут слуг? Вскоре мне потихонечку стала открываться странная истина.
Мне удалось познакомиться с правителем Антисколкова Медием Двенадцатым. Встреча случилась с глазу на глаз. Мне сразу бросилась в глаза тысячелетняя грусть во вроде бы нееврейских глазах. Медий Двенадцатый рассказал, что правителя у них выбирают самым что ни на есть демократическим путем: через рейтинги. Каждый обитатель рая имеет персональный рейтинг, определяемый электронным голосованием. Предыдущие одиннадцать Медиев менялись через два-три месяца, и в правителях теоретически мог побывать каждый антисколковец. Но Медий Двенадцатый правит уже четвертый год.
– Да, – сетовал Медий, – ученые – народ суеверный, никто не хочет быть Тринадцатым. Но здесь еще один, видите ли, аспект. Одиннадцать моих предшественников почему-то плохо кончили. Они спивались, вешались, убегали в тундру, сходили с ума, сжигая свои офисы. Это загадка. И по правде говоря, мой рейтинг давно упал, ибо я тут всех достал.
– Оба-на... – Сказал я искренне.
– Понимаете ли, Григорий... – Забыл сообщить, что меня прозывают Гришей. – Люди боятся стать и лидерами рейтинга, и изгоями. Народ предпочитает быть серенькой массой, это как в армейском строю: что первый, что последний – все одно крайний. И в результате наш мир спекается, наши айтишники перестали производить гениальные идеи, а только озабочены рейтингом, вот ведь какие пироги. Разве мог я представить, что окажусь на верхушке иерархии, в которой все стремятся затеряться в середине!
Тут-то я понял, почему здесь все такие глупоулыбчивые и вежливые. Они опасаются выделиться, предпочитая быть абсолютным миддлом. Я заявил:
– Я полагаю, выход всегда там где вход.
– Что вы имеете в виду, Григорий?
– Стоит лишь только понять, в какой момент все пошло не так. Вернуться на исходную точку и пойти другим путем.
– Из вас вышел бы неплохой теоретик. Но у нас, кажется, пройдена точка невозврата. Мои пиарщики и аналитики выстраивают липовые рейтинги, все вынуждены юлить, клеветать и обманывать. Теперешние рейтинги – чистая лажа с накрутками, в атмосфере лжи не рождается правда.
– О, господи...
– Если бы только бог... Здесь, похоже, иные силы правят бал.
– Уважаемый Медий Двенадцатый! – Произнес я торжественно. – А вы... удерите. На что вам весь этот стресс...
– Какой же вы... наивный. Разве можно от себя-то, родного, убежать.
Мне захотелось утешить этого разнесчастного человека:
– Миллионы... нет – миллиарды вам завидуют. Вы можете творить любые сумасбродства, выкабениваться и выкаблучиваться, выкидывать коленца, затевать отвратительные скандалы и всё такое. Вам простят что угодно, да к тому же вырастет индекс упоминания. Какая завидная судьба!
– Эх вы... – Прервал мою тираду тиран. – Вы еще не зарегистрировались в нашей социальной сети и не включились в эту игру за рейтинг, поэтому и столь наивны. Включитесь в игру – тогда поймете, насколько все непросто. С высоты положения при посредстве приложений не опускаются по чуть-чуть, а падают до плинтуса и ниже. Итак...
– Дозвольте мне, ваше высокорейтингье, еще чуток оглядеться, да к тому же я покамест не достоин...
...С каждым новым днем я все больше сочувствовал этим глубокоинтеллектуальным идиотам. Они поневоле превратились в свои же маски. Вымученные улыбки, боязнь выругаться матом, косо на кого-либо посмотреть, случайно кого-то толкнуть. То есть люди перестали быть самими собой. Они не злословят, не воруют, не дебоширят, не фашиствуют. Прям Европа какая-то.
И все же в этом мирке были свои нонконформисты. Сошлись мы с дворником Васей, который не стесняется в выражениях, бухает и даже курит самосад в неположенных местах. Зато он чисто метет дорожки, старательно разгребает сугробы, мечет бисер, в общем, на своем месте человек.
– Я тоже в свое время был айтишником и карьеристом, – Признавался мне подвыпивший Вася, – Но как-то меня торкнуло: а на...а мне вся эта ..... ..... .....?
– Вот ты скажи, приятель... – Мы общались с Васей запанибратски. – Здесь все же тюрьма – или что...
– Ну, ты, Гриня, чудак. Ты тут вертухаев видал?
– Да кто вас знает. Может, ваше это Антисколково начинено системами скрытого видеонаблюдения. Все-таки двадцать первый век.
– Тут гении собрались, чувак. Они не то что любую систему обойдут – сами кого угодно пронаблюдают и оцифруют – хоть маму родную.
Вася не отличается знатным экстерьером, но, по его словам, у него не возникает особых проблем в близком общении с местными женщинами. Хотя, может это и самопиар. Дамы Антисколкова – тема особенная. Большинство из них – своеобразные декабристки, отправившиеся за мужьями в тьмутаракань из чистого супружеского долга. Но встречаются и ученые жены (подобные ученым мужьям), зацикленные на науке и высоких технологиях. Вот они-то и Васины клиентки – неизъяснимый кайф получают дамы от близкого общения с простолюдином (опять же, если Вася не заливает).
Хотя, как я заметил, интеллектуалы в Антисколкове недалеко ушли от плебса. Никакой духовной жизни, умных нон-фикшн книжек и артхаусного кино. Одна только борьба за рейтинг. Но, замечу, оставшись наедине с собой, отрываются тут все: винная лавка имеет немаленький оборот.
Я спрашивал Васю: нафига ему эта резервация, ведь гетте же. Дворник рассудил:
– Они создали здесь квазирасею, ну, что-то типа Рублевки. Им думается, что это они отгородились от всей державы, а, может, и всего мира. Идеалисты.
– Почему «они»? – Разумно спросил я: – Разве ты не был с ними...
– Я и сейчас с ними, разве ты не приметил?
– ПОД ними.
– Я на земле стою, вот.
– По-моему, у вас здесь кастовое общество.
– Похоже, Гриня, что тебе это претит.
– Пока, Вась, признаться, не знаю.
– Да-да. В мире, который делится на чайники, сковородки, кастрюли, сотейники и самовары, непросто оставаться человеком...
В старину люди жили страхом божьим: люди верили в кару за нехорошие поступки и в благодать – за хорошие. Сейчас бога заменила социальная сеть: какой свой образ ты человечеству представишь, таким и будет воздаяние. Поэтому Вася все же изрек истину, обронив:
– Оставаясь на дне, я не напрягаюсь и не парюсь. А значит, мне не надо снимать напряжение и отпариваться.
Полагаю, Вася неправ. Это имбицилы не напрягаются, им везде в кайф. А для того, чтобы хоть чего-то достичь в нашей жизни, надо именно что париться.
Да все бы хорошо, но настал для меня, как они там выражаются, хэдлайн. Я или должен был принять их не очень-то забавную игру в рейтинги, или покинуть Антисколково навсегда. Во мне теснились противоречивые чувства. Как врач, я себя в этом кластере нашел бы. И, возможно, со временем перетянул бы сюда Свету. Но как-то, что ли, стремно было вливаться в эту субстанцию.
На Запад, как мне сказали, идти бесполезно: там нет жизни, а только одна дикость. А на Восток простирается территория, облюбованная странными общностями. Ближайшие соседи – так называемые «путиноиды». Интеллектуалы отзывались о них в пренебрежительном тоне, но не в оскорбительном. По их мнению, в той стране живет народ с запудренными мозгами, не умеющий думать своей головой.
В Америке есть Силиконовая долина. Здесь я нарвался на Самоварную долину. В последний раз увидев Медия Двенадцатого, я принял окончательное решение: лучше уж грудь в кустах – чем... Я же медик, от меня человек не скроет, что он накрепко подсел на психостимуляторы с антидепрессантами. Медий Крайний производил впечатление человека, глаза которого уже заслонила петля. Кто там у них следующий по рейтингу... Антисколковский правитель многосмысленно произнес:
– Вы, Григорий, когда-то пошли не в ту сторону. А, впрочем, это уже неважно.
Не скрою: когда я покидал это самооглядное благообразие, ждал, что вот сейчас из-за бугра вылезет блюститель и на хрен меня пристрелит за попытку к бегству. Но никого не возникло. Похоже, айтишный рай действительно доброволен.
Мне не жалко этих людей Самоварной долины. Они наверняка понимают, что их существование – лишь форма шарашки. В конце концов, они служат стране и ей нужны, а, значит, небесполезны. В отличие, кстати, от меня.
Над Севером царила полярная ночь. Наслаждаясь картинами полярного сияния, я размышлял... нет – вовсе не о сущем, а о том, как добраться до человеческого жилья. В один из коротких просветов наткнулся я на останки людей, обглоданные диким зверьем. По лохмотьям верхней одежды я понял: это мои стрёмные попутчики, с которыми мне довелось потерпеть катастрофу. Их комедия была финита. Трудно было понять, что там промеж ними произошло, воображение могло нарисовать любые ужасы. Однако, факт: порою полезно оторваться от коллектива.
А может то были вовсе не они, а какая-нибудь другая вахта; форма одежды едина ведь для всех работников корпорации. Вот сидит себе во граде Лондоне сытый русскоязычный инородец-олигарх, искренне переживает за турнирное положение футбольной команды, которую он давеча прикупил, и вовсе не думает о судьбе своих муравьишек-нефтяников, газовиков, шахтеров, сталеваров. А может владельца заводов, газет и стометровых яхт, как того же Наполеона, волнует лишь геморрой. Не в этом суть: он оторван от этой земли, от этой страны, от этого народа. А, значит, человек потерял корни.
Путиноиды оказались не такими уж страшными людьми. Проживают они в довольно плотно сгрудившихся хуторах, и каждый дом представляет собой маленькую крепость. Ихнее благолепие обслуживает разный непонятно откуда взявшийся сброд, ютящийся в убогих землянках. По внешности рабов можно служить о том, что Расея – отменная тюрьма народов, где толерантность принято проявлять с иным окончанием. Впрочем, путиноиды к обслуживающему персоналу милосердны и внимательны, похмеляют и лечат таковых, а тако же щедро делятся объедками со своего барского стола. Жаль, среди пуниноидов и без меня шибко много врачей, так что моя профкомпетентность в Единороссии оказалась некстати.
Да: себя эти люди обзывают единороссами, своих же оппонентов из Антисколкова нарекли «андроидами». Степан Степаныч, милый старик, меня приютивший, искренне считает, что андроиды – не люди вовсе, а функции. Якобы у обитателей в общем-то милой Самоварной долины человеческое вымещается цифровым, что в конечном итоге доведет высоколобых умников до ручки. Андроиды впустили в себя информационные технологии и закончится у них тем, что станут они высокоинтеллектуальными суррогатами людей.
Народ Единороссии особенный. Его составляют бывшие врачи (впрочем, сие я уже отметил), педагоги высшей школы, начальники производств, депутаты, руководящие кадры жилищно-коммунальной сферы, но в основном – чиновники федерального и муниципального уровней. Всех объединяет одно: коррупция. Мой Степан Степаныч – бывший глава районной управы. Район при нем занимал призовые места по благоустройству и другим видам благодати, но человека однажды подло поймали на откате. По мнению моего благодетеля, его подставили конкуренты.
Царю-батюшке нашему, сидящему в... тьфу-чуть не написал: «в тюрьме» – в Кремле, конечно – видите ли, приспичило бороться с вековой нашей традицией: мздоимством и казнокрадством. Забыл видно на старости лет, что вельможи у нас завсегда НА КОРМЛЕНИИ. Ну, какая только вожжа под хвост не попадет. Правитель Расеи то и дело талдыкал: «Не вижу посадок. Где посадки...» Кстати, Степан Степаныч именно что на посадках и погорел: на районе сажали деревья, и органы выяснили, что каждый саженец при себестоимости в тыщу рублей бюджету обходится в миллион. А еще управские умники азиатских дворников захватили в рабы и присваивали их заработок, а еще обложили малый бизнес мздой, а еще... впрочем, зачем мне раскрывать схемы, о которых вы и так знаете.
Единороссы-путиноиды продолжают считать себя членами партии комму... пардон, единых россиян. То есть, многие из них и взаправду были когда-то коммунистами, но дело же не в названии: Партия Власти у нас завсегда одна, она есть наш рулевой, руководящая и направляющая сила, а стучать надо больше. Ну, это излюбленная шутка Степана Степаныча.
– А как же органы? – Спросил я как-то Степана Стапаныча. – Здесь что-то я не вижу бывших милиционеров, полицейских, сотрудников госбезопасности, службы боярской охраны и национальной гвардии. Неужто десница царская их не коснулась? Или руки у национального лидера коротки...
– Ты, юноша пылкий со взором горящим, шибко прыткий. – Ответствовал старец. – Они прибывают в сей суровый край большими этапами. Но очень скоро переходят в стан одержимых, сбиваются в банды на колобродят там-сям. Силовики, одним словом.
Я задал наивный вопрос (ибо понял, что в обмен на приют я обязан расплачиваться глуповатостью):
– Так может быть они и на вас нападают?
– Случается... – Туманно ответствовал мой благодетель. – У них не хватает женщин. Но мы умеем давать отпор...
Каждый хутор в Новороссии – своеобразный редут, начиненный оборонительными средствами. Эдакое ковсемунедоверие, помноженное на паранойю и возведенное в степень зазнайства – фирменный знак здешнего истеблишмента. Было у меня подозрение, что разобщение единороссов ни к чему хорошему не приведет, и оно... впрочем, всему – свой порядок.
Дотошные спросят: какой же политический строй царит в Единороссии? Отвечу: сатрапия. Но, поскольку колонисты Центру не нужны, де факто здесь рулит анархия, которая суть есть мать порядка. Экономически единороссы не бедствуют: скупают у аборигенов оленьи рога и тайком переправляют в Китай. А еще контролируют нелегальный трафик алкоголя, табака и еще каких-то веществ не слишком понятного назначения. Оружие, которго в Единороссии в достатке, выполняет функцию усмирения, ибо по их мнению пистолеты, автоматы и пулеметы – те самые столпы, на которых зиждется покой общества.
Степан Стапаныч любит хвалиться – такова его слабость. Но, поскольку с такими личностями, как с дикими зверьми, не стоит делать резких движений, вопросы о том, где его семья, почему он столь неопрятен, зачем ему столько явно ненужного барахла, я предпочитал не задавать. Еще одно любимое выражение Степана Степаныча: «У меня в поселке приятелей нет». Даже слепой заметит: эти люди не дружат в принципе. Полагаю, это – богатый жизненный опыт, подсказывающий, что доверять не стоит не то что другим, а в некоторых случаях и самому себе.
По моему скромному разумения, Единороссия не шибко отличается от Большой России. Везде – одно и тоже: аквариум и взаимное недоверие, в результате большие рыбы обжираются и дохнут от гниения изнутри, меленькие же вынуждены прятаться в водорослях и непрестанно трястись. И по поводу «путиноидов». Здесь крайне редко поминают верховного правителя, да и то далеко не радужных цветах (прошу понять не в педерастическом смысле). Сдается мне, стихийно эти люди противятся культу какой-то там личности, ибо каждый из них мысленно мнит себя по только стечению злых обстоятельств несостоявшейся верхушкой пирамиды.
Постепенно стало в меня вкрадываться подозрение: может быть, я нужен Степану Степанычу не только как собеседник? Воображение рисовало разные развязки... вот своих рабов они как-то сюда заманили! Я познакомился с одним из них, кличка которого звучит очень странно; Миша два процента. Раб не особо распространяется о своем прошлом, но сдается мне, он тоже когда-то был каким-нибудь завалящим чинушей, скорее всего, бравшим за свои услуги пресловутые проценты. Уж не знаю почему, но собратья по дну единоросского общества относятся к этому человеку с особенным презрением. Миша два процента очень даже уютно оборудовал свою землянку, и это напоминает старую сказку про премудрого пескаря. Туда даже проведено электричество и есть телевизор, принимающий два федеральных канала. Правда, и в данном случае меня не миновало сомнение: не заманил ли Миша два процента меня в свою нору ради чего-то глубоко личного? По крайней мере, солидного вида омега глядел на меня как-то сально. У Миши два процента тоже есть свое кредо: дно – лучшая позиция для опоры. Похоже, во всех системах шестерки одним гуталином мазаны, ведь Миша мало чем отличается от того же Васи из Самоварной долины. Правда, неясно, куда это «два процента» собрался оттолкнуться.
