Текст книги "Карта русского неба"

Автор книги: Геннадий Михеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 31 страниц)

Но это не нравилось жи... ну, жителям Сычевки. Одни жируют, другие гнобят ради того, чтобы одни жировали, а гнобимые для них – как животные. А потому в 1918-м управляющего они повесили на воротах усадьбы, а в княжеской вотчине была устроена коммуна имени тов. Троцкого. Данное образование существовало ровно столько, насколько в подвалах хватило запасов бургундского вина, маринованных огурцов и сала.

А в это время дворяне Беловодские-Черноцерковские, сидючи на Лазурном берегу Средиземного моря за рюмочкой абсента, все сокрушались: "Что с НАШЕЙ Расеей случилось? Почему все вышло так? Кто замутил ужасный сценарий?" И некому было им запросто ответить: "Да проеб... то есть, миль пардон, просрали вы свою Расею, гэс-пада!"

Коммуну сменил туберкулезный санаторий уездного масштаба. Место здесь степное, ветрами продуваемое, а для лечения чахотки кумысом стали доить княжеских лошадей. Не успели они передохнуть (я конечно не о тубиках, туберкулезных больных, а о лошадях) как были изобретены эффективные лекарства. И усадьба "Сычевка" была превращена в интернат для психически ненормальных и прочих убогих. В просторечии – дурка. Такова краткая история места, доказывающая: никакого "гения места" тут нет и в помине. А есть историческая необходимость.

В некотором замешательстве стояла наша парочка перед закрытыми воротами учреждения. Вывеску сперли, а посему нельзя было понять, во что героев занесло. Но нечто целостное жило за ветхим забором, неописуемый покой трепетался в запущенном парке, живя своей полумистической жизнью. Это где-то там бомбят дома, сшибают самолеты, ватники месят укропов и наоборот... к чему суета, и чья воля так бесит людей?..

Осветившись челом и подправив усищи Саня воскликнул:

– Вот край, которым я мог бы успешно управлять!

С кем поведешься – от того и заразишься его недугом. У Панцева тоже случилась аберрация сознания, он реально уверовал в свою землю обетованную, которая прям дрожит в ожидании настоящего хозяина.

– Вот видишь, – спокойно ответствовал Дэн, – кто ищет – обрящет. Будем считать, здесь картина Репина "Не ждали, а мы подвалили".

Кехано набрал полную грудь воздуху – и... шумно пукнул. Бывает. Газы ищут выход вне зависимости от поэтического настроя. Сморщившись, Саня пробормотал:

– Спасибо тебе, Фотуна, хотя ты не пенис...

Главврач медучреждения Платон Олегович Барбулис пребывал в глубочайшем алкогольном запое. Зелье уже не в силах было размножать эндорфины, близилась интоксикация. Платонов кабинет, когда-то бывший будуаром княгинь Беловодских-Черноцерковских, источал ароматы кабака. В такие дни даже местное привидение, которое при некоторых упущениях тоже можно назвать «гением места», отличающееся вообще-то коварством и шаловливостью, от беды отсиживалось в подвалах.

Причины депрессии с седативными потугами ясны: саратовская глушь, контингент, поиски истины. Как сказал бы специалист, сочетанный эффект. До белочки покамест не дошло, но уже как-то что-то уже не так в отравленном головном мозгу главврача, да к тому же можно уже говорить и об органических изменениях.

Когда Дэн с Саней подкатили к дурке, Барбулис, положив голову на дубовый стол, наследие старых времен, наблюдал, как из рюмки с армянским коньяком "Ной" (подношение хороших людей) пыталась выбраться мушка. Вот ведь, размышлял врач первой категории, как у них все сложно... им дано летать – а они лезут во всякое.

Контингент дурки – психохроники, инвалиды детства да просто дураки, косящие подо что-то по причине того, что не любят общество, по недоумию считающее себя здоровым, и желающее изолировать от всего этого бедлама в какое-нибудь успокоительное место всех, кто какой-то не такой. (Ох, трудное у меня предложение получилось…) Попадаются в дурке и приличные люди, да вот беда, они сплошь неадекваты, которых приходится содержать в буйном отделении. А среди персонала приличных нет в принципе. Естественный отбор. И с одной стороны клетки, и с другой творится взаимоперетекание серого вещества, отчего и образуется этот мертвенный планктон.

В этом болоте заметно всякое движение, а посему Барбулис, решительно опрокинув ёмкость и сплюнув муху, обратил свое пристальное врачебное внимание на двух гостей за воротами, прибывших на ярких транспортных средствах. Телефонограмма из органов о розыске странных преступников до Сычевки по причине головотяпства системы и значительного потока бессмысленных циркуляров не дошла, а посему о "тандеме" в дурке ничего не знают. Да к тому же, ежели взбесившийся принтер выключить невозможно, его игнорируют.

Платон, ненадолго вдохновленный очередной дозой душевного лекарства, прослезившись и цокнув языком, с каким-то инфернальным оттенком в голосе произнес:

– Каждый находит то, что ищет...

Между тем наши борцы с кирдыком, не зная, что за ними уже наблюдают разные пары глаз, и не только барбулисские, все еще стояли пред вратами. Конечно они не были в курсе, что именно здесь когда-то повесили последнего эффективного менеджера старой формации, после чего настала эпоха расцвета советского искусства и эффективных менеджеров иного покроя, ну и вертухаев всех уровней, думающих, что они "сталинские орлы". Про таких народ говаривает: не те орлы, которые летают, а те орлы, которые х...и глотают. Вот, ч-чорт! Сочиняю литературный опус, а скатываюсь на низкопробный фольклор...

Саня удивился бы, услышав, что фамилия казненного была Панцев. Предок ли, либо однофамилец, то нам неизвестно, ведь мы плохо помним свое родство. Впрочем, и подсказать уже некому, ибо много воды и крови с тех пор утекло... в Гражданскую белые перебили тех, кто вешал управляющего, потом красные перебили белых, потом энкавэдэшники перебили тех, кто бил белых, потом... впрочем, чего там размусоливать. Одно слово: Расея.

Дедуля, выволокшийся из будки, поставленной за воротами наподобие собачьей, чем-то напоминал то ли Гришку Распутина, то ли апостола Павла. Причем, бороды у него не было, а имелась баская куртка от "Боско".

– Посещениев нет, не велено! – Едко отрапортовал старик на языке привратников всех эпох.

– Но все остальное, кажется, есть. – Сказал Саня. Он уже чуял запахи компота из сухофруктов и жареной трески. Был четверг, кухня готовила обед.

– Сказано! – Отрезал старец голосом пророка.

– Но...

– Никаких мне. Отставить. Вольно. Разойдись.

Старик когда-то был прапорщиком советской армии.

– Отец... – Дэн почесал свою тыкву. – Если мы разойдемся, мало не покажется.

– Команды борзеть не...

В будке раздался звонок. Старик заковылял к посту. Вышел из своей конуры он уже с переменившейся мордой и ключом наперевес. Пропуская наших героев, привратник возгласил:

– Добро пожаловать в наш скромный приют спокойствия, трудов и...

– Сам пошел. – Резко ответил Панцев.

Старик посмотрел на долговязого как Ленин на буржуазию.

Оглянувшись Дэн причитал табличку, красным на белом: "ВЫХОДА НЕТ!"

Платон дал знак санитарам, чтобы их оставили в кабинете тет на два тета. Еще ожидая, он изначально выставил на дубовый стол рюмки и штоф, но в последний момент все же убрал. Зато поправил стопки с книгами, среди которых были Ницше, Паскаль, Энгельс, Федоров, Леви-Стросс. Платоша давно их не читал, книги являлись дресс-кодом, действующим на посетителей и прочих индивидов наподобие окрика. Какое-то внутреннее волнение охватило Барбулиса, смутное и необъяснимое. Так еще в юности он чувствовал себя перед дискотекой. Он не знал еще, для чего все это, положился на интуицию психиатра с большим врачебным стажем.

Первая гипотеза – что наехали рэкетиры – была отметена почти сразу же. Одна только пляшущая походка незнакомцев указывала: не братаны. Да вообще ни на кого они не были похожи, а яркие индивидуальности непонятной ориентации всегда поначалу интригуют.

– Дэн Кехано. – Скромно представился Денис и шумно шкрябнул своей кожей. – И мой такскаать визави Александр Панцев.

– Платон. – Главврач, встав, пожал пришедшим горячие руки. – Какими судьбами посетили вы сей мир в его минуты роковые?

– Эт самое... – Саня почувствовал себя неловко. – Роковые – это как?

Доктор быстро щелкнул перед носом усатого пальцами. Пронаблюдал реакцию – заторможенность есть, но целостность психики налицо.

– Сычевка – место, которое таких как вы ожидает давно. У нас мало событий, но жизнь таки есть. Вы следите за моими мыслями? А?

– Не вполне... Платон Батькович. А что эта ваша Сычевка?

– В каком-то смысле край света. М-м-мда...

Барбулис подспудно изучал обоих, пытаясь провести анамнез. То, что не в себе – заметно по многим признакам. Вон, какие у этого круглого зенки-то красные. А может подсадить их на феназепам, устроить экзек… то бишь, физиотерапию... нет – надо покамест пронаблюдать.

Под физиотерапией Платон понимает телесные наказания и моральное унижение, проще говоря, розги и холодный душ Шарко. Под розгами даже агрессивные типы становятся шелковыми. Шарко – вообще жесть. В Сычевке это практикуется, в особенности для тех кто не желает трудиться.

Ах, да: забыл сказать. В дурке рабовладельческий строй. Больные работают на здоровых – возделывают землю, ходят за скотиной. Те, кому потрафило, надсматривают, блюдут и карают. Ну, все как и в реальной жизни. На что еще годны убогие – пусть хоть такую пользу приносят. Труд ведь не только освобождает, но лечит душу. Если у человека нет желания душу свою спасать – помогают розги и прочие традиционные средства. Место глухое, скучное. Почему бы ради забавы не установить Гулаг? Да и в любой социальной структуре устаканивается такой механизм саморегуляции, при котором сохраняется прочность устоев.

– Любопытных людей, однако, занесло в наш край. Редкий случай...

– Случайного не бывает. – Отрапортовал Дэн. – Хотя...

– Позвольте спросить, – внезапно просияв, затараторил Саня, – а какая будет должность? В смысле, у вас.

– Де факто – министр здравоохранения.

Саня выдохнул. Он надеялся, что данному краю нужен правитель, но подозревал, что человек похожий на тихого алкоголика, изнуряющего себя зельем не менее недели, правитель и есть. Дэн же напрягся: алкаш, называет себя министром… в себе ли? Но погасил в себе сомнение: суперпупермэнам сомневаться непрестало.

–А нет ли, скажем, – вкрадчиво произнес Дэн, – в вашем этом краю... губернатора?

– Губернатора... – Главврач призадумался. – Есть спикер, полководец, шаман, гегемон... царь был, но давеча его схоронили. А вот губернатора что-то пока не зафиксировано.

– Тогда, – радостно воскликнул Кехано, – смею предложить вам замечательную кандидатуру!

Панцев при этом скромно потупился...

Конечно главврач не сообщил гостям, что отправляет их в буйное отделение. Оно рядом: кабинет в правом крыле, буйное – по центру. Левое крыло занимает отделение экзек... ну, то есть, физиотерапия. Меньше знаешь – веселее шагаешь. Наши чудаки все еще были свято уверены в том, что сейчас они просто отдохнуть с дороги, чтобы после детально обсудить будущее губернаторство Сани Панцева.

Войдя в палату, Дэн был сражен – почти насмерть. Он увидел портрет богини, Оксаны Федоровой. Аккуратно вырванная обложка гламурного журнала, прилепленная к мрачной стене, смотрелась иконою.

– Господи... – Произнес Денис, собрамши наконец волю в кучку. – Такое чудо.

Вместе с тем на свежие поступления во все глаза смотрел контингент.

– А че вас не упаковали? – Испросил смешной полукарлик, похожий на философа Сократа.

Дело в том, что парочку так и не переодели в казенные пижамы, главный сказал покамест повременить. Между тем все обитатели буйного были в клетчатой униформе, цветами напоминающей команду "Локомотив".

Отделение занимало бывшую бальную залу, но простора почему-то не хватало. Народу здесь было очко, то есть, двадцать одна душа. А с нашими беспокойными друзьями – явный перебор.

Когда-то бальная зала имела широкие окна в окружающий мир. По понятным соображениям, их заложили кирпичами (грамотно перемежав их с арматурой-десяткой), оставив амбразуры. Сквозь них пробивались лучи Солнца, и обстановка напоминала индуистский ашрам. На койках восседали странные клетчатые люди, похожие на монахов – и над всем этим таинством царил образ Оксаны Федоровой.

– Ваши места! – Указал вертухай на две койки в глубине залы. – Располагайтесь и все такое.

Команды гнобить покамест не поступило, посему санитар не хамил.

– А Росинанты... то есть, наш транспорт... – Растерянно промямлил Дэн.

– Все в надежных руках!

И железная дверь захлопнулась.

– Какой-то не совсем благословенный край. – Резюмировал Дэн. – Хотя...

Он снова упулился в образ Оксаны.

– Ладно. – Заключил Саня. – Мы сделаем так, что из этой искры возгорится пламя. Место перспективное.

Сократ встал со своего одра, подхромал на кривых ножках к новичкам (росту в нем оказалось ровно половина Сани, так что дышал он Панцеву в пупок) и протянул ручонку:

– Истина.

– Где?

– Рядом с тобой. Обзывало у меня такое. Главврач – Платон, а я все же дороже.

– Глав… разве не министр?

– Не. Министры, президенты, правители – это в других отделениях. У нас – нормальные люди, не маньяки.

Оживилось еще одно существо из босховских фантазий, столь обросшее, что напоминало не то лешего, не то Карла Маркса в продуктивные годы. Фигура парня напоминала свернутый набок тетраэдр. На дикарском челе светились абсолютно идиотические глазищи.

– А это наш уникум, – пояснил Сократ, – Зовут Правдой. Причем, такая его фамилиё – в самом деле. Правда, Степа? -Тетраэдер ухмыльнулся. – Отличается чистотою помыслов и говорливостью. Говорит только по делу, а дела все нет и нет.

– Ну, вот, – заметил Саня, – наконец напоролись на то, за что боролись. Точнее, тех.

– Не вижу поводов к сарказму. – Сократ продемонстрировал, что способен легко расстраиваться.

– А есть ли у тебя, Истина, имя? – Спросил Саня.

– У Истины не может быть имени, дружище.

– Дурдом. – Резюмировал Дэн.

– Хуже. Это Расея.

Бальная зала разразилась гомерическим хохотом. Правда, некоторые из контингента тут же закашлялись. Стало ясно, что здесь царит нездоровый дух.

Между тем главврач Барбулис, хватанув еще рюмашку отборного пойла, а после еще и еще, окунулся в сладкий мир алкоголических грез. К нему пришло сновидение из редко возвращающихся: он вновь очутился в чудном городе на берегу большой реки, в котором шумела ярмарка. Платоша – белый офицер, едущий в никуда на белом пароходе. Он очень, очень желает впендюрить прекрасной незнакомке, которая путешествует с мужем, статским советником, и двумя хулиганистыми сыновьями. Изо сна в сон Барбулис приближается к своей цели, выгадывает момент, она уже шепчет: "Не так быстро, любимый..." И всегда из сна Платошу выбрасывает в пустыню реальности. Впрочем, даже неважно, впендюрит или как. Здесь главное – стремление и само желание. Запьешь тут...

Старик в куртке от "Боско" в стиле "а ля рюс", шумно засасывая в своей будке чифер, меж тем изрек:

– Будет, будет вам всем возмездие, дуболомы...

Ему обидно за то, что и красный в тон куртки мотоцикл "ямаха" и белоснежный скутер утащили как всегда вертухаи, приближенные главного.

Неделимые на ноль

Очень-очень непросто думать одно, говорить другое, а делать третье. И все же значительная часть человечества с данной задачей справляется. А вот животные не умеют быть ханжами. Маленькие и еще не знакомые со сладостью греха дети – тоже. Получив пару раз а-та-та, они быстренько осваивают умение лгать и становятся как все – правильными.

На Землю то и дело спускаются пророки, которые проповедуют что-то вроде: "Будьте как дети". Их само собою подвергают сначала унижениям, потом пыткам, а в довершение прилюдно лишают жизни, всякий раз забывая, что на миру и смерть красна. Апологеты пророков верят в то, что тело – лишь темница, а пред высшими силами фиг солжёшь, да и вообще каждому воздастся по вере его. Они уже готовы разбить лбы – не себе, так другим – но приходят новые веяния, и стадо переключается на иные верования. Но лбы все равно разбивают – по инерции. Это я сейчас популярно объяснил, почему это вдруг народ-богоносец в 1917-м Бога сбросил и стал молиться на Ленина.

В честь ряда пророков строятся целые религиозные системы, общие места для которых: существование иных эмпирей и святая уверенность в том, что бессмертным, а потому и верным является именно это учение, и никакое другое. Вечной же для основной массы народонаселения остается древняя как мир схема: "чаю с булочкой – и на печку с дурочкой".

Есть гипотеза, что пророки суть есть падшие ангелы, обретшие в земном существовании плоть. Я имею в виду не крайнюю, если что, а всю в целом. За что данные фигуры осуждены на ссылку в нашем этом подлунном мире, нам знать не дано. Возможно миссия даже почетная. Можно только предполагать и сочинять пафосные легенды, перемежающиеся с мудрыми нравоучительными высказываниями.

А еще к нам посылают блаженных, юродивых, убогих и упоротых. Над ними сначала тоже потешаются, хотя не гнобят, а, закопав остывшие тела, слагают трогательные жития, пишут проникновенные книги и строят прекрасные храмы. Но это только редким типам, основную же часть такого рода людей, поставив диагноз, изолируют от общества в какой-нибудь богадельне. Это пророков стремятся уничтожить как злостных маньяков, а дураков почему-то жалеют. У нас в Расее вообще "жалость" синоним "любви".

Так вот... все пророки, блаженные и убогие думают, говорят и делают одно и то же, то есть, чисты сердцем. Им это дозволяется. В старые времена, ну, при царизме, была еще такая должность как шут, пребывая на которой талантливый лицедей делал вид что говорит голую правду, хотя базар-то сей профессионал очень даже фильтровал. Занятно, что по мере демократизации общества данную профессию упразднили, ибо нет тоталитаризма жестче, нежели либерализм. Когда религия – Свобода, все отличное от таковой считается низкой ересью и жестоко преследуется, вплоть до атомной бомбы.

Давайте рассудим: кто в данном ключе – Дэн Кехано? Он не пророк, не блаженный, не дурак и даже не убогий. Он просто человек, захотевший стать суперпупергероем и жить не во лжи. Смею предположить, Денис вовсе не с неба свалился, а очень даже наоборот. Голливудский кинематограф поддерживает культ особей, как правило, имеющих проблемы в личной жизни, зато умеющих мочить, мочить, мочить, мочить, мо.... тьфу!.. еле себя остановил. Им, пиндосам это надо потому что у них империя, они лезут во все дыры, везде устанавливают свои порядки и вынуждают периферийный плебс просматривать голливудское кино про подвиги суперпупергероев и даже от него тащиться. Такая имперская культурная агрессия возникла не на пустом месте. Культ героя – это древний как сам мир архетип. Геракл – полубог, несущий справедливость. Вот и получается... полурелигия. Так что, наш Дэн Кехано – ассиметричный ответ врагу.

В идеологиях запутаться легко. Но есть шансы и выпутаться. Многое зависит от того, как мы позиционируем нашу Землю. Это мы думаем, что выше и ниже рай и ад, а мы, как говаривали еще культурно неотреволюционированные китайцы, Срединное Царство. Но есть иные точки зрения. Например, что что все царства существуют в одном флаконе, а персональные ад, рай или чистилище каждый создает себе сам.

...Истина уже снабдил вновьпоступивших в буйное отделение необходимой информацией. Ну, что они в дурке, скоро их обколят, укатают – и на плантации. А ежели не укатаются – сделают нехилый а-та-та и присыплют сверху Матерью сырой землею. Так что пусть покамест наслаждаются моментом, когда они еще не зомби и дышат.

Саня вовсе не переменился, получая от Истины, столь похожего на Сократа, заряд пессимизма. А вот Кехано все мрачнел и мрачнел. Денис не то чтобы расстроился от того, что попал. Ему было стыдно за то, что он хотел пристроить друга в губернаторы перспективного края, тем самым реализовав его голубую мечту, а угодили наши горе-разбойники в глупый полон.

Согревала икона Дамы сердца Оксаны Федоровой. Дэн мистически боялся спросить, откуда в столь странном месте культ сей прекрасносовершенной госпожи. Уже все конечно видели, на что толстяк неровно дышит. Но тоже опасались спрашивать, ибо боялись душевно травмировать нашего героя.

Истина, восседая в позе Будды Просветленного – да так, что его касался луч Солнца, пробившегося сквозь амбразуру, вещал:

– ...и еще неизвестно, где свободный мир, а где рабство. Здесь мы освобождены от страстей, от карьерной гонки, от парадигмы потребления. Мы как в ковчеге, спасаемся среди океана скорби...

Дэн, развалившись как мешок дерьма, сверлил глазами потолок и пытался сконцентрировать поток сознания: когда-то где-то это все было – не то в жизни, не то в литературном произведении, не то по телеящику. Или что ли снилось. Вот так же, сгрудившись в каземате, несколько идиотов пытались оправдаться за то, что их изолировали от общества – и правильно сделали.

Вчера Кехано стал биться в железную дверь – ярость нашла. Вошли вертухаи с резиновыми дубинками – и наваляли. Как Дэну, так и остальным – метода такая, апробирована долгой врачебной практикой: коллективная ответственность. Контингент на Дэна не обозлился, но и этикету учить не стали. Другого может быть и обучили бы, но толстяку вышла поблажка.

– Эх, кол-лега, – купировал речь Сократа Саня, – Так ты договоришься до монашества. Что де иноки тако же спасаются в келиях, в затворе, и отмаливают грехи человечества. Очень твоя эта проповедь напоминает христианство. "Мы все рабы Божии и каждому воздастся в высших инстанциях. Но все потом, после..." Суп с котом. Мне хочется здесь – и сейчас.

– Кто хочет – тот дрочит. Здесь у нас нет двух необходимых всякому монаху практик: молитвы и поста. В этом пространстве люди по-настоящему духовно свободны – потому как мы не скованы религиями, идеологиями, заблуждениями и злобой. Они там, за периметром, думают, дурка – это мы. И в этом – заблуждаются. Вот взять войну. Здесь не убивают, не ссорятся, ничего не делят, не таят обид. А там – славяне славян грохают и радуются как придурки.

– А вот здесь, стари-чок, я тебя и поймал. Ты переживаешь за то, что творится ТАМ, как я понимаю, на Донбассе. А значит, ты несвободен.

– Разве не больно за одураченных… И мы же не в бездуш... тьфу – не в безвоздушном пространстве. До нас эфир и не такое доносит.

– Больно – значит с миром долбанутых тебя связывают нервы. А это уже зависимость.

Ох, посмотрел бы ты читатель на всю эту сцену со стороны. Какие-то пародии на людей в темном помещении со стенами, выкрашенными в казенно-зеленое, расселись на скрипучих койках в разных позах и философствуют. Некоторые еще завернулись в одеяла, а глаза полны нехорошего огня. Оно конечно, и платоновские диалоги разворачивались примерно в таких же апартаментах и с такими же странными типами. Я имею в виду не алкоголические бредни главврача Платона Олеговича Барбулиса, а сочинения того еще Платона, древнегреческого.

– Еще раз, для шибко продвинутых. – Убеждает Сократ. – Мы здесь не для того, чтобы спасать свои мелкие душонки. Нас собрали как зерна, освобожденные от плевел, и сконцентрировали.

– В клетке для буйных, практически, лишили свободы.

– Нас отдалили от настоящих буйных, усатый. Здесь убежище, если что. Буйные вон как уделали твоего приятеля. – Здесь Истина не вполне прав, Дэн больше сам себя уделал, борясь с ветряками. – Впрочем, и у нас как-то был один такой... жаль, загнобили, а то бы... Нас боятся потому что мы слишком мирные. Если масса узнает, что жить можно иначе, они же на хрен мир перевернут. И вообще... Сдается мне, что ты плохо понимаешь разницу между свободой и волей. На воле стадами пасутся несвободные люди, снедаемые беспокойством: то выгадал мало, то не трахнул то, что изящно движется, то трахнул совсем не то, что хотелось, то сказанул лишнее и переживаешь, что ночью приедет воронок. И некие типы, именующие себя пастырями, всем этим рулят. А вольные – те, у кого есть сила воли. Улавливаешь?

 – Не вполне. Как быть с простонародным выражением: вольному – воля, спасенному – рай?

– От себя не спасешься, а жаждущий воли не надышится никогда. Рай же – сказка для шахидов.

– Отлично. Нас здесь двадцать три рыла. Это простое число. Мы неделимы. Если наши силы воли сложить – то-о-о...

– Если с остатком или на самих себя – очень даже делимы.

– Только не на ноль...

 – А может хватит звездеть? – Внезапно произнес Правда. – Пора уже выходить.

Все замерли. Сказано было тихо, но все услышали. Не сказать, что Правда молчит в принципе, иногда из него словечко – да выскочит.

– Куда, Степа? – Наивно спросил Саня.

Молчун молчал – только глаза его излучали нечто невразумительно честное.

– А ведь правда... – Пробормотал Дэн. – Кто все вот эти люди?

Кехано обвел пухлой рукой бальную залу. Саня громко усмехнулся, но подавил в себе эйфоричную истерику усилием воли. Он внезапно понял, почему Дэн так ему симпатичен. Он просто напоминает Панцеву... Карлсона. Ну того самого – в меру упитанного мужчину в полном рассвете сил, про которого Саня когда-то читал на сон грядущий своим детям.

– Кто-кто... – Истина тоже стал как-то заново вглядываться в лица обитателей буйного отделения. – Люди – кто.

– Мы не просто люди! – Подал голос один из них, парнишка лет двадцати пяти, с мефистофельской бородкой и еврейскими глазами, полными вселенской грусти. – Мы – квин-тэ-сэнция.

Мимо Шамбалы

В Расее все плохое начинается в режимное время суток – на рассвете и на закате. А хорошее – неизвестно, ибо пока не было прецедентов. Оно конечно, непросто порою с точностью определить, что такое хорошо и что такое бяка. Поди объясни ребенку, что горькая пилюля – лекарство, легче впихнуть насильно. А вот по результатам – все четко: или горы трупов, или море любви. Первого мы насмотрелись. Второго тоже – в кинематографических работах сомнительного толка. А, блин, трупов в кино тож хватает, и особенно в деле штабелевания таковых усердствуют суперпупергерои разного толку. В общем, всего мы насмотрелись – пора отдохнуть. И мы отдохнем, все отдохнем...

Рассвет, как говорится в правильных книгах, еще только начинал полощиться, Сычевка мирно спала. Из бараков жужжанием улья доносились храп, сап и пук. Даже апостол Павел, скрещенный с Распутиным и укутанный в красную пролетарскую куртку от "Боско", просматривал четвертый сон Веры Павл... да нет, конечно – свой, конечно же сон. Старцу грезилось, что он – генерал-полковник, приехавший на передовую. Кругом свистят пули, слышатся разрывы, адъютанты выпучив глаза как будто они какают, подобострастно гундосят: "Таарищ камандущий, ну, довольно, опасно же..." – "Атставить, таарищи офицеры, нехир дристать, вы не в государственной думе!" – кричит апостол и очень собою доволен.

А вот Барбулису не везет: прекрасная незнакомка на белом пароходе не явилась, так что чарующего желанья впендюрить не возникло. Платоша вообще пребывает в состоянии полувозбужденного полусна, тонко балансируя на грани реальности и досады. Прям как большой художник. Не пошел бы в психиатры – попробовал бы себя в искусстве, там тоже бухло в почете.

А в буйном отделении меж тем уже шумно и дымно. Квинтэссенция колошматит в дверь и вопит: "Гари-и-им!"

Пока еще робкий огонь размножается в отдаленном углу, там, где нет коек, а скромничает параша. На простое число напала легкая паника, ибо заговорщики не ожидали столь обильного дыма. Помещение-то сырое, а воздуху мало.

Вертухай, продрав глаза и поняв происходящее, сам себе сказал:

– А может пусть горит оно все синим пламенем...

Здравый смысл все же подсказывает: психов не жалко, новых наберут – а себя очень даже. Назначат стрелочником – и небо в клеточку. Когда вертухай подбрел к затвору, рядом оказался и апостол – у него ж чуткий сон.

– Ну чё там, гавнюки? – По своему обыкновению спросил вертухай, приоткрыв глазок.

В ответ донесся невразумительный гул. Запахло жареным.

– Вы на хир бросайте это свое барбекю, что ль.

Вертухай понимает, что пожар, и не до лирики. Просто привык тупо унижать контингент, который на самом деле незлопамятный Человек ко всему привыкает, это тебе не соловей. А шум в бальной зале для него как мычание скота, который вечно голоден и воняет.

В этот момент появился сильно помятый главный:

– Щас как впендюрю! Кто допустил? – Барбулис хоть и считает себя русским интеллигентом, может и вправду больно дать. Персонал расступился, предоставив право разруливать начальству.

Перед попаданием в буйное производится тщательный досмотр на предмет колющего, режущего и зажигательного. Спички психам не игрушка, кто-то наверняка пронес или передал. Платоша погрозил пальцем, произнес дежурное «У, мне!», заглянул в глазок и увидел молоко. От дымины громко чихнул.

– Зраияжелаю, таарищ главный! – Прокукарекал старик.

– При-дурки. Средства пожаротушения опять пропили.

– Э-э-эу-у-у... – Доложил вертухай. Ему в общем-то и нечего сказать, это он специально промямлил, подумав про себя: «На себя-то погляди, пародия на интеллигенцию!».

– Дуболомы, таарищ главврач! – Доложил апостол.

– Знаю. Где остальные?

Остальных в это время нет априори, по каждому отделению ночью дрыхнет по вертухаю, остальные на поселке.

– Бл.., и благословил же ч-чёрт. Ладно. Открывай, с-сатана...

Решительный жест. Конечно, Платоше тоже не хочется неба в клеточку. Здесь игра в орла-решку. И в принципе отечественное здравоохранение проиграло. Не успел апостол вскрикнуть: "По одному и на выход стр-р-р.." – вырвавшаяся вместе с дымом на волю масса смяла администрацию и втерла в стену. Ладно бы так – несколько последних из простого числа схватили опешившую троицу, втолкали в дымину – и замкнули дверь. Те стали биться и вопить так же как минуту назад противоположная сторона, и даже шумнее. А освободившиеся психи, откашливаясь, с искаженными лицами наблюдали, как внутри старинной усадьбы хозяйничал арийский бог Агни.

– Я б щас его, козла, электрошокером в яйця – прежде чем отправится в ад! – Вскричал юный Мефистофель. Его глаза светились сатанинским отблеском. Впрочем, у него они всегда этим светятся. И запел красивым баритоном: – В Са-лас-пилсе радостный день, здесь-се-год-ня сжигают детей, хей, хей, хей, вот тебя и...

– Вот и привел Господь увидеть русский бунт. – Вздохнул Саня.

– Бунты завсегда готовят те, супротив кого восстают. – Не преминул пофилософствовать Истина.

Дэн же произнес знаменательную фразу:

– У всякого беспредела должен быть свой разумный предел.

И он вошел в горящий усадебный дом. За ним бросились Панцев и Правда.

Текли мучительные минуты. За это время набежали вертухаи из других отделений, а с ними еще и контингент. Никто никого не фиксировал, все стояли и заворожено наблюдали извечное зрелище стихии.