Текст книги "Карта русского неба"

Автор книги: Геннадий Михеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)

– Отлично! – Воскликнул первый гость после довольно мучительной паузы. – Теперь мы постигнем подлинный смысл русского слова "нас-тро-ение". Нас трое, коллеги!

– Ага. Мы такие разные – и все-таки мы вместе. – Съязвил Иван.

– Я не в этом смысле, Александрыч. Три мудреца в одном тазу пустились по морю в грозу. Здесь, в глубинке, мы способны отключиться от суеты будней и сосредоточиться на главном.

– Несвятая троица. – Неожиданно жестко рубанул Степа.

– Так значит ты нашел формулу святости... – Задумчиво парировал Мандела.

– Ну, святости – не святости, а просветленности – это точно. – Похоже, нежданной парочке не впервой спорить.

– Все думаешь, святоши спасут мир.

– По крайней мере, на заведут на край пропасти. Или не дадут завести.

– Забываешь про действенность благих намерений.

– Не забываю. Как раз помню о том, КТО способен расставлять кривые зеркала.

– Ребят, – умиротворяюще произнес Иван, – вы сюда приперлись бодаться?

Хвастову представилась, что он со стороны наблюдает себя, родного в противостоянии с корреспондентишкой. Похоже, Рите все же неприкольно.

– Да. – Согласился Мандела. – Мы все что-то не о том.

– О чем же тогда надо?! – Неожиданно для самом себя звонко и раздраженно воскликнул Иван.

– О чем... – Мандела помрачнел…

– ...Есть же в конце концов идеальное государство! Платона, например.

– Идея сама по себе хороша только в обрамлении грамотных практиков. Идеального не существует, это умозрительно. Но есть стремление – в частности, стремление построить справедливое государство. Советский Союз – один из удачных примеров.

Класс, замерев, слушает дерзкие наскоки Хвоста на Фрау. Дискуссия возникла на уроке литературы по поводу "Истории одного города" Салтыкова-Щедрина. Хвастов зацепился за то, что чиновник, будучи частью системы, разрушал ее своими литературными провокациями. Марта Францевна на самом деле любила побуждать в своих учениках противоречивые мысли; подспудно она учила детей думать своей головой, заранивала зерно сомнения, которое суть есть фундамент всякой науки. Иван это понял много позже. Он – избранный, один из нескольких тысяч учеников немки, в коем зерно все же проросло.

Классу не интересна суть спора, хочется узнать: положит Хвост Фрау на лопатки – или как. Элементарный спортивный азарт.

– Если нет реальной цели, Марта Францевна, двигаться бессмысленно. Я так думаю.

– Предположим, захотел ты стать чемпионом мира по прыжкам в высоту... Разве сразу преодолеешь планку на высоте два с половиною метра? Постепенно будешь стремиться превысить свое настоящее достижение. Но цель все равно ясна. Так и при построении социальной системы.

– Я так понимаю, по приближении к идеалу будет исчезать смысл.

– Это как в загадке про Ахилла и черепаху. Коммунизм – мечта человечества, справедливое общество, в котором каждый будет трудиться во благо всех, а уровень потребления не превысит реальных потребностей. Идеальным оно не будет никогда, но вектор останется. Так же как и в прыжках в высоту.

– То есть, вы хотите сказать, что у человечества нет альтернатив...

– Есть. Конечно есть. Их множество. На самом деле, наш путь по лезвию бритвы. Мы все время балансируем: налево – тоталитаризм, направо – общество потребления. И там, и там главенствуют идеи, религии. На самом деле, Платоново идеальное государство тоталитарно.

– Но разве идущий по лезвию тоже не верит?

– Конечно. Без веры нельзя. Я, к примеру, верю в светлый разум человека. И в твой тоже, Иван. Только мы часто забываем о том, что мы еще не достигли даже уровня второго юношеского разряда. Планка, которую мы способны преодолеть, еще слишком низка. Отсюда и Кампучия, и Китай, и Албания.

– Но ведь все они подвалили идею нашего Ленина.

Класс чуть не завибрировал в предвосхищении. Это ведь настоящая антисоветчина!

– А вот здесь, Иван, мы возвращаемся к Салтыкову-Щедрину. Владимир Ульянов был бы невозможен без Михаила Евграфовича, без Чернышевского, Толстого, Чехова, Короленко. Эти авторы закладывали фундамент нашей революции. Едкая сатира "Истории одного города" рисует государство, противное от идеального. Как чиновник, Салтыков-Щедрин прекрасно видел все изъяны системы самодержавия. Невозможно разглядеть недостатки, не держа в голове идеалов. Ленин это прекрасно понимал – потому что на самом деле тоже учился не только на трудах Маркса, но и на книгах великих русских писателей.

– На чем же тогда учился Мао Цзе Дун?

– И на трудах Ленина, и на наследии Лао Цзы, Конфуция. А судить никого не надо заранее. Посмотрим, каков будет Китай после своей "культурной революцией", и что случится с Советским Союзом. А будущее, которое нас ждет, всецело зависит от нас...

– Странно это все... – Степа, кажется, окончательно вышел из ступора. – В такой глуши собрались такие люди.

– Не такая уж и глушь. Село все же. – Ответствовал Иван.

– Село зело осело. – Скаламбурил Мандела, как-то лакейски улыбнувшись.

Уж не в сговоре ли они, мелькнула у Хвастова мыслишка. Разыгрывают тут водевиль. Интересно... каков сценарий?

Кровь

– Помните, Иван Алекс.. э-э-э... Иван, свою работу "О вечно подлом в русской душе"?

Мандела секунду назад покинул дом, сказал: "По делам средней значимости". Степа свой сакраментальный вопрос задал будто через силу. Как не помнить свое эссе о глухих задворках ментальности человека, мыслящего и говорящего по-русски, как говорится, с подвывертом. Основная идея: в замкнутой комнате с тараканами разумное, светлое и жизнеутверждающее неспособно родиться. Замыкаясь в себе, русская цивилизация обречена на деградацию. Текст задумывался как полемический "камень", призванный породить как можно больше кругов на воде. Не получилось. Статья практически не была замечена и резонанса не случилось. Либо не к месту опубликована, либо работа слаба сама по себе.

– С трудом, Степан. – Солгал Хвастов. На самом деле от неудачи Иван тогда очень даже страдал. – А что...

– Так. К месту пришлось. Вы слышали когда-нибудь, что семена добра могут взойти, а могут и не взойти, а семена зла восходят всегда?

– К чему ты все это...

– Потом были Донбасс, Одесса, Киев.

– Ну и что.

– Люди погибали. Пачками. Вот, что.

– При чем здесь старая не слишком удачная статья?

– Когда Адольф Шикльгрубер сочинял "Мою борьбу", он тоже не думал, что сеет семена зла.

– Понятно. Значит, ты приехал именно за этим. Надо обсудить. Без ста грамм здесь не разберешься. В прямом смысле. – Иван схватил бутылку "Ноя", разлил по полстакана. Волевым движением сунул склянку в руку ученика.

– Мы, кстати, с тобой не разу вот так вот не сидели – чтобы по душам.

– Да. Да...

– Давай все же снимем формальности. Только до дна-а-а.

Выпили на брудершафт. Степа поперхнулся, покраснел, истек крокодиловыми слезами. Откашлявшись, таки допил. Карелы, вспомнил Иван, вообще-то спиваются по-черному. Он разлил еще – все, что оставалось в бутылке. Получилось по чуть-чуть.

– А сейчас давай выпьем за истину. Мы теперь друзья – равные, кстати – но истина важнее. Так ведь?

С отвращением выпив, крякнув, Вагняриннен неожиданно громко возгласил:

– Истина, Ваня, это не то, что ты думаешь.

– А вот это интересно. И?

– Она, конечно, не в вине. Но есть некая надчеловеческая сущность, которая...

Степа запнулся. Он внимательно посмотрел Ивану в глаза. Испытующе и зло.

– Послушай... – Прервал этот поединок взглядов Иван. – Я же ничего толком про тебя не знаю. Как ты жил все эти годы?

– Обычно жил, Вань. Искал.

– Надеюсь, не только истину?

– Зря надеешься. Только ее и искал. Вот вы... ты... хотел покоя. Я желал обратного. Получил. Вот... – Степа оголил левое плечо. Там зиял ужасный шрам. – Осколок прошел в сантиметре от сердца. Спасибо врачам, вытащили с того света.

– Ясно. – Иван откупорил новую бутылку. Это была водка, "Путинка". Разлил по сто. – Значит, воевал.

– Не то, чтобы очень. Но убивал. Уби... вал. Мне приказывали – я исполнял. Потом исполнял без приказов, мстил за ребят, которые вот на этих руках... А после плодил жмуриков просто так. Потому что – если б не я их – они меня. Ладно. За мир во всем мире. Нам нужен мир. Желательно – весь. Кхе! – Степа скорчил подобие улыбки. Похоже, это превосходство человека, понюхавшего пороху, над гражданским слизняком. Да еще и выпендривается, крутизну выпячивает. Степа залил содержимое стакана в себя – и вновь, поперхнувшись, закашлялся. У Ивана нехорошо зашумело в голове.

– Эх, Ваня, Ваня... – Похоже, ученика понесло. Пиетет растворился в алкогольных парах.  – Ты не видел разбросанные человеческие кишки. И кровь... з-запах крови.

– Ты приехал сказать мне это. Но ведь каждый выбирает по себе религию и дорогу.

– Да... и женщину. Ты видел, как насилуют женщин?

– Степан... На войне нет правил – знаю. Я, кстати, в армии служил. В наше время был Афган.

– М-да. Так вот, я о вашей этой статье. О вечно подлом. Там есть пассаж. Де душа русского человека столь несовершенна, что, он как малый ребенок, с охотою впитывает все худшее из мирового опыта. А лучшее – отторгает. Так...

– Не совсем. Впитывает все, но неподготовленная почва не все принимает.

– Вот именно. Значит, русского человека надо направить волевым усилием.

– Ну, речь шла лишь о гипотезе. По правде говоря, я находился под впечатлением фильма "Матрица". Нео – избранный, я бы сказал, богоизбранный. Таким образом англо-саксонская модель политического устройства столь странно и неожиданно приходит к идее монархии. Но я потом изменил позицию. "Матрица" по прошествии времени оказалась обычной сказкой для взрослых, хотя и не лишенной архитипических мотивов.

– Все проще. Даже твой это Нео убивал, убивал и убивал. Идея сверхчеловека всегда ведет к катастрофе. Духовной и гуманитарной. И вы... вы, Иван Александрович, таковую накликали.

– Предвосхитил, Степан. И не я один такой.

– Слово – не воробей. Дальше вы... то есть, ты заключал, что русскому человеку необходим поводырь, избранный из своих, иначе – национальный лидер.

– Ну, и что? В тот момент лидер и впрямь был нужен. Чтобы консолидировать общество. Иначе – война.

– Война, говоришь... а ведь мы поверили.

– Кто – мы?

– Ваня... ты для меня был не только учитель, но и… бог. Человек, знающий ответы на все вопросы. Я долгие годы оставался твоим апологетом. Рассказывал о твоих трудах соратникам, распространял твои идеи. В результате – идеи остались, а соратников нет. Я их закопал.

– Ты хочешь сказать...

– Да в общем-то уже и все сказал. Ах, да. Я думал, ты малый не дурак. А оказалось – дурак не малый.

– Ну, слава богу. Дурак – это верно. Давай за это...

– В связи с чем, уваж-жаемый Иван Александрович, я вынужден вас... убить. – Степа выхватил из за спины пистолет, передернул, наставил Ивану в лоб. – Много раз представлял себе это мгновение. Надо же, как просто.

– Ты так не шути... – Иван не мог понять, настоящее у Степы боевое оружие или пугач. Черт их знает, может, у них шутки такие. Крышу-то на войне сносит даже у сильных духом. А Степа к тому же всегда был с комплексами. – Так...

– Так, так. Молитвы знаешь?

Иван видел, как сзади к Степе подкрадывается Мандела. Он понял: нужно отвлечь убийцу. Он затараторил:

– Помню молитву, а то как же. Есть бог, нет бога, а надо верить. Итак, молитва, молитва, Господи, за что же ты нас, греш...

Чернявый наотмашь ударил Степу по голове тупой стороной топора. Тот выронил пушку, медленно осел на пол. Из черепа засочилась кровь.

– Вот так. – Хладнокровно произнес Мандела. – Мы остановили мгновение, которым эта особь попыталась насладиться.

– Вот, м-мудак... – Ругнулся Иван. – Парень явно неадек...

Потеря бдительности. Степа дернулся, хватанул Ивана за ногу, повалил. Светя пустыми глазами, как зомби, вцепился ладонями в Иванову шею, принялся душить. Прохрипел:

– Вреш-ш-ш-ш...

Иван не будь дурак тоже ухватился за шею противника. Мужчины сплелись в нечто невообразимое. Объятия смерти. Иван ничего не видел и не слышал было только одно желание: додавить. Степан вдруг обмяк, Ивану стало легко дышать. Казалось бы, можно отпустить, но, ощущая прилив адской силы, Хвастов надавил еще сильнее. Лишь сверхадская сила отогнула Ивановы пальцы. Учитель сидел над распростертым тело ученика, пытаясь сосредоточиться.

Мандела протянул Ивану полный стакан водки:

– Пока смерть не разлучит нас. Наблюдал ваш парный танец с эстетическим удовольствием. Честно: болел за тебя. И вот, что забавно: злодеев всегда губит то, что они склонны пофилософствовать прежде чем прикончить свою жертву. Ораторы...

Труп бывшего ученика лежал на боку, в позе младенца. Страшная гримаса исказила Степино лицо. И все тот же взгляд Франкенштейна. Иван, выпив, накинул на труп дерюгу.

– Теперь, Хвост, мы с тобой повязаны кровью. – С оттенком удовлетворения проговорил Мандела, кладя на стол топор и пистолет.

Иван, как ни странно, был абсолютно трезв, да и состояние было какое-то, что ли, просветленное. Наверное, адреналин. Вот только мысли все никак не собирались в кучку.

– И что?

– А то. Пушка и в самом деле боевая, тэтэ. Один из двух должен был уйти. Се ля ви, а ля гер – ком а ля гер. Хвост... Планида твоя резко поменялась, смирись с этим. Нам с этим вообще жить.

– Пиз...ц.

– Ху....я. Нормальный естественный отбор. Дарвинизм в чистом виде.

– Да. Да...

– И еще неизвестно, кто из нас нанес маньяку травму, несовместимую с жизнью. Он же вцепился в тебя, уже будучи с проломленным черепом. Надеюсь, мозг не задет. Прости. Шутка неудачная.

Иван схватился двумя руками за голову. Наконец, до него стал доходить подлинный смысл произошедшего. Он взвыл. Последние надежды на то, что Хвастов стал объектом изощрённого розыгрыша, развеивались.

– Ничего страшного, – хладнокровно говорил Мандела, – дело житейское. Кто с мечом приходит, от него и погибает. А вот теперь, когда мы стали собратьями по крови, надо решать: готов душу свою отдать?

– Как пОшло.

– Нормально. Что пОшло – то и пошлО, народная мудрость. Итак: ты живешь долго и успешно, имеешь все, чего душа не пожелает, а потом я ее, то есть душу – забираю. Говоря по правде, тебе она все равно не будет нужна – потому как тебя как такового уже не будет.

– Вот, ч-чорт.

– Есть альтернатива. Ты здесь сдохнешь, всеми забытый и никому не нужный. Тебе даже памятник не поставят как Марте Францевне. Любимого твоего ученика мы уфандохали, вот ведь какие пироги. А все остальные о тебе практически забыли. Ты сам вычеркнул себя из контекста. Можешь отказаться от сделки. И неизвестно еще, что в таком случае произойдет с твоей душой.

Иван покачивался на табуретке как полоумный, все так же обхватив голову руками. Вдруг вскочил, сорвал дерюгу, попытался нащупать Степин пульс. Рука уже остыла, пульс отсутствовал. Иван ернически усмехнулся:

– Чего ж ты его душу не берешь, а?

– Хвост... на исковерканный продукт мало кто позарится. По крайней мере, я бы не рискнул. Разве ты забыл, что в древности убитых считали проклятыми? Оно конечно, если б я не успел, твоя душа обесценилась так же. И вообще: что ты теряешь, не пойму?

– Я... не знаю. Какой-то кошмар.

– Жизнь богаче самой кошмарной фантазии. А я тебе предлагаю насыщенную жизнь, с исполнением искренних желаний. Вот чудак-человек. Ты, может, один из миллиарда. Избранный.

– Нео.

– Что?

– То. Слушай... а как тебя на самом деле звать-то?

– Красиво. Красота вообще страшная сила. В общем, я – частица силы, которая, желая зла творит это... как его... добро.

– От добра добра не ищут.

– Добро и зло – явления относительные, ты же знаешь.

– Ну и говно же ты.

– Дорогой ты мой человек. Экскременты – продукт полезный, это удобрение. Большинство людей, рождающихся на планете Земля, не то что не приносят пользу, а даже вредят. Говно же полезно в любом виде. Впрочем, не мне тебя учить. Короче. Я не тороплю, подумай...

Женщина

Входя в райцентр, Иван разглядел знакомые очертания пса, воровато пробирающегося вдоль забора консервного завода. Хвастов радостно воскликнул:

– Мандела, сюда!

Собака остановилась. Замотав, как вентилятором, хвостом, рванула к Ивану.

– Вот ты где, блудная скотина, эка тебя занесло, бедолагу... – У Ивана прямо от сердца отлегло: значит, преображение собаки в образ человека – фантазии больного воображения! – Иди ко мне, глупопень, вон, как исхудал-то... – Пес остановился метрах в пяти. Поджал хвост. Стал пристально всматриваться в лицо Хвастова, мелко заскулил. – Что так? Обидел кто. Люди – они такие... ничего человеческого. Ну, если собака не идет к Магомету, то...

Иван сделал шаг. Мандела, истошно залаяв, бросился наутек.

– Ну и дурак. – Спокойно сказал Иван. Его прямо распирало от радости: какая нужная встреча!

Через полминуты вкралось сомнение: Мандела ли это был?

–...Марта Францевна, разве любовь – не естественное состояние человека? Но в отношениях между людьми и все время возникают треугольники, а то и пятиугольники. Значит, конфликты неизбежны даже при коммунизме.

– Ох, Хвастов, Хвастов... Говоря "любовь", ты представляешь себе отношения между женщиной и мужчиной.

– А что – любовь к родине?

– И к ней – тоже. А еще к любимой работе, к делу партии, к детям, к музыке, литературе, футболу, лесу, рыбалке.

– Но разве это одно и то же?

– Конечно. Ты разве не задумывался о том, что такое – любовь?

– Конечно. Это когда... любишь.

– Не нами придумано, Иван: согласно классическому определению, любовь – способность пожертвовать собой ради чего-то или кого-то. Бескорыстно пожертвовать.

Ученик и учительница беседуют наедине – не для публики. Иван остался после уроков, чтобы вообще-то спросить про Достоевского и странности Раскольникова. От бессмысленного злодейства ради дурацкой идеи как-то быстро перескочили к теме любви.

– Что же вы тогда скажете о любви к... богу?

– Для начала надо понять: бог есть или его нет.

– Но ведь бога – нет.

– Федор Достоевский утверждал: если бога нет – значит, все дозволено. У нас атеистическое общество, а всего не дозволено. Значит, понятие бога социализмом не отрицается. Тем более – коммунизмом. Только бог на самом деле – в тебе.

– Как это?

– А вот так. Бог – твое личное представление о том, что можно, а чего нельзя, что хорошо, а что скверно. Родители, ученики, наставники с твоего рождения впускают в тебя бога. Это и есть прямое действие любви – родительской и воспитательской. Даже Иисус Христос, которого, кстати, превозносил Достоевский, утверждал, что бог есть любовь. Ты повзрослеешь – и, выучившись, женившись станешь передавать накопленный тобою опыт своим детям и ученикам. Не только жизненный, но и духовный. Так, из поколения в поколение бог будет жить или наоборот. Тем и порочен капитализм, что в ребенка внедряется идея потребительства, стяжательства. За внешней атрибутикой религии, которую капиталисты не отрицают, скрывается философия себялюбия. Бескорыстное самопожертвование как божественное действие исключено. Это хорошо понимал Ленин. Именно поэтому он положил свою жизнь на горнило победы Великой Октябрьской Революции.

– Но ведь Ленин был против попов.

– И правильно делал. Священники во все времена внушали людям, что они де – посредники между людьми и богом. Вставали не пути человека к самому себе. Они всячески старались сделать так, чтобы люди не догадались о том, что божественное – в каждом из нас.

– Даже если речь идет о любви мужчине к женщине?

– Конечно. И более того: в особенности если дело касается отношений между полами.

– Но что тогда быть с любовными треугольниками и пятиугольниками? Ведь тогда может дойти до драки или до стрельбы. Пушкина, Лермонтова – убили.

– Иван, ты задаешь один из самых сложных вопросов на Земле. Он о справедливости. Убийство – грех. Разве не так?

– Смотря кого убивать. Вот, фашистов...

– Фашистами не рождаются. Некто вместо любви впускает в человеческую душу ненависть. Но в человеке всегда остается часть божественного. Кант это называл "законом в тебе". А убивают на войне – оттого что безнаказанно. На войне идея бога теряет первую позицию. На войне все дозволено. В любви – тоже, но это совсем иная тема... скажем так, в любви не позволяется реализация своего "эго" за счет другого, да к тому же любовь исключает насилие. Когда война кончается – а всякая война кончается рано или поздно – несколько поколений искупают грехи тех, кто убивал. Мы вот – искупаем, и это будет длиться еще очень-очень долго.

– Значит, пока не искупим, коммунизм не построим.

– Здесь вот, в чем дело... Войны повторяются, это страшный грех человечества. Я не совсем понимаю, почему люди опускаются до братоубийства, но это – правда. Жизнь сложнее, чем даже самая трудная литература. Но жить интересно. Ведь так?..

Рита... с ней что-то не так. Всего три дня прошло с последней встречи, а она изменилась. Иван так и не смог уловить, в чем сдвиг.  Не успел Хвастов проникнуть в Ритино пространство, у порога возник этот зануда корреспондентишко, в неизменном ненавистном пиджачке. Похоже, Витек дежурит у дома предмета своего вожделения, извращенец хренов.

– О, господин профЭссор, какая нежданная встреча.

– Мне, своим хвилософским умишком представляется, что она очень даже жданная.

– Что-то вы, батенька, сюда зачастили.

– Слушай, приятель... мне уже не смешно. Ты что – распорядитель будуара?

– Ни в коей мере. Я – защитник. – Витек гордо, как молодой петух, встал в полупрофиль.

– А я тогда – форвард.

– Ой, какие вы, герр проф...

На сей раз Маргарита не стала продлевать для себя шоу бодания двух самцов:

– ВиктОр, разве тебя звали?

– А его? – Хамски парировал журналюга.

– Иван Александрович, – Это уже событие: не "Ссаныч", а именно что "Александрович", – пришел по делу. В отличие от тебя.

– Но...

– Никаких таких но.

– А вот и не уйду. Потому что...

– Хватит всяких этих твоих потому. Гуляй... пока молодой.

– Маргарита, ты просто не понимаешь, насколько он страшный человек. Он играет с тобою только ради забавы, а, когда наи...

– Дос-ви-дос. Иван Александрович, товарищ не понимает.

Итак, дарован карт-бланш. Иван получил ни с чем не сравнимое удовольствие, загребя противника в охапку и сбросив его с крыльца. Витек повел себя низко:

– А вот я сейчас в милицию. Она еще разберется, кто вы такой. В органах установят, что за...

Дальнейшая речь поверженного и отверженного не была услышана, ибо Рита захлопнула дверь. Ивану стало не по себе, когда произнесено было слово "органы", ведь еще совсем недавно он на пару с Манделой избавлялся от трупа ученика. После странных похорон Мандела попрощался и исчез. Возможно, драма с Вагняринненом была изощренной галлюцинацией. По крайней мере, кровавые следы на полу дома были затерты столь тщательно, что даже органам не докопаться. Да... а что сказал Мандела напоследок: "Не упускай узд, Хвост, конь удачи ретив".

– ...Ваня... такое чувство, что мы друг друга знаем вечность...

Двое возлежат на Ритином сексодроме. Много раз Иван представлял себе это мгновение, казалось бы, оно прекрасно и остановимо. Но есть примесь досады. Все то же чувство: невозможно сосредоточиться, чтобы четко себя позиционировать. А, может, журналюга прав – ну, насчет того, что Ивану надо лишь наиграться? Был предмет вожделения, а теперь он стал объектом обладания. И что изменилось? Цель достигнута, за счет унижения противника Иван стал "альфой".

Случилось все слишком быстро и неизвестно, что успела испытать Рита. Она лежит совершенно нагая, прижавшись как ребенок к Ваниному плечу. Гладит ароматной ладонью волосатую грудь.

– Так оно и есть, зайчонок. Мы и вправду друг друга знаем очень-очень давно. Только все никак не встречались. Точнее, встречались не с теми.

– Ваня... не уезжай. – Вот, ч-чорт, выругался про себя Хвастов, наверное и вправду ведьма. Рыжий, красный – человечек опасный... Он ей еще не рассказал о своих грандиозных планах, а она все знает. А, может, спросить у нее про будущее? В смысле, о том, что выйдет в итоге. Нет, страшно... Иван, наконец, увидев Ритино тело все как есть, вдруг открыл для себя, что оно не так и совершенно. Праздность и далеко неюный возраст породили жировые складочки; туловище так и пропитано негой. – Или так, Вань. Ты возьми меня с собой. Я буду хорошей женой. Или подругой, если хочешь. Только не оставляй меня.

– С чего это ты вдруг, зайчонок...

А мысли у Ивана между тем о другом. Оказывается, победа – вовсе не достижение. "От ненужных побед остается усталость" – была такая песня. Час назад Иван еще только был "одним из", и вот уже женщина говорит: "Не бросай". Так легко жить, не имея привязанностей!

– Потому что я уже устала от всего этого. Я подарю тебе сына – правда...

Сын у Хвастова уже есть, и он отца люто ненавидит. По слухам, уже взял себе фамилию матери. Ну, да, Иван слишком был увлечен наукой, на воспитание сына времени не оставалось. Но ведь это все было в прошлой жизни. И, кстати... почему Рита не родила от двух своих предыдущих мужей?..

Это в одну и ту же реку дважды не войдешь – в одно болото вляпаться можно тысячекратно. Всякая женщина, впуская в себя малую твою часть, желает овладеть тобою целиком, без остатка. Господь одарил Риту великолепной грудью, эту благодать не скрыть даже одеждой. Даже милые детские конопушки вокруг очаровательных розовых сосков не оттеняют великолепия пышущих жизнею персей. Неплохо стать младенцем – и вытягивать из этих холмов благотворную силу. Но вот, рыжие волосы на лобке – несексуально. Рита это знает и, стесняясь, скрывает свое лоно одеялом. Наверное, она и вправду стала бы хорошей матерью. Но не срослось.

– Зайчонок... я не против подарков. Но я думал, свобода для тебя – высокая ценность.

– Кому нужна эта твоя свобода.

– Всем.

– Кроме меня. Возьмешь с собой? Говори, не увиливай. – Рита довольно больно ущипнула Ивана за сосок.

Иван когда-то был опытным ловеласом и знает: никогда и ни за что не оправдывайся перед женщиной. К тому же вот такое унижение типа "не бросай меня" – бумеранг. Попрыгун-стрекозел... Наговорить можно что угодно, сейчас Рите просто хочется слушать Иванов голос. Слова – пыль; они материализуются, конечно, но крайне редко.

– Но я же тебе ничего еще не сказал.

– А я знаю...

Иван наконец огляделся. Спальня Маргариты еще пошлее будуара. Лебедя, киски да херувимчики. Гламур каменного века. А, пожалуй, от такой среды она не избавится никогда и нигде, будет возить свою эту будуарину как улитка раковину. Даже по склону великой Фудзи.

Иван вдруг понял, что не так. На самом деле Рита заклинает его... уехать.

Нелюбовь

Иван и сам не понял, почему его завернуло к почтовому отделению. Наверное, жалость взыграла к влюбленному в него как кошка шарику. В отделении было нешумно, разве только отвратительный старик за столиком мусолил бумажку. Алену Хвастов не нашел, брутальная тетка едко доложила: в отпуске. С трудом выбил из матроны адрес. Оказалась, девушка проживает в другом конце райцентра. Благо, из конца в конец всего-то двадцать пять минут ходу. Старик, послушав, как скандалит Иван (Хвастов действительно вел разговор на повышенных тонах), издевательским тоном произнес:

– Тоже мне... хахаль. Уж околеванцы пора, а все туда же.

Бредя малознакомыми улочками, Иван то и дело порывался повернуть назад – рвануть в свое Истомино. Но не повернул… не то смалодушничал, не то продемонстрировал себе же свое упорство. На что ему уродина с почты? Хвастов и сам не понимал. Жалко, что ли. Оказалось, Алена обитает в двухэтажном бараке, на первом этаже. Устойчивый кошачий запах в подъезде вызывал приступ тошноты. У двери с изодранным дерматином, на которой белой краской был вымазан номер "9", звонка он не нашел. Пришлось стучать по косяку.

Дверь, как будто здесь логово Кощея, адски скрипнула, в щели показался блин Алениного лица. Она удивленно и одновременно испуганно пялилась на Ивана, не зная, как реагировать. Неловкость прервал он:

– Просто так зашел. Здравствуй. – И натужено улыбнулся.

– Да. Да... Хорошо. Подождите, я сейчас...

Сзади послышалось чье-то брюзжание: "Кого там нечистая принесла? Гони, гони на..." И отборный мат.

Дверь захлопнулась. Ждать пришлось минут десять. Чтобы не стошнило, вышел во двор, все украшение которого состояло из помойной ямы и ржавой детской горки. Иван чувствовал, как из окон за ним наблюдают. Даже лениво было оборачиваться и смотреть, кто. Иван уже было решил плюнуть на свою жалость, но Алена таки изволила выйти. В черном платье, наскоро и нелепо накрашенная:

– Пойдемте в горсад...

– Куда скажешь. Ну, в общем-то я ненадолго.

– Вы уж простите, мама больная, лежачая. В квартире бардак. Да и характер у нее...

– Все нормально. Просто, хотел узнать – как ты, что.

– Ничего особенного, никакого движения. А вы, Иван Александрович, изменились.

– За последние дни, Аленушка, много всего случилось. Слишком много. Скорее всего, я возвращусь к научной деятельности. Поступило выгодное предложение. Я покидаю страну, буду преподавать там...

– То есть... – В голосе кубышки чувствовалась тревога.

– В лучшем университете планеты Земля. – Иван соврамши. На самом деле, все еще только в планах. Надо еще сочинить резюме на "ангельском" языке и разослать их в Йель, Сорбонну, Кембридж, или еще в какой-нибудь научный серпентарий. Уже одно только представление о том, что его бывшие коллеги узнают, что Хвастов – профессор какой-нибудь суперпуперхрени, греет душу.

– Рада за вас. И... спасибо за то, что и меня вы научили мыслить. Я стала много читать, теперь иначе гляжу на все это...

– Ты еще молода. Тебе учиться надо, куда-нибудь поступить. Уверен, из тебя получится хороший педагог.

– Из меня получится разве что хорошая... ничего уже из меня не получится.

– Аленушка, я тебе завидую. У тебя – в отличие от меня – еще вся жизнь впереди. – Иван уже и прикидывал: вот как бы свести колобка с корреспондентишкой. А что... а вдруг?

– Да. Я знаю.

Господь испытывает тех, кого любит, и обижает тех, кого не любит. Какая неправильная истина! Разве бог, если он, конечно, есть, не любит всех в равной мере? Да и вообще: внешнее уродство – обида или испытание? Обижены разве только лишенные какого-либо дара. Все остальное – лишь внешние признаки.

– Аленушка, ты очень одаренная, умеющая мыслить. Не твоя вина в том, что обстоятельства не позволяли развиться твоим талантам. Но у тебя есть главное богатство на Земле: время. И зря ты. Депрессуха – не лучшее подспорье в жизни...

Они вошли в пустынный горсад. Вывороченные скамейки, грязь, сырость. Видимо, ночью была дискотека. Одинокая старуха лениво прибирала бутылки.  Девушка долго молчала. Остановившись, они оказались лицом к лицу. Точнее, Алена уткнулась носом в его грудь. Ту самую, которую совсем недавно ласкала Рита.

– Иван Александрович... если вы что вообразили себе, смею сообщить: я вас не люблю. Не люблю... Но вы мне интересны. Как личность, человек, свалившийся в наш городок из другого мира. Вы много знаете, научили меня... нет... все не то, не то...