Текст книги "Карта русского неба"

Автор книги: Геннадий Михеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 31 страниц)

В то время верные хунвейбины Гражданина Начальника уже третий день тщательно зачищали зеленку по берегам и обыскивали острова. Отец Постреленыша практически воспарил, ибо теперь наверняка знал: дочь жива – и даже очень. Дело было только во времени, а как свинтят – отошлет в Туманный Альбион под строгий надзор. У англичан хрен забалуешь. Козлово же впало в депрессию: по городку распространились слухи о пистолете, и все ждали начала налетов Атаманши, которая уже может успела сколотить банду. В принципе, три человека – это уже банда.

Хозяева схорона тоже не преминули появиться. С тревожным интересом наблюдали наши герои как по соседнему острову в бешенстве метались преступники из конкурирующей группировки. Они громко ругались друг на дружку всякими такими словами и грозили оторвать все части тела. В то время как на белой яхте сидел пожилой мужчина лет, наверное, сорока пяти и красиво курил сигару. Видимо, он о чем-то размышлял. Наконец наркобарон (похоже он именно в этой должности) произнес:

– А тот ли это остров, ур-роды р-рода человеческого?

Бандиты принялись наперебой доказывать каждый свое. Некоторые высказали сомнение в том, что они уроды.

– Хорошо. – Прервал их старик. – Обшмонаем и другие острова...

И молодчики передернули затворы своих изящных автоматов "узи". Короче, ситуация повернулась не в лучшую сторону, причем – для всех.

Первая стычка вспыхнула уже через час. На еще одном соседнем с Вольницей острове мафиози наткнулись на вертухаев. С одного конца причалила белая яхта, с другого – серый катер, на котором был и Гражданин Начальник. Получается, своими умными и одновременно отчаянными действиями наша троица (а Бог, как известно, таковую любит) столкнула две серьезные группировки. Людишки носились по кустам и безжалостно убивали друг друга. С одной стороны ужасно, с другой – прикольненько: экшен, по каналу энтевэ это часто бывает.

Фатьма вспоминала древнюю восточную притчу о том как обезьяна, сидячи на вершине горы, наблюдает за поединком двух тигров. Странно... на Крыше Мира нет ни обезьян, ни тигров. И одновременно девушка строила план возвращения в родные горы, к семье. И все-таки, думала Фатьма, надо будет изуродовать свое лицо, ибо красота приносит только страдания.

Колька мечтал стать таким же крутым как наркобарон. Осталось только подрасти, обзавестись оружием и сигарами. Надо дождаться конца битвы и пойти помародерничать. Уж больно красивые автоматы у тех… а Майка пусть выкусит со своим пистолетом!

Девочка же пребывала в сомнениях: зачем уничтожать друг дружку за какой-то там порошок?! Где здесь благородство, романтика, понятия в конце концов...

Нет, как-то мир сей все же устроен не так. Вот Волга: она много тысячелетий течет издалека и долго, не зная сомнений. Реку образуют тысячи речек, сотни тысяч ручьев и миллионы родников. Источники все равны, нет главных и подчиненных. У людей же все иначе. Столкнулись два потока, так нет чтобы слиться воедино – они давай взаимоуничтожаться, практически, аннигилироваться. Почему люди не хотят учиться мудрости у воды? И так продолжается из века в век: племена, народы, государства, группировки хреначат друг дружку, стремясь занять доминирующее положение; разбойники обирают держащих путь, ищущие воли уплывают к мифическому Беловодью... зачем все это? Что за рок нависает над Волгою?

Однажды, это было в низине Волги, столкнулись две громадные армии. Они сражались за город, цепляясь за берега зубами. В крупнейшей битве за всю обозримую историю человечества с обеих сторон участвовали два миллиона солдат, из них погибли миллион. Еще раз для тех, кто не вчитался: миллион убитых! И это только военных; жертв среди гражданских никто даже не считал. Весь мир теперь знает слово "Сталинград" и содрогается при одном его произнесении. Вы ни разу не задумывались о том, почему подобный ужас случился именно на Волге? А зря.

По Волге одно время шатались громадные банды, которые сколачивали вольные казаки Степка Разин и Емелька Пугачев. На Волге одно время утвердилась столица Золотой Орды Сарай, в которую стекалось награбленное с половины Мира, и от которой теперь осталась пыль. Волгою владели Хазарский каганат, Казанское хамст... то есть, ханство, Великая Булгария. Теперь же Волгой беспредельно владеет страна Расея. Надолго ли?

И все ради чего? Чтобы убивать и владеть, убивать и владеть... "Все куплю!" – Сказало Злато. "Все возьму!" – Сказал Булат. "Все приму!" – Сказала Волга. "Все отдам!" – Сказал Солдат.

 Вот какие серьезные мысли обуяли девочку.

В конце концов перебиты были все, за исключением главного мафиози и Гражданина Начальника. Остров маленький и хорошо простреливаемый. Двое возлежали по разные стороны одной дюны и готовились к решительному броску. И в этот момент Майя узнала отца. Помочь родителю она была не в силах, ведь от одного острова до другого двести метров, из пистолета не попадешь.

– Э-э-эй!!! – Взвизгнула девочка.

По счастью ветер дул в нужную сторону. Два богатыря обернулись и стали пристально всматриваться в Вольницу. Атаманша распорола первый пакет и высыпала содержимое в воду. Белая пыль шипя соединялась с гладью.

– Палу-чайте-е-е!!! – Вновь выкрикнула Майя – и распорола второй пакет.

– Что она там делает? – Спросил Гражданин Начальник у противника. Напомню: он искал дочь и его отряд случайно напоролся на наркомафию, те же подумали: спецназ – и пошла кромсать губерния.

– ДурИт. – ответил наркобарон.

– Дурь – что?

– То.

– В каком смысле?

– Дети уничтожают тыщу годовых бюджетов Поволжья.

– Наркота? – Догадался наконец Гражданин начальник.

– Нарко-эта

Оба бугая стали дуэтом что-то кричать соседнему острову, но ветер дул не в нужную сторону, а потому дети с Фатьмой ни черта не слышали. Майя все высыпала и высыпала порошок из надрезанных пакетов, при этом звонко чихая.

Наркобарон орал, что девочка жестоко ошибается и можно еще поделиться, а папа вопил о том, что надо оставить хотя бы часть партии – ведь это вещдок. Все бесполезно – у ветра свои понятия. Когда в разбор пошел шестой мешок, дядьки вскочили и ринулись каждый к своему плавсредству. Повинуясь инстинкту, авторитетные люди развернулись – и выстрелили...

Дальше я рассказывать не буду, ибо что было дальше, не знаю, а лгать не хочу.

Скажу таки кое-что умное. В историю мирового добра входят люди, которые прекращают войны. Те, кто разжигает войны, тоже входят в историю – но не мирового добра. Здесь есть закавыка: поставить точку в войне можно при помощи переговорного процесса либо путем полной безоговорочной победы. Ну, чтобы потом написать "подлинную историю мирового добра". Я к чему это: дело не в таланте дипломата или полководца. Дело в окончании смертоубийства. А если всем по фигу и никто никого не слышит, мы будем мочить друг друга до опупения и даже после такового.

И еще – нечто познавательное. Древнее имя Волги: Ра. Получается, "ра-дость" – то, что достанется Ра. Или – кому достанется Ра. Вот здесь я зависаю, ибо не знаю, на которую сторону перейти. А неопределившийся человек – не боец.

ПОЛЗКОМ НА ГОЛГОФУ

...Страшная лень и страшный сон,

как нам всегда казалось;

или же медленное пробуждение великана,

как нам все чаще начинает казаться.

Пробуждение с какой-то усмешкой на устах.

Интеллигенты не так смеются, 

несмотря на то, что знают,

кажется, все виды смеха;

но перед усмешкой мужика,

ничем не похожей на ту иронию,

которой научили нас Гейне и еврейство,

на Гоголевский смех сквозь слезы,

на Соловьевский хохот, -

умрет мгновенно всякий наш смех;

нам станет страшно и не по себе.

Александр Блок «Народ и интеллигенция»

Не бзди, а бди!

Ж-ж-жжбом-м-м-м!.. Хамло грохнуло купейной дверию с особенным оттягом, получая от этого физическое удовольствие. Аж вагон содрогнулся в железнодорожном экстазе. Вот так и Расею юзаем. Почему? Да чтобы после нас хоть трава не расти, мы проносимся по жизни, вовсе не заботясь о том, что под собою мы не чувствуем не то что страны, а даже почвы.

Миша себя успокаивал внутренними рассуждениями, но помогало вообще плохо. Обратиться к проводнику чтобы вызвал полицию? Да как-то нехорошо стучать-то, даже если все по закону. Ну, да ладно – можно сосредоточиться на хорошем.

Кому дано знать, какой это кайф – путь домой, тот не даст приврать. Даже пятидневная отлучка (чуть не написал: случка) помогает выскочить из обыденного хода вещей и окунуться в стихию Дороги. Возвращение – своеобразный "ментальный оргазм", окончательно подчищающий карму. Здесь главное – не злоупотребить, не превратить в привычку.

Ну, и не мешает устроить достойную оправу бриллианту. В жизни таких ощущений в лучшем случае наберется сотен пять. Нужна атмосфЭра. Двести водочки, парочку светлого пива вдогонку – и па-а-алетели! Ну, в смысле – не дальше, в уголки метафизической прострации, и не слишком раскручивать зельем моховик в твоей башке до головокруженья. Жаль только, полноценный возврат к пенатам, которые родные, на самом деле всегда почти расстраивает. Твой мир в твое отсутствие хоть чуточку – да изменился. Но ведь эволюционируешь и ты. Или – деградируешь?

Есть физиологический момент. На пятый день происходит акклиматизация, ты уже начинаешь ненавидеть то место, в которое твое же бренное тело занесло. Существо – как организм, так и дух – уже было перестроилось под новые условия – а ты его тащишь взад. Если не седативные средства – полный развал системы. Самая вредоносная издержка журналиста. Если кто не понял – это я спел дифирамб алкоголю.

Командировка не то чтобы удалась, но осталось чувство некоторой недовершенности и легкой досады. Обычно, кроме прописанного в задании, Жуков успевал схватить еще парочку-троечку тем. А сейчас – только одну: историю чудака, построившего в своем дворе китайскую пагоду. Для чего все это делается, Миша знает: чтобы в газетах понаписали и по телеку понапоказали. А в качестве антуража выдумывается философия – о евразийстве, Братстве Великой Степи, сопротивлении западной идеологии свободы ради свободы духовной и прочая лабуда. Чудак и национальность себе выбрал: монголоугрославянотатар. А на самом деле дядьке обидно просто так помереть, вот и выёживается. Пиар один да суета суёт.

 Спрос на чудаков упал – вот в чем правда. СМИ, а так же их винтики журналисты, ориентирующиеся на социальный заказ (читай: жажду народонаселения в определенного рода информации) ищут другие форматы, новые подачи и неожиданные (которые на самом деле очень даже ожиданные) темы. Чудаки слыли когда-то своеобразными блаженными, узревшими Бога. Они украшали мир милыми несуразностями. Отсюда и шукшинские чудики. Вероятно, они считали  себя героями того времени. А сейчас время такое, что герои не нужны, наш герой один, от же Товарищ Главный. Это пускай в окуевшей Вукраине свидомые истошно вопят: "Слава Вукраине – хероям сала!" У нас один "херой" – Путин. Все остальные – массовка, соревнующаяся в том, кто больше любит Царя и Отечество. Национальный лидер – и есть наша национальная идея. Докатились до уровня плинт... то есть, майн кампфа.

И ведь больше всего нужен царь обитателям периферии. И главное, у них-то как раз есть царь в голове, великоросское достоинство. И откуда взялось все это идолопоклонство... или оно наоборот – никуда не делось? И здесь мы вновь возвращаемся к теме Отца всех народов, то бишь, Товарища Сталина, Главного Императора и вечнобзд... то бишь, бдящего и смотрящего из окон своего кремлевского кабинета на наше это стадо.

Вот, блин, светло и легко размышлял Миша, пожирая глазами пространство, пролетающее за окном поезда, какие мы примитивные существа. Нет чтобы построить жизнь в России так, чтобы хохлы сами попросились к нам под крылышко! А вкупе с ними – болгары, сербы, греки и прочие православные типа братья. Нет: обязательно войну замутить – и заявить, что кругом враги, а в союзниках у Расеи лишь армия и флот.

 Миша Жуков – упоротый. Трое его соседей по купе – тоже командировочные. Он – оттуда, они – туда. Короче, кайф ломают. А нижнее место Миша не уступает не только потому что оно законное согласно билета. Если окончательно попустить, подняться наверх – распоясаются до положения риз. Миша немного построил эту периферийную кодлу, которая сидела в ряд напротив и терпеливо ждала, когда следующая станция, чтобы взять новый заряд для раскрутки маховичков. А ради развлечения курить выходят – и грохают дверью. В ресторане и у проводника брать не хотят, экономные, с-скоты. Провинциалов пристращать несложно. Но русских людей, особливо тех, кто хочет набухаться, не сломить ничем. Здесь и кроется тайна наших душ, не случайно поэт ведь писал: "Души прекрасные порывы!"

Станция не преминула быть. В груди ёкнуло – знакомое название: "Безродная". Гонец "особой тройки" умчался в вокзал, двое ушли курить. Миша, быстренько собравшись, вышел прочь, не предупредив проводницу. Способность к совершению спонтанных поступков – не Жуковская черта, но тут что-то нашло. Испытывая спиною весь жар ненавистных взглядов бывших попутчиков, Миша скоренько покинул перрон.

На привокзальной площади аккурат стоял рейсовый "ПАЗик", автобус двойного назначения, пригодный как для регулярного сообщения, так и для похорон. В целях погрузки гробов в заду "ПАЗика" предусмотрен соответствующий люк. На нем в некоторых местах вытерта грязь, получилась надпись: "РАИСЯ ВПЕРДЕ". Пошлость, пошлость…

Сидя против движения, Миша наблюдал лица простых людей. Они были спокойны и даже исполнены некоторого достоинства. Даже у детей и дышащей свежим перегаром кондукторши. Аборигены тоже изучали Жукова, старик в телогрейке и синей бейсболке с надписью "ЛДПР" раздумисто заключил: "Корреспондент". Никаких особых журналистских причиндалов на Мише нет, значит, на роже написано.

Дорога с той поры лучше не стала: ничтожное расстояние автобус тащился больше сорока минут. Но и водитель изощрялся, аккуратно объезжая ямы. Жуков вспомнил, что "ПАЗики" с охотой покупает Южная Африка – плантаторы и прочие эксплуататоры на них возят негров. Об этом ему рассказывали в городе Павлово, что на Оке, родине универсальных транспортных средств.

Журналистика – искусство толочь воду в решете – да так, чтобы аудитория хавала, а половина мозгов журналиста – его блокнот. За пять лет таковых сменилось наверное с полторы сотни. Миша отлично помнит: в 12 километрах от станции "Безродная" – районный центр Задротовка. Большое сильно запущенное село. Когда-то он там был, писал про одного замечательного деда. Не чудака, но подвижника. Фронтовик, прошедший от Москвы до Кенигсберга, артиллерист " сорококпятки", неоднократно раненый, имеющий два ордена "Славы", при советской власти в одиночку принявшийся восстанавливать Задротовскую церковь. Еще при совке он организовал общину и писал в епархию, чтобы прислали священника. Едва веру разрешили и даже сделали ее "духовной скрепой", старика оттерли от восстановления и забыли прошлые заслуги. Все потому что старик за словом в карман не лез и любил вставить простонародное русское слово. Когда Миша с ним общался, дед был в ссоре с очередным попом, присланным епархией. Если б такой родился в исламском государстве, из него получился бы неплохой религиозный экстремист.

Дед умел рассказывать. Может, и привирал. В частности, о том, что те коммунисты, которые вставляли палки в колеса и объявили старика умалишенным, сейчас стали крутыми и верующими. Дедуля конфликтный, все по редакциям писал. По письму Жуков и узнал про задротовского подвижника.

От полного разгрома общины в свое время спасал метод: фронтовик кидал охапку орденов и медалей на стол секретаря райкома и требовал исключить себя из коммунистов (он в партию вступил на фронте). Партийные бонзы побаивались старика и оставляли все как есть. А при переводе стрелок наших расейских путей с коммунизма на капитализм метод работать перестал. Просто районная власть подбирала послушных и неконфликтных, а всех остальных тупо сначала прессовали, потом гнобили или игнорировали. Дед попал во вторую категорию.

С дедом тогда общение было что надо – потому что Миша однофамилец полководца Победы. Старик и Сталина уважал, и в коммунизм верил, и в Бога. А уж когда хватанули по сто... ну, может и по триста "фронтовых", вообще стали закадычными друзьями. Впрочем, на всякий случай Миша так и не признался старику, что Жуков – наполовину еврей, причем, по матери. Имеется в виду не маршал, а наш журналюга.

 Далеко не всякий у нас в Расее адекватно реагирует на вопросы крови. Как-то брал Миша интервью у великого нашего живописца Ильи Сергеича Глазунова. То сразу поставил условие: у кого нет отчества – у того нет и Отечества. Беседа текла в таком примерно ключе: "Ну, вы понимаете же, Михаил Викторыч, что эти евреи..." Дальше – список некоторых дел. Тут Жуков, обладающий, к слову, вполне себе арийской внешностью, и брякни: "А я ведь тоже как бы из этих..." Нет, скандала не было. Но исчезла задушевность, а вскоре закруглился и задушевный разговор. Скорее всего Илье Сергеичу просто стало стыдно. С той поры Жуков не признается. Что тоже стыдно, ибо мама, Эмма Марковна Альбац, была очень даже приятная себе женщина и вообще работала заведующей детским садиком. А за отца Миша ничего сказать не может; он просто рос без него. Виктор Аскольдович Жуков – врач. А больше Миша не знает об отце ничего. И так, к слову пришлось: Илья и Михаил – имена еврейского происхождения. Но как же звали того задротовского деда-то как ни напрягал Жуков свое серое вещество, не всплывало – и все тут.

Церковь, когда Жуков ездил в Задротовку по заданию, так до конца и не была восстановлена. Вся в лесах, частью оштукатуренная, но в основном с голыми кирпичными стенами. Миша помнит: храм большой, чуть не третий по высоте во всей России. Священники менялись как... ну, в общем что-то на приходе никто не задерживался. Миша не забыл слова деда: "Церковь стоит на силе веры каждого из нас..." При этом сам старый солдат любил в разговоре вставить крепкое русское слово. Что думал – то и говорил. Таким всегда нелегко.

Так вот... ни имени-отчества, ни фамилии героя своего давнишнего материала Жуков так и не вспомнил. Еще пять лет назад он здорово заплутал в Задротовке, раскинувшейся на холмах, изрезанных оврагами, выискивая дом старика. Но Миша надеялся на наш русский авось. Ну, и на свой далеко не самый тупой язык, который всегда покамест доводил куда надо. В журналистской практике Жукова этих райцентров было столько, что все они начали вливаться в нечто общее и неопределенное. Да и как иначе, ежели везде Ленин, улицы Луначарского и Цурюпы, рынок и автостанция?

К слову, Задротовская автостанция осталась на прежнем месте, на широкой центральной площади, под сенью того самого храма. Храм за пять лет не изменился. Все те же леса, разве только сильно обветшалые и, кажется, работы вовсе не продвинулись. Старухи лениво подметали пыльную площадь, бомжового вида мужички складывали в ящики из-под телевизоров, прикрепленные к шасси детских колясок мусор. Сегодня четверг, похоже, был базарный день. Обычно в райцентрах после базара жизнь замирает до понедельника.

 Миша спросил о гостинице у попутчика в кепке "ЛДПР" тот скуксился, но снизошел до ответа:

– Была. Закрылась. – И посмотрел в лицо Жукова с заметным сожалением.

Да, действительно: входная дверь на одноэтажной каменной постройке с разбитой вывеской "ВОСХ.." была на ржавом замке. Похоже, заведение нихт функционирен с дня отъезда Жукова из Задротовки пятилетней давности.

Солнце между тем нырнуло за дома, близились сумерки. Мише решился прервать размеренные движения одной из бабок:

– Мать... – (Чуть не добавил: вашу) – А вот тот дедушка, который все вот это восстанавливал... он... где? – И указал на храмину.

Женщина приставила метлу к ноге как будто она постовой, пристально упулилась в Жукова.

– А на што он тебе? – Наконец изрекла она.

– Знакомы.

– С кем?

– С дедушкой.

– Каким дедушкой? – Старуха намеренно поставила Жукова в неловкое положение. Действительно: если ты знаком – назови хотя бы имя. Ну, как этой ведьме объяснить, что таких стариков Мишиной журналистской практике – как березовых ветвей в ее венике.

– Забыл имя. – Честно признался Жуков. – Давно это было.

–  А-а-а... понятно тады. – И бабка замолчала.

– Ну, так...

– Сынок... – Старуха вышла из оцепенения. – Ты вона туда иди, два оврага перейдешь – там и спроси.

"Вот, бисово отродье, подумал Жуков, издевается еще..." Но надо было поспешать, а то скоро стемнеет. Времени тратить на все эти издевательские беседы неохота. Бабка дала направление – значит скорее всего жив. Двинулся в указанную сторону, силясь вспомнить старые факты. Тогда она и вправду, кажется, перебирался через овраги.

Вдруг – абсолютная тишина. Миша аж испугался: оглох. Резко обернувшись, Жуков увидел, что мужики и бабы, замерев наподобие терракотового воинства китайского императора, провожали его сожалетельными взглядами.

Волосатая гора

За вторым оврагом из одной точки начинались сразу три улицы. «Языки» так и не встретились, а зрительная память вновь не выручила. Стала наклевываться легкая паника: весна, ночи трескучие, а ночевать где-то надо. В принципе Миша через всякое проходил – опыт. Однажды он попал в городок Куртамыш (это Курганская область) в декабре, в тридцатиградусный мороз. Надо было ехать в село Вилкино, транспорта нет в принципе, а селение вымерло уже в пять вечера. И ничего – ночь провел на посту ГАИ, да еще и водочки с ментами хватанул. Тем более при Жукове всегда есть такие волшебные бумажки, которые обмениваются на товары и услуги.

Миша не стал суетиться, просто сел на пенек у перепутья, достал из рюкзачка пирожок и принялся неторопливо уминать. О вот появился человек. Он представлял собою маленькую круглую бабу в телогрейке и цыганском пуховом платке. Поднимаясь со дна оврага, женщина с любопытством изучала Михаила.

Дождамшись, Жуков неторопливо объяснил ситуацию, сказал, что заплатит вперед. Мадам с усиками (представилась Клавой) вняла и сказала:

– Ну, что ж... бывает. Ладноть.

Вот она, святая русская простота! Без церемоний и понтов. Это тебе не столица или какая-нибудь Европа. Пока шли улицею (правой из трех), Миша расспросил о старике. Женщина все и рассказала: дядя Лёня (о, Господи, и как Миша мог забыть!), Леонид Петрович Ходырев, помер два года назад. Дом его, на той улице, которая слева, сейчас разваливается, ибо жена скончалась давно, сын пропал неизвестно где, а других родственников не оказалось. Жуков тогда не интересовался личной жизнью старика, ленив и не любопытен.

– Что ж таким людям и без охраны надо в наших краях? – Спросила Клава.

Миша и не знал, что сказать. Правду – что повиновался спонтанным чувствам? Нет уж. Соврал, что отстал от группы и сообщил правду о закрытой гостинице и о том, что хотелось повидать старика, о котором когда-то писАл.

– Повидаешься. – Утешила Клава. – Мы тебе устроим.

Двусмысленность Миша пропустил мимо ушей. Расея – страна большая, велик когнитивный диссонанс между сотнями разновидностей региональных культур. Трудно разобрать с ходу, что за месседж несут аборигены.

Клава впустила Жукова в низкий деревянный зеленый домишко. Войдя, журналист замер. На него уставились сразу несколько пар человеческих глаз, да еще и зенки котяры. Картина Репина.

– Здрасьте. – Произнес Миша виновато.

Обитатели промолчали. Миша идентифицировал троих детей и Лысого мужика в возрасте.

– Внуки. – Представила Клава. – Маша, Марфа, Петя. Этот – мой брат Матвей Иванович.

Руки Матвей не протянул, глядел смурно. Малышня тоже зырила явно недоброжелательно.

– Очень приятно, Клавдия Иванна. – Мише захотелось сказать что-то хорошее хозяйке – по крайней мере за гостеприимство.

– Лукьяновна. – Поправила Клава. –  У нас разные отцы. Но я по батюшке не люблю, просто Клава – и все. Спать будете вон там... – Женщина показала темный уютный куток.

– Так чего вы корреспондент? – Строго спросил Матвей.

Странно, о том, что Миша – журналист, не было произнесено ни слова.

– Не слушайте вы эти его замашки. Мотя в органах служил, в Чечне контузило, теперь инвалид.

Жуков готов был вспылить – не любит он этих энкавэдэшных замашек. Но внял Клаве, спокойно, как доктор врачу, кой-чего о себе доложил. Лысый слушал с бегающими глазами, как будто он пойманный злодей. После чего выразился:

– Петрович, значит, дядя Лёня. Тут же у нас целая шекспировская трагедия случилась. Клавка не рассказала?

Сестра посмотрела на брата укоряюще. Тот скуксился, виновато пробормотал:

– Да ладно те... Ну, что, Масква, пшли посмолим.

Миша давно бросил. А вот выпить хотелось. У Жукова всегда с собой энзэ, чекушечка. Много раз спасало, особенно от холода – и это несмотря на то, что врачи доказывают: водка не согревает, а всего лишь повышает порог чувствительности к стуже.

Естественно, Миша был заинтригован. Да и к тому же эта Задротовка, своеобразный "город Зеро" чем-то напоминал театр абсурда. Да тут еще какие-то шекспировские страсти.

Мотя не отказался, даже достал из тайника стакан. У нормального мужика всегда должно быть из чего выпить. Хватанув и затянувшись (от света сигареты зловеще осветилось лицо) Тимофей изрек:

– А смерть прядеть – памярать бум.

– Есть у нас еще дома дела. – Сострил Миша. – А похоронен он где?

– Кто?

– Старик.

– А-а-а... Ну, я завтра покажу. Перед началом... этого... шоу.

Путано, не совсем внятно Мотя доложил историю последних пяти лет. Дядя Лёня оставаясь непримиримым оппозиционером, привадил откуда-то некого мужичка, которого зовут Алексий. Или он сам привадился – хрен его знает. Лет ему около тридцати, а может более того. Та община верующих, что спервоначалу собрал Петрович, раскололась. Одна часть осталась с очередным присланным епархией попом, с которым старик как всегда общего языка не нашел, а вторая скучковалась вокруг этого Алексия. Сначала в шутку, а после уже и не шутя парень получил кликуху "Пророк". Язык подвешен, убедителен, великоречив. Что еще надо успешному политику? Ах, да – беспринципность. Но потому пророк и не политик.

Никто не понял: то ли у парня харизма, а, может, прелесть. На последней версии настаивал крайний (по очередности засылов в задротовскую глушь) поп. Для священников почти забытый Богом райцентр – ссылка. А для Пророка... может, тоже ссылка, но неясно, от какой организации. Внешность у Алеши смазливая, длинные волосы, бородка, стать и все такое. Среди поклонников Пророка преимущественно крутились поклонницы, женщины с несложившейся личной жизнью. Само собою, по Задротовке поползли слухи сексуального характера.

– Допрыгался Алеша Божий человечек. – Заключил Мотя.

Жуков не стал уточнять, до чего. Опыт подсказывает: надо слушать – человек сам все доложит.

Оно конечно, водка конектит пипл, но и раскручивает маховичок. Само собою, двухсот пятидесяти для двух желудков оказалось недостаточным вливанием. Взяв у Жукова спонсорскую сумму, Мотя смотался к какой-то Зойке и принес поллитру. Миша, понюхав из стакана, передернулся: сомнительное паленое пойло. Боясь обидеть человека с посттравматическим синдромом, хватанул. Поперхнулся, все вылилось наружу.

– Не в то горло вошло. – Оправдался Жуков.

– Наверно мало упражняешься. А на шоу ты попамши удачно. Вона за тем оврагом у нас гора, называется Волосатой. Называется так потому как обросла как пезда. Вот завтра там будет финальный такскаать акт. Посмотришь, корреспондент.

– Акт чего?

– Таво. Алексия этого того завтре. И па-де-лом. Неча тут у нас разводить всякое.

Очень скоро Мотю изрядно развезло Он уже нес какой-то бред. Вот тебе и покурили.

...Когда вернулись в дом, прям заметно было, что Клава готова наброситься на брата с кулаками. Но постеснялась чужого человека. Да к тому же дети уже спали. Или не спали, лежали молча заткнувшись. Мише хотелось еще и засосать пивка. Но не было. Но он и без того провалился в забытье.

Проснулся среди ночи потому что кто-то его трогал. Сквозь тюль пробивался свет взошедшей Луны, в котором Миша угадал Клаву. Она была отвратительно нага. Женщина прошептала:

– Тс-с-с...

Она стояла на коленях, большие груди белели как две дыни. Распущенные волосы закрывали плечи, исполненные чем-то вечным глаза светились нехорошим...

– Я вообще-то имею привычку хранить верность жене. – Так же заговорщицки прошептал Жуков. Он солгал, нет у него такой привычки. Хотя жена в общем-то имеется. Но Мише было страшно.

– А ты запросто, без привычки... Все спят – никто не...

Миша привстал, опустил ноги. Клава обняла его колени, будто она рабыня какая-то. Ну, совершенно неловкая ситуация. Разве она не понимает, что просто непривлекательна? О, Господи, сказал себе Жуков, и что же мне с тобой делать...

– Хорошо, хорошо, встань... – Тихо и примиряюще произнес Миша. – Давай просто поговорим.

Он набросил не Клаву одеяло. Та покорно устроилась рядом. Из глубины ее глаз текли слезы. Понятно, подумал Жуков, хочет мужского тепла. Рядом прыгнул еще и кот, начал с мурлыканьем втираться.

– Муж-то где?

– Муж... объелся груш... – Клава грязно выругалась на мотив караганды.

– А дети – чьи?

– Дочкины. Она у вас, в Москве. Решает тему личной жизни.

– И отец детей, надо полагать, там же, где и твой муж.

– Ну почему. Он в тюрьме. Вторая ходка. Не повезло нам с ним.

– Ты счастливая. Трое внуков. – Вообще Миша намекнул, что Женщина уже в возрасте, пора и окститься.

– Ага. И этот. Обалдуй. ты зря это с Мотей. Он неделю теперь просыхать не будет. Придется тебе спонсировать.

– Ладно. А он чё без семьи?

– Непутевый. Да и не всем в жизни везет.

– Это точно.

– Так-то он нормальный. А капля попала – дурак. На войну уходил, не пил...

– Я тоже.

– Погоди... – И Клавдия впилась своими глазами в Мишины. Жуков понял: ей хотя бы ощутить мужика-то. Он склонился и прикоснулся своими губами е ее влажным губам. Клава отстранилась. Скидывая с себя одеяло, обмолвилась:

– Эх, Миша, Миша... скоро у нас будет весело. Выспись.

Заснуть Жуков больше не смог. Вот если б под бок легла прекрасная пейзанка, Миша бы точно не вспомнил про гименеевы узы. Как там гласит народная мудрость: мужик как пес, пять шагов от дома отошел – и он уже ничей. Скорее сработало элементарное отвращение: неизвестно какие Венерины подарки в этой караганде.

И сколько лет этой Клаве-клавиатуре: сорок, шестьдесят? А вдруг – ведьма? Дал бы ей – как в мрачной фантазии Гоголя оседлала бы – и давай кружить над Волосатой горой! Эта гора представилась Жукову каким-то исчадием, над которым порхают потные голые бабы. Уф-ф-ф...

Оно конечно, на улице не остался – и то слава Богу. Сам бросился в авантюру, пенять не на кого. А может вообще хозяйка просто хотела ублажить гостя? По местным меркам Миша отвалил за ночлег приличную сумму. Как говорится, рыбку съела, ну, а то что никуда не села... да пусть так полежит.