Текст книги "Карта русского неба"

Автор книги: Геннадий Михеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 31 страниц)

– Сердца есть всегда. Ты просто оказался в неудачное для тебя время в неудачном месте. Такое бывает.

– Что ты говоришь! Творец всегда творит, в какой бы ж... то есть, в какой бы ситуации он не оказался. Он как зеркало, показывающее людям их достоинства и пороки.

– Вот я и говорю: нет здесь никого, кто мог бы в тебя всмотреться. Ну, если ты, конечно, представил, что ты – зеркало...

– Ты узко мыслишь пацан. Писатель отправляет послания на много поколений вперед. И он бьет во все колокола – чтобы, значит, самовыразиться.

– Та неправ. – Раздумчиво произнес мальчик.

– Это с чего это ты?

– Звонарей полно. Всяк горазд звонить. Особливо на Пасху, в праздник весеннего пробуждения всего светлого. А колоколитейных мастеров, знающих секрет колокольный, почти не осталось. Ты никогда не задумывался: кто тот мастер, который отлил? Ну, в смысле, колокола твоей души.

– Я как-то больше думаю о судьбах всего человечества. Ищу сермяжную правду.

– Странный ты. Правды искать не надо, ее даже идиоты знают. А надо почитать колокололитейного мастера, который вложил в тебя секрет.

– Простоты.

– Ты о чем?

– Да так… о своем, сокровенном. О простоте нашего бытия, которая проглядывает сквозь сложности понимания.

– Мне кажется, вы, взрослые, специально придумываете лабиринты и заморочки, чтобы не видеть правды.

– Ты говоришь о бытовой правде. А писатель сообщает правду художественную. Сочиняет вымысел, над которым и плачут, и смеются. Моя сверхзадача – использовать свой колок... тьфу – то есть, талант. Так значит, моим почитателем ты не будешь...

– Почему. Ты умрешь. Случайно найдут твои рукописи, восхитятся, издадут. Ты получишь посмертную славу. Хотя бы из любопытства твои сказки прочитаю и я. К тому времени я наверняка научусь читать.

– Я не пишу сказок. Я – серьезный литератор.

– Жаль. Я сказки люблю. С приключениями.

– Не. Я так мелко не плаваю. Не хватало мне еще стать сказочником.

– Вот если бы ты умел сочинять сказки, я может у тебя и остался бы. А так – прощай...

И мальчик, насвистывая, двинулся дальше.

– Эй, пацан! – Окликнул его писатель. – Не свисти, денег не будет.

Как много незнакомых слов, подумал мальчик. Без этих самых бенек жил – и все было не так и плохо. А придут беньки – неизвестно что принесут...

И мальчик ничего не ответил писателю.

– Вот, хорошо! – Удовлетворенно произнес тот. – Состоялась моя творческая встреча с моим будущим читателем. Лиха беда начало!

Музыка, подумал мальчик, как-нибудь обойдется без твоих этих бенек. Уж не знаю, право, буду ли я читать, но писАть – на за какие коврижки!

В следующей деревне обитал алкоголик. Ему повезло, ибо вымершие его земляки некогда промышляли винокурением, и после них осталось зелье. Остатки жизни алкоголик посвятил уничтожению стратегических запасов. Впрочем, таковому занятию он отдавался и до напасти, изничтожившей односельчан. Отсюда вывод: алкашей никакая зараза не берет. Здоровье у алкоголика оказалось крепким, другой бы пять раз загнулся от цирроза печени или какой-нибудь язвы. Этот человек явно оказался в нужное время в нужном для него месте.

– Здравствуй! – Радостно воскликнул мальчик, завидев алкоголика.

Тот приподнял голову, попытался проморгаться, скуксился, неопределенно произнес:

– О! Белочка.

– Я не белочка. Я мальчик.

– И мальчики кр-р-рававые в глазах...

– Где кровь?

– А?

– Очнись, дядя.

– Подожди, видение... – Алкоголик налил стакан. Опрокинул в глотку, при этом донеслись утробные звуки. Улыбнулся как младенец, протер красные глаза, сфокусировал взгляд на пришельце. – Ага. Ты – реальность. Угадал?

– По– честному, не знаю.

– Значит, не уверен.

– А ты?

– А я – пью.

– Почему? – Пытливо испросил мальчик.

– Я пь-и-ию потому что мне стыдно за нашу с-т-тр-р-ану.

– А почему тебе за страну стыдно?

– Потому что в ней пь-и-ют. И вообще – за дер-р-ржаву обидно.

– Замкнутый круг.

– Петля Мёбиуса. Закон Вселенной. И кстати: разве ты не знаешь, что истина в вине?

– Чьей вине?

– Не чьей, а в каком. Алкоголь – аква вита, вода жизни. Омар Хайям это очень даже хорошо понимал.

– Но ты же не всегда пил.

– Когда-то я был учителем. Географии. А потом пришлось пропить глобус.

– Чего?

– Глобус не бывает "чего". Это модель нашей планеты.

– Понятно. Ты значит планету пропил.

Алкоголик налил чуть больше половины стакана. Заглотнул. Крякнул. Глаза его просветлились. Теперь уже он закусил. Луковицей. Затянул:

– А-а е-если б было море во-о-одки, стал бы я-я-я под... Стоп! Какую планету? Глобус – не планета. Это модель планеты.

– А что такое – модель?

– Ну-у-у... как бы типа то что есть на самом деле. Только ненастоящее.

– Так ты своим ученикам объяснял?

– Я рассказывал ученикам об устройстве нашей планеты. О том, какие чудеса бывают на Земле, какие народы на ней обитают, о морях, реках, горах, землетрясениях и прочих катаклизмах.

– Как интересно! И ты все это знаешь?!

– Забыл. Давно это было.

– Я понял, ты – модель человека.

– Почему...

– Потому что ты ненастоящий. Ты типа человек.

– Я – типа? – Возмутился алкоголик. И гомерически рассмеялся. Когда истерика прошла, он ударил себя в грудь и гордо произнес: – Глупь несуразная. Да перед тобой самый человечный из всех людей.

– Из всех?

– Конечно! Вся мировая литература воспевала алкоголь в разных формах. Даже Иисус наш Христос на свадьбе в Кане Галилейской превратил воду в вино. Заметь: не вино в воду, а наоборот! А ты говоришь: модель. Как учитель географии в отставке ответственно заявляю: мировая экономика держалась и все еще держится на торговле вином и… прочей всякой дури. И даже более того: все революции начинались после того как правящий режим вводил сухой закон. Вот.

Мальчик не стал доносить алкоголику о том, что де ему известен секрет колокольный. Наверняка данному, с позволения сказать, человеку эта тема неинтересна.

– С тобой неинтересно дружить.

– Как? Ты меня не уваж-жаешь?

– За что? У тебя все крутится вокруг вина. Для тебя вино – религия. А ведь ты был учителем.

– Несчастное стечение обстоятельств. Влюбился в свою ученицу. И она в меня. Люди не поняли. Прокляли, нас навеки разлучили. В общем, нет повести печальнее на свете. Так я з-запил. Вот.

– И ты не боролся за свою любовь?

– С кем? Против лома человеческой морали приема не существует. Впрочем, теперь уже неважно. Ее нет – а я – з-здесь.

– Но твоя возлюбленная смотрит сейчас на нас с небес и все видит. Разве ты хочешь, чтобы она видела тебя таким? Да и все твои ученики – тоже.

– Ты ув-верен?

– Только предполагаю. Но точно знаю: за всеми нашими поступками внимательно следит Бог. И каждому воздает по вере его.

– Ты не по годам умен, мальчик. Ну, если все так... скажи: что делать?

– А ты сам спроси у Бога. Когда перестанешь видеть белочек.

– А если такое не случится никогда?

– Если, если... учитель – ты. И бывших учителей не бывает. Мне тут один сказал, что все таланты – от Бога. Если ты, учитель, не знаешь, что делать, откуда мне знать, ребенку.

– И все-таки ты – белочка.

– Так перестань меня видеть! Прощай...

В центре следующей деревни возвышалась гора железок. Возле нее согнувшись что-то царапал, то и дело обмусоливая химический карандаш, маленький человек. Его язык был устрашающе синим.

– Приветствую! – Произнес мальчик.

Человек не отреагировал. От перевернул лист, что-то пересчитал, тыкая воздух карандашом, и снова принялся чиркать знаки.

– Здравствуй! – Снова воскликнул мальчик. Правда его передернуло: неужто снова овладетый Музой?!

– Не мешай! – Буркнул худой. – У меня бизнес-проект.

– Без нас – что?

– Биз-нес. Я деловой человек. Дело делаю.

– Здорово! Полезное?

– Вот, муха. – Деловой человек отвечал, не отрываясь от своего дела. – Иди куда шел.

– Прямо вот так?

– А как еще... гуляй.

Мальчик пошел, но через несколько шагов остановился и оглянулся. Сгорбленный человечек по сравнению с кучей железок казался муравьем.

– А я секрет колокольный знаю! – Внезапно озарившись, воскликнул мальчик. – Из некоторых металлов можно отливать колокола.

– Худой встрепенулся. Напрягся. Повернувшись к страннику, вопросил:

– А кто отливать будет?

– Если мы подружимся – то мы.

– М-м-м...

– Я знаю, знаю как. И глину подходящую отыщу, и произведу правильный замес.

– Не врешь?

– А зачем.

– Надо бы нам составить договор.

– О чем?

– О совместном ведении бизнеса. Чтоб, значит, мы, партнеры, не кинули друг друга.

– Куда?

– Никуда. Просто теперь кругом одно кидалово. Ах, да: нам еще и бизнес-проект сладить надоть.

– Без него отливать нельзя?

– А смысл? Кому ты все это продашь...

– А просто так дать? Без про даже.

– Откуда ты, наивное дитя?

– Из деревни колокололитейщиков.

– Где питаются духом святым.

– В том числе и им.

– Еще расскажи, что у ваших литейщиков крылья росли. У тебя нет крыльев случайно? А нут-ка поворотись ко мне задом...

– Не буду. Крылья – птичья привилегия. А у человека – мысли. Колокола – дело ясное. А в чем этот твой биз-нас?

– Когда вся эта катавасия пройдет, народонаселение пойдет в рост. Людям надо будет что-то строить. И тот металл, который я по деревням собираю, будет расти в цене. И да. Твой это колокольный секрет – ноу-хау. Его можно задорого продать. Интеллектуальная собственность.

– Про дать, про дать... пожалуй, ты и маму родную про дашь.

– Слушай, пацан. Достал уже. У меня стартап, а ты с философией. Если не хочешь создавать совместное предприятие, шагай себе мимо.

– Кассы.

– Что?

– Да ничего. Желаю тебе...

– Себе пожелай. Сметки и всего такого. Да иди уж... пустобрех...

Мальчик покидал деревню со сквалыгой с чувством досады, будто оплеванный.  Или просто коса нашла на камень? Конечно, деловой человек прав: дело надо делать, а не языком чесать. Только одно "но": человек оказался не в том месте не в то время. Эту гору железа надо ведь куда-то сбыть. Ежели край и впрямь опустел – кто купит? А возрождения края дядька может и не дождаться. Да, колокололитейные мастера работали небесплатно. Но никогда – ни от родного отца, ни от других колокололитейщиков – мальчик не слышал слов о выгоде. Может, взрослые скрывали от детей, что они такие же алчные, как и этот деловой человек? Но если так – лучше бы тогда и не родится вовсе. Печален мир, в котором все только и думают о том, чтобы урвать.

Через три безлюдные деревни мальчик пришел в селение, в котором человек, одетый наподобие волшебника (почему-то по мальчиковому представлению все волшебники – как добрые так и не очень – должны ходить в строгих костюмах) наводил своеобразный порядок. Этот худой высокий мужчина расхаживал по деревенской улице и мел ее березовым веником. Вздымалась пыль, костюм метельщика имел цвет дороги, а сам этот человек выглядел отрешенно.

Хотя дома сплошь покосились и просели, дворы выглядели ухоженными, там даже были скощены травы, а из земли проглядывала веселенькая отава. Общее впечатление: наводится марафет на мертвеца. Уж мертвецов-то мальчик в свое время увидел вдосталь. Поэтому в чем-то он взрослее взрослого.

 Все-таки вид этой деревни порождал светлые чувства. "Какое милое место! – Подумал мальчик, – Даже если этот человек не волшебник, он без сомнения великий дворник".

– Бог в помощь! – Воскликнул мальчик, подойдя к метельщику.

А волшебный дворник все мел, будто мальчика нет. Неужели он сошел с ума, встревожился наш путник. Тот, предыдущий, сдвинулся на коммерции, этот – на порядке. Пьяница сдвинулся на почве вина, писатель – на литературе, а у Царя – так вообще мания грандиозо. Где-то мальчик слышал (очень-очень давно), что существуют сумасшедшие дома. Что это такое, он толком не знает, а посему вполне резонно предположить, что мальчик нагадано попал в сумасшедший дом. Ну, или край безрассудных.

– Ау! – Еще раз окликнул мальчик метельщика. – Ты меня слы-ы-ышишь?!

Дворник остановился с высоты своего роста стал пристально вглядываться мальчику в лицо. Столь пронзительно, что мальчик на несколько мгновений пожалел, что оставил родную деревню колокололитейщиков.

Дворник не отвечал. Даже непонятно было, доходит ли до него смысл сказанного. А может – глухонемой?

– Бога нет. – Спокойно и неожиданно произнес дворник.

– Смелое утверждение. – Парировал мальчик. Он чуточку обрадовался тому, что метельщик высказал хотя бы что-то внятное. Пусть и противное мальчиковым представлениям о мироздании.

Долговязый отвернулся и принялся снова вздымать пыль березовым веником. Мальчику показалось, что подметание дороги – все же не совсем осмысленное занятие. Такое впечатление, что человек работает просто ради движения. Он же не знает, что многие так делают и в т.н. «цивилизованном» мире – это называется «фитнес». Понаблюдав с расстояния, на котором пыль не лезет в глаза, за неспешными манипуляциями метельщика, он вновь обратился к долговязому:

– А я секрет колокольный знаю.

Тот снова остановился. После длительной паузы, опять изучив мальчика, изрек:

– А я знаю тайну миропорядка.

– Интересно. И в чем она.

– Ни в чем.

– Разве бывает тайна, которая ни в чем?

– Еще как бывает.

– Не понимаю тебя.

– Понимать не надо.

– А что надо?

– Знать.

– Разве можно не понимая знать?

– Ты знаешь, как устроен мир?

– Вовсе нет.

– Но ты с этим живешь. Значит, знаешь, зачем.

– Живу потому что просто живется.

– Вот видишь. Ты знаешь, что надо жить, хотя не понимаешь, для чего.

– Так Богу угодно. А ты даже в Бога не веришь.

– Я верю в себя.

– И ты себя ни разу не обманывал?

– Такого не было.

– Ну, хорошо. Твоя деревня подвластна Тлену. Видишь: дома разваливаются.

– И что?

 – И зачем ты тогда здесь все метешь? Ведь рано или поздно тебе придется прибирать пустырь. Тебе тогда надо будет обмануть себя.

– Чтобы мести.

– Мести чтобы мести... Масло масляное.

– Да. А живем мы для того чтобы жить. Сам же сказал.

– И говорим для того чтобы говорить.

– Именно. Лучше мести, чем метаться.

Долговязый снова принялся махать метлой. Мальчик еще раз попытался привлечь внимание метельщика, но на сей раз тот не отвлекся на болтовню. Печален был образ метущего человека. Но, видимо, мятущийся и впрямь более жалок.

С таким человеком, размышлял мальчик, и в самом деле можно было бы подружиться. Да, он не в себе, одержим подметанием пыли. Немногословен, едок. Зато с ним замечательно было бы молчать. Каждый занят своим, и вроде бы двое рядом. Может, деловой человек и прав: пустобрехать скверно. Только с его без-нас-проектами как-то неуютно. А с дворником все же комфортно – даже несмотря на то, что он тоже своего рода деловой человек. Путь даже и не верит в Бога.

Да, рассудил мальчик, это человек как минимум самодостаточен. Ему ничего не надо, ибо он все нашел. Одна несуразица: не станет дворника – деревня метельщика станет такою же, как все. Она и так уже жертва Тлена, но хотя бы отличается макияжем. Вот если бы в этой деревне появились еще и плотник, печник, булочник, молочник, лекарь, сказочник и прочие Мастера – вот это было бы селение! А так – сплошная сумятица.

На окраине следующей деревни промеж двух сосен раскачивался гамак. В нем возлежал толстый человек. Ну, очень толстый – прямо гора сала. Сосны почтенно прогибались в такт качанию. Приблизившись, мальчик увидел, что толстяк дремлет. Жирные губы извергали утробный звук. Мальчик, в котором, как и во всяком ребенке, живет бесеныш, сорвал травинку и пощекотал волосатый нос.

Толстяк чихнул. Мальчик разливисто засмеялся. Взрослый открыл глаза, выпучил их наподобие рыбы и спросил:

– Ангел?

– Нет. Пока еще нет. – Честно ответил мальчик.

– А я – мыслитель. Когито эрго сум.

– Трудное у тебя имя.

– Ха! – Толстяк с немалым усилием, кряхтя принялся выбираться из гамака. Мальчику показалось, прошла вечность, прежде чем очередной странный тип принял вертикальное положение. Гипотеза о мире, который населяют лишь ненормальные – хотя слово "гипотеза" мальчику еще не было знакомо – нашла очередное подтверждение. – У-ф-ф... А похож на ангела. Смеешься ты звонко. Давно не видел детей. Думал, вас уже и не существует.

– Я тоже долго не видел взрослых. А теперь вот довелось.

– Все относительно. Люди до конца своих дней остаются детьми. То есть, наивно верят в чудо.

– Ты мыслишь об этом?

– Да обо всем. Потому что мышление – единственное, что отличает нас от животных.

– А вера?

– Бог зверей – голод. Он ими управляет и заставляет свершать поступки. Вера в Бога Голода у животных очень даже сильна. Поскольку Голод действует и на нас, людей, следовательно, мы тоже отчасти звери. Но наш Бог так же порождает в нас несколько иные психические процессы. Ибо имя нашего Бога – Духовный Голод. "Не сытое чрево обещаю вам, но вечный Голод Духа". Читал ведь.

"Пустобрех. – Подумал мальчик. Да к тому же, как и все жирдяи, вечно страдающий от голода".

– Я читать пока что не умею. – Ответил мальчик. – Не у кого было научиться.

– А вот это хорошо. Потому что книги на самом деле мешают самостоятельно мыслить.

– Разве ты книг не читал?

– В том-то и дело что да.

– Да – да или да – нет?

– Чаще всего просто смотрел в книгу чтоб только разглядеть эту… свою мыслеформу.

– А я слышал, книги – кладезь знаний.

– Дружок... все что надо знать о жизни, ты уже знаешь. Когда станешь читать, ты начнешь забывать. И чужие идеи выдавят твои собственные мысли. По сути, они убьют в тебе личность.

– Значит, у тебя своих мыслей уже и не осталось.

– Это беда.

– И ты существуешь за счет чужих мыслей.

– Именно так, мальчик. Та философия "у-вэй", которую я исповедую, придумана вовсе не мною.

– А что такое – философия у... как ты сказал... бей?

– Та задал два вопроса. Философия – любовь к размышлениям. "У-вэй" – идеология сказки. Что бы ты не делал, все выйдет как задумал сказочник.

– Разве мы – герои сказки?

– Нет. Мы – персонажи сказки, одни из.

– Твое "у-вэй" – тоже выдумка сказочника?

– Прелесть нашего мира в том, что никто не знает достоверно, кто он, зачем это ему и чем все закончится. Интрига.

– Надо же... одно время я думал, что и я, и все сущее – лишь фантазии цветка, который меня любил.

– У тебя поэтический дар, мальчик. Тебе надо сочинять.

– Пообщавшись с писателем, я твердо решил: сочинять не буду никогда.

– Каждый из нас что-нибудь себе – да воображает.

– Но ведь и колокольный секрет – не моя выдумка. А вдруг мы созданы не для того, чтобы выдумывать, а ради сохранения...

– Ты уверен, что секрет колокольный – не твоя выдумка?

Мальчик замялся. Он ведь не настолько наивен, чтобы признаваться во всем.

– Вот именно, – продолжил толстяк, –  да – по большому счету ни что не ново под Луной, но всякий раз мы придумываем полутона. Изобретаем нюансы. Один мыслитель жил в бочке на берегу моря, другой обитал в золотом дворце. Я вот подвисаю между соснами. А по большому счету мы все трое придерживаемся одних и тех же принципов. Ничего не надо делать – все само собою образуется.

– Тебе не кажется, что все образуется вне зависимости от того, будешь ты что-то делать – или наоборот?

– На самом деле я кое-что делаю. Под моим весом прогибаются вот эти две сосны. Я влияю на мир даже при минимальном воздействии.

– Значит, твоя философия неправильная.

– И в чем же...

– Потому что ты хотя бы что-то делаешь просто потому что существуешь.

– Именно что существую. Мне остается только мыслить. Вот сбросить бы мне лет эдак тридцать и килограммов хотя бы восемьдесят! Я бы тогда может и пошел бы с тобой. Но, видишь ли, бытие определяет сознание.

– Вот видишь... ты занимаешься одним – а мечтаешь о другом.

– Угадал.

– Значит, твоя философия у-бей...

– У-вэй.

– Да, прости. Так вот, твоя эта философия – лишь средство самоуспокоиться.

– Скорее всего ты прав.

– Смею предположить, такова любая философия.

– Ты все время бьешь в яблочко.

– А ты не думал, что просто надо поменьше кушать и побольше двигаться?

– Скорее всего, я тебя не удивлю, сказав, что и это – тоже философия.

"Да, – подумал мальчик, – именно такая философия у соседа толстяка, метельщика".

– Неужели нельзя жить просто так, без всяких таких философий?

– Ты подумал, "когитотэрготсум" – мое имя. Это на самом деле мое кредо: я мыслю – значит я существую. Мальчик! А давай здесь жить вместе! В моей деревне обитали купцы, после них осталось столько провизии, что нам на сто жизней хватит! Будем праздно философствовать, вести диалоги в платоническом стиле.

– Ни в плутоническом, ни в каком другом ничего вести не хочу. Мне бы хотелось с кем-нибудь дружить.

– Разве диалоги – не дружба?

– Нет. Это словоблудие.

– Как знаешь, как знаешь... а ведь две головы – лучше чем одна.

Толстяк бухнулся в гамак. Сосны подались. Одна из них треснула – и повалилась. Мыслитель нехорошо выругался.

– Вот все твое у-вэй. – С укоризной произнес мальчик.

– Ты ж-жестокий. – Прокряхтел толстяк, с трудом подымая свое бренное туловище. – У меня может травма.

– Это точно. – Бросил мальчик на прощанье. Он действительно не испытывал к этому человеку ни малейшего чувства жалости.

С немалым волнением мальчик ступал в село. Что это именно село, путник осознал, увидев церковь. Впервые в своей жизни мальчик созерцал настоящий храм. Да, торчащее на горушке строение значительно обветшало, несколько покосилось, но у него была колокольня. А колокольня – это дом для колоколов.

Взойдя на верхотуру, мальчик с сожалением обнаружил, что колоколов нет. Лишь только один язык величественно валяется на полу. По языку видно, что он принадлежал колоколу пудов на сто. И лишь только унылый ветер гулял под сводами.

Оглядев окрестности, мальчик не заметил в селе людей. Зато хорошо была видна долина реки, вдоль которой тянулась вдаль цепочка деревень – тех самых, по которым маленький странник недавно прошел. Велика ты, Матушка-Расея!

Мальчик, легко вздохнув, спустился на грешную землю. В сам храм заходить что-то не захотелось; мешала почтительная боязливость. Он побрел одичавшей улицей, ища, где бы можно переночевать. Столь насыщенный день близился к завершению, да уже и слипались глаза.

– Стоять! Руки вверх! – Услышал вдруг мальчик резкий окрик.

Он выполнил приказ. Из-за перекошенного угла сарая вышла женщина. Воинственен был ее вид: огненно-красные волосы, кожаные штаны, патронташ через плечо, на поясе висит большой нож, в руках – громадное ружье. А взгляд – как у дикого кабана. И все-таки это была женщина.

Подошла чуть не вплотную, мальчик даже чуял ее терпкий запах, напоминающий давно ушедшее. Строго спросила:

– Ты кто?

– Мальчик. Я секрет колокольный знаю.

– Вижу, что не девочка. Хотя... Но ведь у тебя должно быть имя.

– Было когда-то. Бориска. Но прошло столько времени, что я стал и забывать.

– Откуда ты?

– Из деревни колокололитейщиков. Все померли, один я остался.

– Куда же ты идешь, отрок?

– Друга ищу.

– Какого такого друга. Тута приятелей нигде нет.

– Любого.

– Нашел где искать.

– А где еще?

– В караганде.

– Расскажи: где караганда?

– Эх, ты... наивняк. Тьфу – забыла. Как тебя там...

– Бориска.

–  А я – Ева Вторая. Последний воин Расеи.

– Ты воюешь?

– Я защищаю.

– Что?

– Я же сказала: наш край.

– От кого?

– Разве ты не знаешь, что было нашествие, чудак? Всех поубивали. Микробами. Почти всех. Когда вымрут остатки, они и придут.

– Кто – они?

– Кто-кто. Агрессоры. Завоеватели. Цээр-у, снюхавшиеся с пришельцами. Они специально в своих секретных лабораториях нарастили ентих мокробов, чтоб на нашу Расею проклятие наслать. А потом придут – и завладеют нашими недрами.

– И ты будешь с ними воевать?

– А то.

– Я тоже когда-то играл в войнушку. Когда было с кем. Но это была игра. И очень давно. А у тебя, кажется, не игра.

– Уж не до игр, когда народонаселение истреблено. Одни только мы остались. Последние из... этих... магикян. А что такое – этот твой секрет колокольный?

– Я умею отливать колокола. Кстати, правильные колокола способны отгонять всю нечистую силу. За счет вибрации, это научный факт.

– И пришельцев?

– Даже микробов.

– Если это так, твое селение защищено.

– Все хуже. Сработал закон сапожников без сапог. В нашей колокололитейной деревне в трудную годину колоколов не оказалось. Все отливали по заказам. И кстати: куда делись колокола с колокольни в твоем селе?

– О-о-о... все случилось в эпоху, когда меня еще не было. Расея вновь воевала – у нас же воинственная страна – колокола сбросили и перелили на пушки.

– Надо же! Значит, где-то есть пушколитейная деревня.

– Думаю, скорее была.

Мальчик вспомнил ржавый шар в руке Царя. Похоже, это пушечное ядро. Воительница вдруг, переменивши тон, разоткровенничалась:

– А меня были дети. Две девочки и два мальчика. Священник говорил, их забрал Господь и ТАМ им хорошо. Но я не верила.

– Разве этому можно не верить...

– Человек, служивший в церкви и выступавший посредником между нами, мирянами, и Богом, нам, матерям, говорил, что наши дети попадают на небеса и там им хорошо. Это нас успокаивало. Потом у священника тоже умерли дети – и он горевал. Когда помер и посредник, некому стало нас утешать. И я поняла, что мои дети просто сгнили в земле. Священник собирал деньги – на новые колокола, на восстановление храма. Но всё... всё пропало.

– Странно. Я уже сегодня слышал, что Бога нет. От одного хорошего человека. Правда он сумасшедший.

– Да. Я знаю. В некоторых деревнях еще остаются двинувшиеся рассудком. Но им недолго осталось. Тоже сгниют.

– Ты горюешь по своим детям.

– А как иначе. Они же плоть от плоти моей. Кровинушки.

– А я по своим родителям не горюю. Потому что папка... впрочем, это неважно. Уже ничего не вернешь.

– Вот это ты угадал. Но мы еще повоюем!

– Так ты не рассказала: где караганда?

– В ман... короче, очень далеко. Всю жизнь будешь идти – не найдешь.

– Жаль.

– Не то слово. Здешний храм, кстати, назывался "Умягчение злых сердец". В честь образа Богородицы, которому молились о победе добра над гневом. Тот образ до сих пор в храме. Я пробовала молиться, но оказалось, молитв не знаю. Вот.

– А я – знаю.

– Хочешь, нашу Богородицу покажу? Ты там молитвы почитаешь. Может, Богородица потому и не умягчает мое сердце, что никто не молится.

– Я тебя научу молитвам. Только давай завтра. Я так устал.

– Хорошо. Отдохни, малыш...

Мальчик пристроился на лавке, положив голову на ляжку воительницы. Та, поглаживая ребенка шершавой ладонью по голове, затянула печальную песню.

Мальчик уже стал было окунаться в сладкий сон, но вдруг ему вспомнилась коза Дульсинея, оставленная на самопрокорм. Уж не прокормились ли ей волки? Он представил себе косточки, разбросанные по поляне. Вздрогнул. И провалился в пустоту…

Ах, да! Забыл сказать. Одну из граней секрета колокольного знаю и я. Вся соль в дерьме. Это не шутка. В глину для прочности колокольной формы надо добавлять дерьмеца, точнее – навоз домашних животных, предпочтительно козьи горошки. Навоз не только предотвращает растрескивание, но и передает металлу колокола некую таинственную энергию.

Животное поедает растения, тянущее соки из Земли-Матушки. Перемещаясь по желудочно-кишечному тракту дерьмомасса насыщается особенной витальностью от живого организма. Современная наука еще не открыла данный вид энергии, а посему пока еще действует принцип веры.

Мальчик видел, как колокололитейные мастера любовно собирают козьи катушки. Пацанчик мотал на свой пока еще не выросший ус. Так что ребенок не лгал, рассказывая о том, что дескать известен ему секрет колокольный.

А посему обращаюсь и к колокололитейным мастерам, и к литераторам, да и ко всем творческим людям: не брезгуйте дерьмом! Аминь. И старинная русская поговорка о том, что де сначала надо разобраться в дерьме (ну, понять, почему корова лепешкой а коза горошком), и только потом уже решаться лезть в высшие эмпиреи, все еще актуальна.

Ну, а ежели вас воротит от навозной темы, вы просто нЕжили в деревне.