Текст книги "Карта русского неба"
Автор книги: Геннадий Михеев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 31 страниц)
Моя путиноидная нить оборвалась слишком быстро. Однажды темным утром со всех сторон поселения стала доноситься беспорядочная стрельба. Степан Степаныч остался невозмутим: сам вооружился калашом и маузером, мне же выдал охотничий винчестер, приказав занять позицию у кухонного окна. В полумраке я видел мятущиеся тени и думал: неужто и впрямь по ним придется палить? Степан Степаныч меня подбодрил:
– Не ссы, отобьемся, Григорий!
И старик лукаво подмигнул. Я глупо улыбнулся в ответ, изобразив мину в стиле: «Степаныч, все будет чики-чики!» Старик оставил меня в покое. И что-то меня переклинило. Отворив створку, я выскочил наружу – и без винчестера, зато с полотенцем в руке направился к мрачным людям. Я думал, Степаныч меня пристрелит, но этого не случилось. Я полагал, меня прибьют одержимые, но и они этого не сделали. Спасибо ангелу, который не поторопился меня похоронить. Старик даже не проклял меня из своего укрытия. Полагаю, я его здорово подставил, ибо злодеи скорее всего пролезли в кухонное окно. Но мне Степаныча не жалко.
...Мне пришлось пройти сквозь несколько проверочных сит – надо было доказать, что я не засланный казачок. Но как я мог объяснить спонтанность своего поступка, ежели я и сам толком не понял, зачем убег от основательного Степана Степаныча?! Да, он вовсе не агнец, но и не демон. Просто, стремный человечек с обрубленными понтами, что, наверное, крайне болезненно. Впрочем, это я сейчас пытаюсь оправдываться.
Опять наговоры: никакие они не «одержимые», а просто державники, рыцари ветров. И, кстати, андроиды с путиноидами книг не читают, а державники – очень даже. Чаадаев, Федоров, Бердяев, Зиновьев... Десятки русских авторов, философов и сочинителей, которых они еще и обсуждают на офицерских собраниях. Русская мысль здесь штудируется до дыр. Они убеждены в том, что спасают нашу культуру. Видимо, в этом и заключается их одержимость.
Ихний атаман – товарищ Генерал-Майор. Мне так и не удалось узнать, как его зовут по-человечески. Живут державники в солдатских палатках, по подразделениям. Порядок – что надо, все по уставам внутренней и караульной служб. Четкие, короче, пацаны. Очень скоро я был удивлен, открыв, что в банде немало священников. Те, правда, уже потеряли благообразный имидж, да и сановниками их даже с натяжкой не назовешь, но из них получаются отменные бойцы, не знающие пощады и снисхождения. Еще бы: про то, что не мир приносит религия, но меч, говорил в свое время один известный духовный деятель.
Державники ведут кочевой образ жизни, а таковой не требует услуг в области жилищно-коммунального хозяйства, земледелия и праздного шатания вообще. Они в перманентном боевом походе, отсюда – непомерный драйв. Эдакий манер существования отразился и на их облике: заострились скулы, сузились глаза, засмуглела кожа – практически монголо-татары.
В банде державников я оказался очень даже кстати, ибо они нуждаются в медиках. Огнестрельные и колото-резаные раны я изначально лечить не обучался, но очень скоро вошел во вкус. По крайней мере, вычищать и зашивать я научился вполне даже себе уверенно, отчего удостоился очень даже уважительного прозвища: Мясник.
Меня стали пускать на офицерские собрания. Раньше я с литературой особо не грешил, из классики осилил разве «Каштанку» и «Муму». А здесь – сложнейшие концЭпции, философия общего дела, идеология евразийства и все такое. Я сидел дуб дубом и размышлял о том, что ежели всю эту духовную энергию перекинуть на что-нибудь действительно полезное, эти головорезы здесь такого бы наворотили!
Товарищ Генерал-майор тоже присутствовал на собраниях, но был немногословен. Изредка, поднимая очередную чарку, он крякал: «Ну, за истину!», «Ну, за вечность!», «Ну, за русских мальчиков», тем самым подводя промежуточный итог и переводя стрелки обсуждения на новую тему. И колесо русской сансары закручивалось вновь, звучали новые мантры, призванные спаять коллектив.
Их девиз прост как сама голая правда: «За веру, царя и отечество!» Отечество их предало, ведь абсолютное большинство бандитов – бывшие кадровые военные расформированных министром Табуреткиным частей. Царя у нас все же нет, если судить по Конституции. А особенной веры я в них приметить так и не успел. Возможно, я глубже бы изучил нетривиальную культуру державников и научился бы получать искреннее удовольствие от книг. Но так случилось, что я стал жертвой буквы «Х». Наш караван пересекся с маршрутом движения аборигенов. Было темно, я дремал, а в моих нартах кроме, собственно, меня находились только медикаменты и медицинские средства. Осознал я, что пошел не тем путем, только к рассвету, когда аборигенский караван, к которому только по им ведомой причине переметнулись мои собаки, ушел далеко на Северо-Восток. Так достоянием туземцев стал целый полевой госпиталь вместе с горе-лекарем.
Меня, после того как шаман, брызжа изо рта пеной, совершил обряд очищения от скверны, попытались женить на ихней красавице. Я сделал вид, что такие вещи мне не интересны (чучмечка действительно была отвратительна) и попросил времени на акклиматизацию. Надо сказать, я уже вполне себе стал похож на северный этнотип: борода у меня еще не растет, глазенки раскоселись, кожа обветрилась. В общем, свой парень. А может, и впрямь мои предки из тундры?
Конечно, если я теперь попадусь в лапы одержимых, они меня разорвут. И некому будет и увещевать о том, что они де сами устроили перекрестью в виде буквы «Х», надо было отогнать дикарей и пристращать. Исправлять что-либо поздно: аборигены пожрали все лекарства, думая, что это дурман. Что характерно, никто не околел, и я не знаю причин крепости их организмов. Ну, разве только покорчились, но промывания желудков возымели действие, отчего мой статус возрос даже в лице шамана.
Меня они нарекли: «Синий кутак», и я не буду уточнять где они это дело подглядели. Меж тем в тундру пришла настоящая весна. Солнышко порой даже шпарило, и воздухе завитал особенный дух растаявшего навоза вперемешку с ароматом пока еще робких трав. Поднимался на крыло гнус, племя гнало оленей в далекую, хорошо обветриваемую долину Спокойствия, где они будут пастись до глубокой осени. Я же задумал побег. Однако возникли обстоятельства: за мной постоянно исподволь наблюдали не менее двух туземцев. Скорее всего мысль свалить была написана на моем челе, и они перестраховывались.
В конце концов, мне удалось реализовать самый коварный из планов. Отправившись на озеро якобы за целебной травой, я перестрелял своих телохранителей. Не до смерти, полагаю (палил в ноги, но одному, кажется, попал в пах). Спасибо одержимым, сделавшим меня Мясником! Окончательно нарушив Клятву Гиппократа, я решительно рванул на Юг. Переход длился немало времени, и в конце концов я достиг леса. О, как мне обрыдла эта бесприютная тундра!
Одно дело – расстреливать с пяти метров людей, другое – охота, коему ремеслу я так и не обучился. Зверье близко не подпускало, и я вновь дошел до предела истощения. Что смешно, я так не и решился убить хотя бы одну из собак, мне их было жалко, пришлось отпустить. Дальше – путь неизвестно куда; у меня нет документов, нет денег, нет ценностей. Нет даже ружья, ибо без патронов оно мне без надобности. Но я держусь тут, как заведовал один еще пока не посаженный в Единороссию сытый чинуша.
Я вот, до чего начинаю допетривать: здесь особая разновидность ГУЛАГа, Земля проклятых. Андроиды, уничтожающие свои личности в шарашке, нечистые на руку начальники в казематах, их безропотные рабы... Мне думается, в Едироноссии у кого из путиноидов есть бабло, имеет право выбрать заточение с удобствами, у кого такового нет – прозябает в землянке. А, впрочем, ровно так же и во всем наем царстве-государстве Расея. Разве только я так до конца и не понял предназначение одержимых...
Сдается мне, я еще счастливчик. Перед вылетом на буровую нас обобрали не запросто так: скорее всего, всех нас ждала каторга, возможно, вечная.
Еще одна загадка: нормальные зеки сидят какой-то срок и живут с надеждой на выход или побег. Ни разу на Земле проклятых я не слышал хотя бы от какой-нибудь скотины, что он де тоскует по дому, родным, любимым. Нет: они порвали с Большой Расеей навсегда! Меня вот, к примеру, в тяжелые минуты поддерживал образ моей Светы, девушки, обещавшей меня дождаться. Впрочем, я ведь, кажется, должен вернуться с баблом.
Наверное, все же мне надо было взвешеннее поступать, когда Фортуна предоставила мне простой выбор: Елец или п....ц.
СКАЗКОВОРОТ
повесть-матрешка
Так есть мгновенья, краткие мгновенья,
Когда, столпясь, все адские мученья
Слетаются на сердце и грызут!
Века печали стоят тех минут…
Михаил Лермонтов
У Эдика Дебрева был родственник, двоюродный брат Вова Громов. А, может, и есть: здесь все туманно. Поскольку Вова на десять лет старше, общего у Эдика с ним немного, практически же – наличествует полнейшее отчуждение. Плюс к тому еще ряд обстоятельств, о которых чуть ниже. Да и как сказать, «был, есть»... пропал без вести, исчез. У нас сие означает: авось жив, небось сгинул, судьбе не раз шепнем: «Накось, выкуси!» (она еще как выкусит и не подавится), а древо жизни все одно зеленеет – тем более что пропасть у нас можно и будучи в физическом поле видимости.
Вначале думали: дело черных риелторов. Вова после того как схоронили его маму, проживал в двушке сам по себе, то и дело попадая в определенные заведения закрытого типа. Могли окрутить и закопать где-нибудь на особо охраняемой природной территории – это же Матушка-Россия, здесь все запросто. Но выяснилось: недвижимость ни на кого не переписана, все чисто и ладно. Вовина родная (и, соответственно, Эдикова двоюродная) сестра Наталья, кстати, старшая, предварительно обследовав все психиатрические и прочие закрытые заведения, а так же морги, включила механизм наследования. Эдику же было дозволено забрать все, что ему заблагорассудится, из имущества горемычного братика.
Эдик Вову знал скверно. Когда Эдик был еще подростком, он впервые в жизни попробовал спиртное на свадьбе двоюродного брата, отчего весь вечер идиотически смеялся, будто обкурился анаши. Яркое, в общем, детское впечатление, не слабее первого сексуального поцелуя, а сияющий вид высоких, стройных, завидных молодоженов вселял веру в существование счастья на этой Земле. Очень скоро брак распался, что нешуточно подкосило до того гладкую Вовину судьбу. До момента замужестволожства он числился талантливым и перспективным, даже в институт поступил, а после – стал... как бы выразиться-то... короче, крышу снесло.
То есть, стал Вова клиентом различных психиатрических заведений, проходя там курсы после очередного приступа неведомой душевной болезни. Выяснилось, что душевнобольным был и Вовин отец (у Наташи на удачу папа другой). Поскольку жилище Громовых в другом конце немаленького города, встречались редко, только на значимых родовых юбилеях. Перекидывались какими-то словами, и всегда Эдик чувствовал себя в присутствии Вовы весьма неуютно.
Однажды случился инцидент, окончательно поставивший препон в Эдиковых отношениях с братиком, который ничем не заслужил уважительного к себе обращения «Владимир». Вова принялся посредством телефона терроризировать Эдикову мать, кляня ее: почему де та не призналась, что она и есть его родная мать. А от своей мамы родственник в грубой форме отрекся. Фантазия такая на человека нашла; Эдик же в ту пору был школьником и не знал, как отвадить неадеквата. Кончилось тем, что Вова отправился к каким-то дальним родственникам по отцовой линии в Саратов с целью открыть истину о своем «подлинном» происхождении. Парня сняли с поезда и отправили в долгое странствие по дурдомам.
Жизнь Вовы шла в параллельном мире. По всей видимости, мать (не Эдикина, конечно, а Вовина и Натальина) здорово избаловала младшее чадо; до конца его лелеяла и вскармливала как малое дитя, стоически терпя чадовы причуды. За что и пострадала, умерев от очередного инфаркта. Наталья упорно пыталась приживить заупыревшего Вову на своей даче, приспособленной для круглогодичного существования – тем самым она хотела вывести человека из депрессии и заставить пить положенные таблетки – но заканчивалось всегда каким-нибудь отвратительным скандалом.
Время от времени Вова Эдику звонил. Эдик поддакивал, а Вова нес всякую пургу, в основном – о книгах. Бзик у него такой был: библиомания. Да может это и хорошо, ибо собирательство литературы тоже своего рода сублимация. Но в данном случае книги что-то не помогли. В роду же сложился четкий стереотип: увлечение литературой влечет за собой клинические последствия. Однажды Эдик дома читал книгу по психологии, и это увидела его мать. Образования у нее немного, разницы между психологией и психиатрией она не наблюдала, а посему не то, чтобы перепугалась, а изобразила гримасу отчаянного фатализма. Эдик тоже одно время покупал книжки, и сей факт вполне закономерно определил к нему со стороны родни напряженное отношение, которое кратко можно выразить в формуле: «И этот – туда же». После – исправился, занялся карьерой, отчего обрел репутацию самого удачливого представителя рода. Впрочем, и Эдика побаиваются ТОЖЕ: книжки свое черное дело таки свершили.
Вовина пропажа подарила облегчение. Свою мать он во гроб вогнал, а теперь приступил к изживанию сестры, выедать мозг он умел изрядно. Эдик не знает всех тонкостей отношений в родственной семье, но многое говорило за то, что бремя больнотерпения полным весом навалилось на Наталью.
Короче, очутился Эдик в Вовиной берлоге. Сразу рванулся открывать окна, дабы проветрить помещение. Вова – курильщик вулканического типа; за несколько месяцев отсутствия хозяина табачный перегар не испарился. Каждая вещь провоняла табачищем – и в особенности книги, которые громоздились прямо на полу. Собственно, кроме них в двух комнатах ничего почти и не было, кухня же напоминала тараканобомжатник. Если здесь и делать ремонт – надо выскребывать даже штукатурку и все выбрасывать в сверхплотных полиэтиленовых мешках.
Литература в каземате скопилась совершенно разного толка: от Платона и Вольтера до Чейза и Акунина. Похоже, братик был всеяден. Отдельными стопами стояли альбомы художников, но попытка открыть первый же (Брейгель) привела к тому, что Эдик брезгливо отбросил фолиант. Оказывается, бумага – прекрасный сорбент для табачного дыма.
Эдик ниже среднего роста, Вова же – натуральный богатырь. Вот никакая зараза мужика не брала! Похоже, если Бог чем-то одаривает, приходиться мириться и с фактами отбирания иных качеств. Эдик, например, придерживается относительно здорового образа жизни, а болячки преследуют всю жизнь.
Ну, что отсюда можно взять... Эдик подошел к письменному столу, на нем тоже стопка книг. Припомнил: года два назад Вова звонил, спрашивал, куда можно бы книжки сдать. Как говорила сестра, у него вроде бы появилась какая-то женщина, приезжая с Украины, и все боялись, что окрутит, квартиру отымет и сгубит. Женщине жестко намекнули: Вова ущербен по психической линии, ежели что – все сделки будут аннулированы. Та божилась, что не в этом де дело, просто, это возможность нахаляву пожить. Между тем Вова загулял на широкую свою ногу, а на инвалидскую пенсию широты не разножишь, вот и добрался до самого своего святого. А что Эдик мог посоветовать? Книги сейчас – макулатура, никакая сволочь задорого их не купит. Значит, не слил свою библиотеку брательник... А вот хохлушка таки слилась. Здесь теперь даже намека нет на присутствие женщины! Вот забавно... и как она все это вынесла? На всякий случай Натальин муж замочек-то поменял.
Настольные книги Эдик брезгливо составил на пол, даже не удосужившись глянуть, о чем они. Внутренность письменного стола – частная, можно сказать, интимная территория, посему Эдик действовал с ощущением воровства, заранее ожидая встретить какое-нибудь непотребство.
Поговаривали, Вова свою бывшую жену любил в прямом смысле безумно и исключительно – так бывает у всех абсолютных эгоистов. Злые языки верещали, что Вовина недолгая половиночка, которую Эдик запомнил Снежной Королевой в подвенечном платье, сама виновата, начав откровенно изменять уже в медовый месяц. Да и замуж она вышла уже беременной, нагуляв грех от любовника-начальника. Но это ж родовой наговор, оправдывающий своего сукиного сына. Зато после Вова отомстил жестоко, превратившись в кошмар Снежной Королевы.
Эдик решительно отворил верхний ящик. И тут – как шилом в голову: «ЭДУАРДУ ПАВЛОВИЧУ ДЕБРЕВУ».
Листок, сложенный вчетверо. Начертано красным, жирно. Эдик раскрыл послание, нервически попытался въехать в смысл написанного синим, от руки. Эдик не знает Вовиного почерка, а здесь – четкие буковки, как на прописи первоклассника. Какие-то заумные слова: «эмпиреях... удосужится... нетривиальный». Интеллигенция хренова, библиоманьяк.
Нет, решил Эдик, лучше уж после прочту. Попытался обследовать другие ящики, но мысли в кучку не собирались, взор не в силах был сконцентрироваться не деталях. Решил выйти во двор, проветрить мозги. Оседлал скамейку на детской площадке, снова развернул листок. Наконец буквы стали обретать смысл:
«Здравствуй, брат. Наконец ты добрался, чему я рад. Не гадай, где я, не вернусь уж точно, а встретимся в иных эмпиреях...»
Стоп, сказал себе Эдик, а почему Наташа, ее муж, сын – не обследовали стол? Это ж улика, человек-то – пропал! Набрал номер двоюродной сестры.
– Да.
– Привет. – С Наташей у Эдика неплохие отношения, хотя и не дружеские.
– Ну, что...
– Вы вообще в письменный стол заглядывали?
– А что там?! – Эдик явно затревожил-заинтриговал Наталью.
– Так заглядывали...
– Конечно. Все осмотрели. И участковый даже лазил. Так что...
– Писем никаких не видели? Или записок...
– Более того. Не только в ящиках перерыли, но и книги перелистали. Как раз записку искали.
– Ну, и...
– Что – ну?! Эдик, не крути, говори уж прямо: что нашел?!
– Ничего. Особенного ничего. – Эдик решил солгать. – Просто, перед тем как самому заглянуть, тебя хотел спросить.
– Что-то ты недоговариваешь.
– Ты – тоже. Все. Пока. До связи.
– Нет... ты... скажи. А?
– Наташ. Все нормально. А книги не возьму. Воняют. И никто не возьмет. Пусть твои мужики на помойку несут.
– Так и знала...
– Я тоже знал, что ты знаешь. Отбой!
Эдик заметил, наконец, что на него волчицами глазеют мамочки резвящихся детей: видимо, разговаривал он на повышенных тонах. Пришлось уйти со двора. Слава остановился прямо на тротуаре и продолжил чтение:
«...в иных эмпиреях. Понятно, что близки мы не были. Да и незачем. Но так сложилось, что кроме тебя содержимое этой флешки никто не удосужится посмотреть...»
Какая еще флешка... никакой компьютерной техники у Вовы вроде бы водилось, человек завис в предыдущей эпохе. Уж не подложил ли кто-то эту писульку намеренно... участковый лазил, Наташины муж с сыном тоже – наверняка. Вот бы найти другие Вовины записи, чтоб сверить почерки... А вдруг пропавший тайком вернулся и сунул письмо, преследуя какую-то только его больному мозгу цель? Хорошо. Ну, что там еще:
«...не удосужится посмотреть... Когда я в последний раз проходил курс в Алексеевке, флешку мне передал один человек. Его звали Артур. Мы с ним много говорили, ибо наши кровати были рядом. Он очень, очень интересный. Артура куда-то увезли, а перед этим еще и пытали. Он, похоже, предполагал, заранее передал мне флешку и попросил спрятать. Говорил, там нечто, что перевернет реальность. Я не знаю, так ли это, но уж больно яркий и нестандартный он был человек, да к тому же сердечно просил сохранить, как он выразился, ради потомков. Я знаю: ты разберешься и сделаешь то, что надо.
Все мои книги теперь – твои. Да я и собирал-то их для тебя. Уверен, что ты благодаря им добьешься всего того, чего по ряду обстоятельств не достиг я.
Искренне любящий тебя твой брат Владимир Афанасьевич Громов».
Эдик, кажется, только сейчас узнал, что у брата было отчество. Возвращаться в квартиру было втройне тягостно, ибо от перегара – даже несмотря на то, что Эдик оставил окна открытыми – аж тошнило.
Вот она: синяя флешка без надписей. А вдруг некто решил наградить Эдика последним прощальным вирусом, имитировав письмо от родственника? Когда шагал лестничными пролетами, некая сила подзуживала бросить флешку, которая так же воняла табачищем, к чёрту в мусоропровод. Сдержало только воображение: пожалеешь, станешь искать таджика–дворника, потом еще копаться в отбросах...
О записке Эдик решил никому не говорить, тем более что по существу – о причине Вовиной пропажи – там ни слова. Хотя... ежели послание составлено – значит, исчезновение как минимум спланировано. Вспомнив, что забыл поискать образцы почерка брата, назад возвращаться не захотел.
Уже в автобусе Эдик мысленно представил себе Вовину тушу, болтающуюся в петле где-то в глубоком лесу. Несколько раз Эдик ездил навестить брата, когда тот совершал очередную ходку в дурдом. Это было давно, в последние годы он практику свиданий бросил, наплевав на тягомотные родственные обязанности. Дома Эдик прежде всего прогнал наследство в антивирусе, который, впрочем, не пикнул. На пространстве в один гигабайт размещался только один текстовой файл под именем «STRAZTSKHA». И снова чертёнок в голове: «Стереть, отформатировать...» Не стер. Перекинул на планшет, чтоб удобнее было, уютно устроился в кресле, начал вникать в текст...
ЖИТИЕ МЯТУЩЕГОСЯ
Прежде чем попытаться втянуть Вас, любезные читатели, в чарующий и пугающий мир, хочу придержать Вас на грешной нашей Земле и познакомить с одним человеком. Его жизнь напоминает мне порхание вкруг костра бабочки, думающей, что Огнь и есть Свет. И без заморочек: именно он является автором бесчудесных сказок, которые здесь будут приведены.
Ничего принципиально нового Платон не изобрел, жанр бытовых сказок тоже не подразумевает чуда ― если таковым не считать связь с нечистой силой. Но даже праведники, превратившие в бессмертное произведение свою персональную жизнь, не являются первопроходцами. Вот что за прелесть эти его сказки: да никакая – разве только драйвовое переложение на современный лад застарелых сюжетов. Надо ему было, что ли, построить медийную карьеру – хотя б при жизни, в информационном пространстве потешил бы свой орган (читайте с двумя вариантами ударения) самолюбия. Нет: человек предпочел кульбиты вкруг огня.
Есть люди, которые выше прочих на голову. Таких в обществе принято уважать. Встречаются и такие, кто выше среднеунылого аж на две головы. Этих в принципе побаиваются, но в общем и целом принимают такими, какие они есть. Гораздо реже вырастают на три головы выше. Вот они – явные изгои, которых то ли жалеют, как и всех уродов, то ли снисходительно терпят как тех же душевнобольных.
Точно так же и с теми, кто на одну-две-три головы ниже. Конечно же, я подразумеваю не только физические габариты. Если в духовном плане один отдельно взятый человек (или цивилизация) может вырасти либо деградировать несколько раз в своей жизни, биология ставит генетический препон, который не преодолеешь даже при посредстве гормонов роста. То есть, каждый из нас на протяжении осмысленного существования рискует вырасти и на три, и даже на четыре головы выше среднего. Имеется в виду конечно же нематериальное бытие. А уменьшаемся мы в этом же плане естественным путем – надо только оставить усилия.
Дылдам и глыбам труднее всего – потому что они добрые. Мелкотня же злая и е... в смысле, едкая. Все диктаторы – ниже на голову, а то и на две ниже усредненного человека. Полагаю, недостаток роста они компенсируют какими-нибудь делами, может быть даже великими. Среди громил плана физического почти не встречаются гиганты мысли; видимо, в крупных телах медленно расходятся нервные импульсы.
Я вот скажу еще за культуру. Антоним холодного – горячее, чистого – грязное, сильного – слабое. А что антоним слова «культура»? Конечно же, дикость (хотя, чаще говорят: «хаос»). Вот взять яблоки... вы любите яблоки так, как любила их Ева (не Браун, а та – библейская)? Полагаю, не все. Есть дикие яблони и окультуренные. То есть, в результате селекции выведены вкусные удобоваримые сорта. Селекционеры веками трудятся ради формирования товарных качеств, за что Господь дарует им долгую жизнь. Если яблоневый сад бросить – он дичает, да к тому же портится паразитами, то есть обретает хаотичные черты. То же самое и садом духовным: любая культура предполагает непредопределенные природными факторами усилия.
То есть, культура невозможна без неких искусственных условий, благодаря которым сорт яблони оставался бы популярен. В этом – суть искусства, причем – всякого. Ревнители культуры стараются хранить традиции, гении же – революционеры. Те из творцов, кто выше более чем на две головы (здесь я подразумеваю духовное измерение), превращаются в изгоев. Для успеха в настоящем надо быть приблизительно на полторы головы выше – тогда тебя не будут жестоко подрезать. Но это еще не гарантия.
Теперь еще выдумали генную инженерию – это когда в ген яблони можно вживить какую-нибудь полезность с непредсказуемыми последствиями. Получается, вся агрокультура не то, чтобы нафиг, а просто меняется сам принцип существования. Наступила иная реальность: в культурный феномен (теперь уже не в сорт яблонь, а в любой, например, сказку) дозволяется впендюрить любую хрень. В спорах с Платоном я настаивал на этом, он же считал, что дозволено – потому что ни одна скотина не вправе запретить экспериментировать с формой и содержанием. С одной стороны, это нарушение принципа искусственного отбора. Если взглянуть на вопрос с иного ракурса, мы получили новое измерение. В искусстве сей принцип получил название «постмодернизм», а ежели по сути – все дозволено потому что боги мертвы.
Есть и глобальная культура человечества, Вернадский именовал ее ноосферой, областью разума. Кто возделыватель? Полагаю, одновременно никто и все – а гипотезу Бога отрицаю, точнее Бог в моем понимании – это наше коллективное бессознательное. Такова моя личная позиция, никому не намерен навязывать. Вот это вечное вольтеровское «так пойдемте же возделывать наш сад!» может произнести каждый из нас ― или промолчать, когда в очередной раз человечество, влекомое подленьким харизматиком, увлеклось какой-нибудь химерой и садоводство забросило. Такие периоды в нашей истории случались не раз. Но бывало, что сады превращали в калокагатичные лагеря особого режима, с повешением еретиков. Тоталитарные режимы взращивают нетривиальные личности – сие касается в том числе и фанатиков свободы.
Так вот... культуру культивируют личности среднего роста – я имею в виду, в творческом измерении. Да, они гнобят тех, кто значительно выше. Но они еще и гасят карликов (духовных), склоняющих нас к одичанию. А в общем и целом наш мир и стоит-то на том, что одни тянут вверх, иные – наоборот, а подавляющая масса, стебаясь туда-сюда, хранит баланс. Это я сейчас пропел оду серости – в том числе и воинствующей...
Когда ты аномалия физическая – сие всем видать. А нематериальная сторона – аспект субъективный. Кто сказал, что «Мастер и Маргарита» – творение гения? И ныне есть множество людей, искренне полагающих, что данный роман – заумная сказочная бурда. И эти, простите, недоумки, совершают подвиги на полях сражений во имя Отечества, задерживают бандитов, летают в Космос, воюют за урожай ради нашего прокорма. Вместе с тем поклонники Булгакова косят от армии, не защищают обиженных, кидают в помойку хлеб.
Здесь совершенно разные плоскости бытия. Если мой Платон и является выдающимся человеком – только для узкого круга лиц, возможно, только лишь меня. Но для Вселенной неважно, один человек знает тебя как Автора или миллион: в глобальном масштабе эти величины все равно ничтожны. Должно пройти немало времени, прежде чем свершится справедливость, и Платоново имя либо взрастет в наших очах, либо так и останется пустотой...
...Вот йокарный ты философский бабай! – Эдик выругался вслух. В этот момент позвонила Наталья:
– Эдька, ты ведь что-то нашел?
– А ты? – Парировал Эдик нервический выпад двоюродной сестры.
– Так говори же...
– Что говорить?
– Колись – наверное, Вовин дневник. Или...
– Он вел дневник?
– Откуда мне... да путай меня своими вопросами. Ты что-то нашел.
– Да.
– Я знала... – Тяжкий вздох в трубку. Эдик держал паузу. – Ну, не издевайся. Итак...
– Короче, там была... порнушка. Я ее выкинул. Всё.
– Все?! А дневник...
– А дневника не было. Пасиб, Натусь, за возможность, мне там больше ничего не нужно...
Нажав отбой, Эдик некоторое время зависал в паузе. После, попив чайку (ну, не пузырь же шампанского откупоривать) вернулся к чтиву.
...Платон Потапов физического росту ниже среднего на голову, отчего, видимо, и злее устоявшейся в нашем обществе гадостнодобродетельной нормы. Родился и вырос он на пустынных холмах Средней Азии, и первая часть его взрослой жизни была аграрной. То был своеобразный советский рай, в котором все люди говорили на едином языке и строили нечто понятное для каждого богочеловека.
Люди пришли – и на пустынных холмах выстроили преуспевающий совхоз. В «котле наций» культурный тон задавали сосланные поволжские немцы, которые подняли планку видимого порядка настолько, что все дворы утопали в цветах и никто не смел не то что сорить, а даже окурки наземь кидать, ибо это считалось верхом бескультурья и общественно порицалось. Так же в совхозе не воровали и не хапужничали, короче, жили праведно, да еще и возводили палаты каменны.
Платон – сын русского скотника с Брянщины и мордовской доярки-пензячки. Крестьянская, короче, жилка. В поселке уважался всякий труд, никто черной костью не считался; больше платили не административно-хозяйственным служащим, а работягам. Платон, окончив в райцентре ПТУ, стал механизатором. Взрыхлял и боронил холмы он четыре посевных и три уборочных страды. Так бы и хлеборобничал, но однажды пришла на холмы некая сила, которая породила рознь между представителями племен, вспомнивших о национальной идентичности и подзабыв русскую речь.
К тому времени Платон уже женился. Его первая жена – казашка; впрочем, сказочникам верить надо приблизительно как ежам. Во все времена обновление кровей идет на пользу обществу, сие был известно даже вавилонянам (тем самым, которые согласно сказкам хотели покорить небо при посредстве архитектуры). Дочь Платонова родилась как раз в эпоху, когда казахи заявили права на свою исключительность и принялись устанавливать новые порядки.
Платон уже тогда имел весьма странное для того (позитивного) общества увлечение: собирал фольклор народов. Он слушал сказки разных племен и никак не мог понять: почему, согласно всем без исключения традициям, когда герой сказки заходит в тупик, он обязательно прибегает к помощи волшебной силы? Ведь программа Коммунистической Партии говорит об ином: чудо – все, что мы творим своими руками. Разве не является совершенным чудом сама Жизнь? А Разум – не величайшее ли из чудес? Да и само преображение пустынных холмов – тоже волшебство. Кстати, свою казашку Платон нашел в библиотеке: она тоже одно время любила книжки читать. А дочку они назвали Весняной – потому что родилась весной. Боюсь, повзрослев, Весняна Платоновна не поблагодарила родителей за свои имя и отчество. Характер у Платона на самом деле взрывчатый. Однажды он окончательно разругался с родней жены, подрался с ее братом, а супружница на требование покинуть вместе с законным мужем помещение ответила категорическим предательством.
